Истязание и вожделение

Down, down,

Buried beneath…

      Быть может, единовластие было плохим решением? Он задумался об этом позже. Намного позже. Одинокими холодными вечерами было скучно. Ничего делать не хотелось. Говорить было не о чем и не с кем. Конечно, его семья не была идеальной. Множество споров, ссор. Очередная стычка повела за собой глубокий и окончательный разрыв.       Нариндер не помнит, какие тогда цели преследовал, какие мысли доказывал. Это все было так давно, так смутно. Он помнит, что тогда его не поняли. Не понимали всегда. Они были ему родными, но такими далекими в плане мышления. Не глупы, нет. Просто поддерживали иные ценности в силу своей сущности. Возможно, тогда именно ему, Нариндеру, стоило прогнуться? Именно ему нужно было остановиться и замолчать? Может, именно он был слишком напористым и пылким, а остальные лишь пытались обуздать и успокоить?       Сейчас уже непонятно. Сейчас уже поздно. Не осталось родных, не осталось семьи. Он доказал, но кому? Что он доказал? Ценой пролитых крови и слез; ценой ран, ссадин, боли. Им было больно, они трепетали. Нариндер лишь наблюдал. Поначалу радовался, ликовал. Чувствовал скорую победу. А сейчас эта победа и даром ему не сдалась. Лишь бы вернуть все, что было когда-то так дорого и нужно.       Это люди зовут…       …сожалением?       …сокрушением?       …смирением?       Людские чувства были чужды ему. Бог раскаивается. Сам Смерть гложет себя переживаниями и размышлениями. Глядит на свои руки, сжимает в кулаки. Бьется сам с собой, со своими тщеславием, мстительностью, ревностью, обидчивостью.

Down, down,

Make me believe

I want you to

show me I’m alive,

Show me I'm alive…

      Тихое «прости» ветер срывает с губ и уносит куда-то далеко. Туда, где никто извинений не услышит. Перед кем он, собственно, извиняется? Перед братьями и сестрой? Их уже нет. Убиты. Жестоко и грубо. Под своим черствым сердцем Нариндер чувствует души троих — Лешего, Хекат и Калламара. Четвертой души не чувствует. Ламберт не смог убить Епископа Войны? Просто ранил и разрубил цепь, чтобы освободить Смерть? Возможно. Только вот сам божок в этом не признается. Молчит, мило улыбается, качает головой. Какая разница, жив или мертв, если конечной целью было освобождение? Смерть свободен. Только себя он чувствует как-то скованно…       «Иногда мне хочется увидеть их…» — говорит так смято и тихо. Боится, что его услышат. Боится, что его осудят. Он ходит по пустому храму и кроме собственных шагов не слышит более. А хотелось бы услышать их голос. Его голос.       «Да, они вредные, упертые… шли на поводу своих желаний… они жестоки и грубы…» — пытается очернить, пытается оскорбить. О мертвых либо хорошо, либо никак, но Нариндер врет сам себе, приписывая родным неприятные черты. Они такими не были. Вернее, не всегда. Доля жестокости и грубости в них была. Но со своей работой они справлялись. Справляется ли сейчас Смерть? Нет. Ламберт, конечно, помогает ему. Его милый проповедник, ручная овечка; его голос и правая рука.       Но иногда даже он, Ламберт, — ныне самый близкий и самый дорогой — не способен успокоить и утешить его. Он не греет так сильно, как грели родные. Его смех не такой. Его улыбка другая. У него нет привычки говорить правду в лоб, как говорила Хекат. Он не следит так внимательно, как делал это Леший. Не умеет пылко рассказывать, как рассказывал Калламар. У него нет строгости во взгляде и излишней серьезности, что были присущи Шамуре.       Нет, нет, этого всего нет! Ламб иной, другой… хороший, очаровательный, чудесный, прекрасный. Его мимика, его фигура, его жесты и речь. Но это все не то. В нем Нариндер старается увидеть черты своих родных, которых, конечно, не видит, оттого расстраивается.       — Опять страдаете? — как-то так бездумно бросил Ламберт. Его слова не были упреком или подколом. Он спросил легко и нежно, улыбнулся задумчиво, сладко прищурился. Божок был таким всегда. Игривым, любознательным, с виду наивным, в действительности весьма серьезным и исполнительным. В нем Смерть мимолетно мог заметить черты Шамуры, в то время как сам Война в Ламберте замечал именно Нариндера.       На одной руке Ламб держал поднос с двумя чашками, сахарницей, медом, какими-то конфетами. Во второй руке небольшой фарфоровый чайник. Жнец звал его. Просил чаю. И вот сейчас этот чай ставится ему под нос, мол, бери и наливай сколько нужно.       — Страдаю? С чего бы? — Нариндер услышал не сразу. Он что-то еще думал, мысленно взвешивал, а потом опомнился и улыбнулся. Заскалился, заухмылялся. Улыбаться куда легче, нежели показывать истинные эмоции.       — Не знаю. Вы так задумчивы в последнее время, — лишь дернул плечами, а после статно выпрямился. Кто знал, что в этом маленьком, на вид хрупком и нежном человеке, столько силы. Кто мог подумать, что эта сила принесет столько страданий.       — Быть может. Думаю о правлении, о делах. Столько нужно изменить, столько переделать, — и он старается говорить о работе, о царствовании, о вере, о верующих. О себе не говорит. Не разобрался, что сказать. Но Ламберт все несказанное замечает и будто бы слышит. Его задумчивая улыбка принимает какой-то грустный, снисходительный оттенок. Шамура улыбался так же. Задумчиво, грустно, снисходительно. Он складывал руки за спиной, стоял прямо, подбородок держал гордо. Был высок, ходил быстро. Казался холодным и недоступным. Но на себе Нариндер ощутил, каким горячим он может быть.       Ламберт такой же горячий? Еще не испробовал. Закрывает глаза, обрывает себя и свои мысли. Как можно смотреть на одного, а думать о ком-то другом, причем, скорее всего, неживом? Корит себя за такие сравнения.       Улыбка Ламберта приобретает какую-то игривость вместо грусти и сдержанности. Более эта ухмылка не походит на улыбку Шамуры. И Нариндер перестает сравнивать, отпивает большой глоток горячего чая. Обжигает горло. Отрезвляет.       Они общаются. Порой ответы Смерти звучат нескладно и не подходят под вопросы Ламберта. Тот меняет формулировку, старается докопаться до сути. Иногда даже получается. Но любые вопросы о Хаосе, Голоде, Болезни и, особенно, Войне, остаются нагло проигнорированными. Ламб решает, что стоит оставить эту тему. Им никогда не удавалось поговорить об этом без увиливания.       — Может ли Смерть воскресить умершего? — внезапно спрашивает. Нариндер улыбается. Конечно может. Они ведь вместе воскрешали.       — А если умер давно? — продолжает проповедник. Нариндер улыбается сильнее. И таким они занимались, разве пророк не помнит?       — А если от тела умершего ничего не осталось? Ни костей, ни души, — и после такого Смерть отводит взгляд, но неизменно улыбается. Так он еще не пробовал. Нужно, чтобы хоть что-то осталось от человека. Чтобы было, что воскрешать. А если ничего нет, то и взяться не за что.       — Предлагаешь попробовать? — мурлычет сквозь яркую улыбку.       — Предлагаю, да. Только я пока не придумал, кого можно воскресить, — дергает плечами, ногу на ногу складывает… Епископ Смерти пытается прочесть его мысли, но вместо внятных слов натыкается на эфемерный туман. Нет, так просто пророк не расскажет о своих идеях.       Минута молчания. Вторая. Третья. Они молчат, пьют чай, глядят то в стол, то в стены. Поставив небольшую белую фарфоровую чашку на блюдце, затем на стол, Ламберт устало вздыхает. Ему пора. Паства ждет. Придя к власти, Нариндер забрал у него лишь половину обязательств. Не стал полностью смещать, лишь отнял корону и часть своей силы. Если возьмет все, то точно не справится.       — С вами было приятно посидеть. Но сейчас я вынужден покинуть вас. Да и вы, кажется, чем-то были заняты до меня. Не буду отвлекать более, — поднимается со своего места, собирается уйти. Нариндер поднимает руку, хочет схватить, остановить. Как когда-то останавливал Хекат. Как когда-то останавливал Лешего и Шамуру. А Калламара и вовсе не надо было останавливать. Он не уходил. Говорил, говорил, а слушать было так приятно и интересно. Но Ламберта он не останавливает. Поправляет его воротник, желает удачи, прощается и отпускает. Язык не повернулся попросить остаться.

***

      В каждом из них было что-то особенное. Что-то, что не удается заметить в других. Открытость, решительность, любознательность, строгость. Да, погорячился. Да, может вернуть. Но что тогда он доказал? Кому сделал плохо, а кому хорошо? Какой мотив преследовал, зачем сначала убивал, а после воскрешал? Это так глупо. Так непрактично, непродуманно. Поэтому Нариндер никого не пытается вернуть к жизни. Убеждает себя, что это лишнее и ненужное. Что справится без них, без их советов, без их взгляда и касаний. Без них. Без него.       Сколько невысказанных слов, сколько ненаписанных писем. Они, кажется, никогда не могли поговорить друг с другом честно. Что-то утаивали друг от друга. В чем-то винили других или, того хуже, себя. Их статус, их образ не позволяли быть откровенными. И этой откровенности так не хватало. Ламберт ведь тоже о чем-то старательно молчит. Смерть видит. Смерть чувствует. Он ощущает себя в который раз обманутым и оскорбленным, обделенным и обиженным. Все обманывали его? Он обманывал всех? Так часто думает об этом, что теряется в воспоминаниях.       И все же было в них что-то особенное. Что-то, из-за чего Нариндер прощает и кается. И очень хочет, чтобы его тоже простили, только прощения просить не у кого.

***

      Он всегда был чем-то занят. Что-то писал, читал, считал. Его почерк был таким отвратительным и непонятным. Нечитабельным. Угловатым и отчасти нервным. Он писал так много, что уже не старался выводить буквы. Только ему удавалось разобрать свои тексты, никому более. Вот и сейчас при свете синих свечей он что-то пишет. Быстро и вдумчиво. За столом сидит прямо, плечи расправлены, подбородок гордо поднят, а взгляд опущен на пергамент. В комнате холодно и очень тихо. Лишь свечи трещат, лишь перьевая ручка царапает бумагу.       — Еще долго? — Нариндер подходит со спины. Тихо и плавно. Война много раз просил его не подкрадываться сзади. Говорил, что может отреагировать и в качестве защиты ударить. Но каждый раз, когда жнец подходил к нему со спины, он не разворачивался и не бил. Даже не вздрагивал. Лишь откладывал ручку и молча поворачивал голову в сторону гостя.       — Думаю, да. А вы куда-то торопитесь? — спрашивает спокойно. Кто захочет, тот услышит даже шепот. Вот и сейчас он почти шепчет. Но для Нариндера это звучит громко.       — Тороплюсь быть ближе к тебе. Мы так давно не виделись, — он тоже шепчет. Знает, что его услышат. Сейчас не хочется быть громким. Не хочется лишний раз нарушать эту уютную тишину.       — Давно? Прошло лишь несколько месяцев с последней встречи? — Война удивленно вздергивает бровь. Смерть этого не видит, но чувствует. Они так давно знакомы, так близки, что угадать чужие эмоции уже не сложно.       — Целых несколько месяцев, — поправляет Епископ Смерти. Мурлычет нежно и свои теплые ладони укладывает на чужие напряженные холодные плечи. Поглаживает, массирует. Старается расслабить и отвлечь от работы, перетянуть все внимание на себя любимого.       — Не так долго в сравнении с нашим возрастом, — усмехается, отвлекается. Спокойный голос Шамуры подкупил. Говорил он строго и четко, вместе с тем ласково, влюбленно.       Выгибается под чужими руками, позволяет прижаться к себе, обнять, обвить руками грудь. Нариндер жмется грудью к его спине. Такой улыбчивый и радостный. Носом тычется в чужую шею, сокрытую противным стоячим воротником сутаны. Хочет коснуться губами бледной кожи, но сдерживается. Играется. Ладони прижимает к чужой груди, к самому сердцу. Чувствует четкий пульс, улыбается сильнее.       — Предлагаешь ждать тебя годами? — язвит. Губами прижимается к линии челюсти. Оставляет пару невесомых поцелуев и отдаляется. Мудрость забывает, что что-то там писал. Он откладывает перьевую ручку, устало и расслабленно прикрывает глаза и отчего-то все еще старается быть недоступным и неприкосновенным, хотя ему так нравятся касания, поцелуи и шепот.       — А вы сможете? — шутит. Поверх чужих рук укладывает свои. Не отталкивает, а сильнее прижимает. Поворачивает голову в сторону, встречается взглядом с чужими алыми пылающими глазами. Красивыми и яркими. Прищуренными, насмешливыми.       — Нет, — строго отрезает, но сладко улыбается.       — И ты не сможешь, — его утверждение не оспаривают. Они оба не смогут ждать друг друга годами. Устанут.       — Поэтому прекращай быть недотрогой. Встань и обними меня, — просьба, что звучит подобно приказу. И его обнимают. Крепко, сильно, горячо. Одна ладонь властно ложится на талию, вторая давит куда-то между лопаток и заставляет выгнуться. И Смерть, конечно, выгибается ему навстречу. Глядит в холодные фиолетовые глаза, ухмыляется.       «А разве нам позволено?» — когда-то так неуверенно спрашивал Нариндер. Он нервно сплетал свои пальцы с чужими и очень боялся, что их кто-то увидит. Шамура улыбался снисходительно и отрицательно качал головой. «Нет, не позволено». Сильным мира сего не позволено любить друг друга. Столь нежное трепетное чувство для них считается грязным и недоступным. Но кто их остановит, кто им помешает?       В первый раз они поцеловались боязливо и коротко. Просто коснулись губ друг друга, затем сразу отпрянули, отвернулись. Даже в глаза друг другу не заглянули. А сейчас в теплых крепких объятиях они целуются долго, напористо, но тихо. Руками давят друг другу на поясницу и бока. Не хотят отдаляться, не хотят останавливаться.

Get up, get up!

Fuck!

Never get out!

Never let go!

      Но сегодня за письменным столом сидит Ламберт. Смерть наблюдает за ним украдкой и не спешит подойти ближе. Невольно вспоминает, невольно сравнивает. Зябко обнимает себя и опять сожалеет. Он чувствует три пульсирующих души под сердцем. А четвертой, самой важной и нужной, увы, не ощущает. Как-то так горько, мерзко, холодно.       Если поддастся искушению, если захочет вернуть все на круги своя, то будет вновь наказан и навеки скован. Его не простят, его не послушают. С щемящей жалостью где-то под сердцем он тихо уходит. Ищет. Ищет четвертую душу. «Может, он жив?» — осекается внезапно. Как-то так радостно становится. «Тогда почему не остановил меня? Почему отпустил? Забыл?» — мрачнеет. Чуть позже он в очередной раз расспросит пророка обо всем. Но божок опять не признается. Хотя ему, возможно, попросту не в чем признаваться.

***

      Подобно пауку, он всегда что-то шил, вязал, но чаще всего плел. Белоснежные нити оплетали его длинные изящные пальцы, свисали, путались, а он так невозмутимо и умело сплетал их в причудливый рисунок. Будь то ажурная скатерть, ожерелье, манжеты. Фриволите, макраме, ганутель. Умел все и с головой погружался в этот процесс, а Нариндер сидел рядом и смотрел. Подобное занятие расслабляло обоих. Вот только у Смерти, в отличие от Войны, плести совсем не получилось. Нити противно путались и сплетались в некрасивые узлы, порой рвались или мохрились. Шамура тихо смеялся и показывал заново. Делал все очень медленно, показательно. Каждое действие проговаривал, объяснял. Следил за Нариндером, за его попытками научиться. А Нариндер теорию понимал и знал в совершенстве, но пальцы его отказывались плести эту красоту.       «Кот лапками не сумеет сплести паутину», — фырчал он и забрасывал. А Шамура брал его за руки и утешал. Сжимал и гладил запястья, целовал пальцы, отпускал и искренне говорил, что чуть позже все получится. И потом плел один, позволяя смотреть и восхищаться своими действиями.       А сегодня… Епископа Войны нет. Никто не плетет чудесные шелка. Но сейчас Ламберт… держит в своих аккуратных ручках челнок и плетет так же умело, как Шамура. Так же вдумчиво и осторожно. Белоснежный ажур путается в его руках. «Научи?» — думает робко и неуверенно. Вслух не говорит, не может. Ламберт поднимает голову, отвлекается, затем улыбается.       — Умеете так? — уточняет совершенно беззлобно.       — Научи, — не приказывает — просит. Приподнимает полы сутаны и аккуратно усаживается рядом. И Ламберт учит. Показывает, рассказывает. Объясняет долго, неутомимо. Говорит, как правильно держать, как перекидывать нить, как делать узел. Нариндер это все уже слышал. Улыбается смущенно, но не перебивает. Затем, с позволения Ламберта, пробует сам. Сначала неуверенно, медленно. Боится, что как в первые свои разы ничего не сумеет сделать и лишь запутает нить.       — О, сначала мало у кого получается, — отмахивается Ламб, а после вздергивает тонкую бровь и поджимает аккуратные губки, видя, что у Нариндера все же получается. Не так быстро, как у божонка, не так красиво, как у Мудрости, но получается. Наконец-то понял технологию, оттого с ликующей улыбкой завязал пару узлов.       — Быстро учусь, — шутит Смерть, тактично проглотив то, что пробовал раньше. Пробовал много и никогда не доводил до конца. Он прижал руки к себе, сжал челнок, нити. Отчего-то не захотелось это все отдавать. Эти вещи напоминали о ком-то дорогом и сокровенном. О ком-то, кого он так хотел встретить вновь.       — Я могу взять? Я… попробую что-нибудь сплести… сшить, — пытается оправдаться. Хочет попросить, но не знает, с каких слов начать, ведь обычно он не спрашивал, а приказывал.       — Конечно! — Ламберт не возражает, лишь расплывается в счастливой улыбке. Пылающий взгляд красных ярких глаз; напряженность всего тела и сбитая улыбка. Это так странно видеть.       — Вышивайте на здоровье. Я верю, что получится что-то интересное, — после этих слов Нариндер без стеснения принимает челнок и пытается завязать еще несколько узлов. А потом еще и еще. Его лицо так сосредоточено, что смешно смотреть.       «Я сплету для тебя ожерелье…» — думает он, рассматривая белые нити. «Какое-нибудь витиеватое, но невесомое. Без бисера, без лишних деталей. Ты ведь хотел ожерелье. Сам говорил мне когда-то. Но довязать его, кажется, не сумел. Я помешал тебе, оторвал от работы. А сейчас… я надену на твою шею другое, которое тебе непременно понравится. Осталось только… тебя найти», — мысли бьются в голове. Отвлекается, обращает внимание на проповедника. Тот смотрит беспрерывно и заинтересовано. И на его тонкой шее тоже не хватает ожерелья. «И тебе сплету», — отчего-то кивает сам себе, а после продолжает вязать.

***

      Великолепен. Нариндер упивается им, его красотой, легкостью и податливостью. Он знает, что Ламб на самом деле сильный и непокорный. Осознание того, что именно с ним он такой доступный и безотказный, так согревает. Его изящная фигура. Пророк не похож на искусного война. Слишком мягок, гибок, подобно воску плавящейся свечи. Такой, кажется, даже меч поднять не сумеет. Но Нариндер знает, что тот силен и опасен в бою. Что его нежные руки, сейчас так трепетно лежащие на плечах Смерти, могут сильно бить и ломать. Что его опьяненная улыбка на чудесном нестареющем лице может измениться, превратиться в кровавый оскал. Он знает. Он это видел. Он его таким создал. Ламберт так красиво умещается на его коленях. Так умело прогибается и с интересом следит за руками, что от груди спускаются к бедрам. Позволяет, принимает и не отталкивает. Жнец сжимает его бедра, а потом отпускает, поднимает руки. Вплетается пальцами в его волосы. Мягкие, почти достающие до плеч, отливающие приятным серебристым блеском.       Столько последователей мечтают о нем. В их глазах он харизматичный лидер, сильный защитник, лучший друг. Может выслушать, наставить на пусть истинный. Красив, умен, изворотлив. Немудрено, что его возжелали. Но достался он Смерти. С момента своей первой гибели, с момента заключения сделки. Своей душой отдан лишь ему. Сегодня отдается еще и телом. Только мысли остаются все еще недоступны для контроля. Но даже если бы были доступными… Нариндеру мало. Он вновь старается увидеть в чужом лице иного. Вновь не получается.       Становится тошно, мерзко. Он целует глубоко и больно, стараясь забыться и отвлечься. Ламб задыхается от такого напора, прогибается, сдержано стонет в поцелуй, но не смеет отдалиться. Принимает грубую любовь без остатка и не возмущается. Кажется, ему даже нравится, ведь с каждой секундой он прижимается сильнее.       Губы опухают, глаза слезятся, изящное тело дрожит. Ему не страшно, он не сбегает. Желает. От предвкушения порой забывает дышать и не перестает улыбаться. Солнечный, яркий, желанный. Без сопротивления падает на темные простыни большой постели. Словно кошка прогибается и мурлычет. Манит к себе, облизывается. Нариндер даже на секунду осекается и отпускает все свои переживания. Думает, что эта красота и доступность способны заменить нехватающие ему открытость, решительность, любознательность, строгость.       Ламберт всегда его понимал. Ламберт следовал советам, безукоризненно выполнял приказы. Он пятнал свои нежные руки кровью, этими же руками приносил чашки с ароматным чаем. Разве своими стараниями не заслужил любви? Заслужил. Смерть ловит его запястья, держит над головой. Горячими поцелуями и укусами окропляет все его сахарное, требующее ласки и касаний, тело. На каждое такое действие пророк красиво выгибается, кусает губы, порой разрешает себе стонать или целовать в ответ.       — Я так нуждаюсь в вашей любви… — шепчет сладко куда-то в его шею. И Смерть любит безостановочно, порой срываясь на грубость.       — Я столько ждал… Пока вы думали о других… Но я же лучше? — глубокий поцелуй служит ему ответом. На самом деле Нариндер не хочет об этом думать. Даже сейчас он не сможет ответить, кто лучше, а кто хуже.       — Вообще-то… я думал лишь о тебе и о том, как красиво Алая корона смотрится на твоей голове, — целует его в лоб, усмехается.       — Раз обо мне… — задумчиво щурит притягательные зеленые глаза и сводит к переносице тонкие брови.       — … то отчего же не взяли раньше? Почему я лишь сейчас лежу под вами? — за такие неуместные возражения Смерть сильнее сжимает его запястья. Ламберт глядит как-то так болезненно и грустно, но совсем не виновато. Он отворачивается и прикрывает глаза, всем своим видом показывая, что заслуживает исключительно нежности, а не грубости.       — Ожидание распаляет, — легкомысленно произносит, прижимаясь губами к чужим губам.       — Безусловно, но!.. — возражает Ламберт, отдалившись и хитро заулыбавшись.       — Вы ведь не любите ждать? И я, подобно вам, не люблю, — подначивает, ерзая и приковывая взгляд к своему телу.

_____

      «Amor etiam deos tangit», — когда-то вскользь сказал Шамура. Тихо, едва слышно, но этот урывок фразы надолго въелся в подкорку сознания Нариндера. Они тоже любили друг друга. Осторожно пробовали, доверяли все сильнее. Крепко держались за руки, смотрели то в глаза, то на губы.       «Но это неправильно?» — в который раз спрашивал Нариндер, выражая опасения за подобные близкие отношения.       «Это недопустимо», — поправлял Война и трепетно его обнимал.       «Но правильно. Уж лучше любить, чем сгорать от непринятия», — продолжал серьезно и строго. Вдумчиво и спокойно. От такого тона становилось как-то легче. С Шамурой в принципе было легче. С ним было какое-то странное чувство защищенности. Война оберегал, отстаивал интересы и высказывания. Он не был резким. Скорее, неумолимым и непреклонным, флегматичным в силу возраста и убеждений.       И он любил. Они любили. Трепетно, безостановочно, неторопливо. Они не думали, что что-то может разорвать их связь, оттого без страха отпускали друг друга и ждали очередной встречи.       Когда они виделись последний раз?

_____

      С Ламбертом как-то иначе. Ужасно жарко и ненасытно. Они будто боятся потерять друг друга, отпустить и не увидеть больше. Не так трепетно, оттого грязно и порочно. Больно, быстро, контрастно. Грубость перетекает в щемящую нежность и обратно.       Сбитые вздохи, сдержанные стоны, внезапные сорванные вскрики. Ламб жмурится, вздрагивая всем своим естеством. В который раз просит быть медленнее, в который раз остается проигнорированным. Смерть знает, что им обоим не хочется медленнее. Проникает неприлично глубоко, вызывает табун мурашек по бледной коже, заставляет вскрикнуть. С ним, с Ламбертом, хочется быть именно таким. Его хочется смять в объятиях, сжать до невозможности вздохнуть, вдавить в постель и не отпускать. Хочется поцарапать, хочется покусать.       Такой красивый, мягкий, кажется, хрупкий, на деле стойкий, способный вынести этот темп. На его белой коже великолепно смотрятся многочисленные укусы и засосы. А Нариндеру мало, поэтому оставляет еще несколько, потом ими любуется.       Должны были быть чистыми, милосердными, непорочными. Погрязли в своей аморальности и искаженном чувстве справедливости. Дефектные и неверные, изменившие привычные уставы жизни. Они так красиво смотрятся вместе, дополняя друг друга. Красиво изгибаются, красиво задыхаются, красиво стонут.       Честолюбие к фанатичности.       Алчность к исполнительности.       Цинизм к скептицизму.       Прижимаясь губами к губам, болезненно их кусая, он в который раз вздрагивает, кончает и сжимается. Жмурится и не прекращает удовлетворенно постанывать. Извечно сохранять целибат не вышло. С другой стороны — отдаться Богу — большая честь. Его трепетно опускают на постель, всячески щупая и успокаивающе поглаживая. Такой хорошенький и до ужаса уставший. Жнец гладит его руки, рядом ложится. Обнимает и мурчит, подобно сытому коту. Нужно немного времени, чтобы отдохнуть.       — Хотите остановиться? — уточняет Ламберт, глубоко вздыхая и прижимаясь ближе. Смерть прикидывает, сжимает губы, легко кивает.       — С тебя хватит, — размеренно говорит он. Пророк улыбается и ерзает, вытягивается и целует куда-то в лоб. Так трепетно, нежно, целомудренно. Совсем не так, как целовал мгновениями ранее.       «Не делай так», — хотел бы попросить Нариндер, ведь этим легким жестом пророк опять кого-то напоминает. Но он молчит и закрывает глаза. Целую вечность можно вспоминать другого, но лучше наслаждаться моментами с этим.

***

      А за окном идет дождь. Хотя ему бы больше подошел снег. Ламберт бегает по пастве, возится с каждым нуждающимся, в то время как Нариндер смиренно наблюдает за этим. Быть может, ему бы тоже хотелось выйти? Прогуляться, поиграться. Не позволяет статус. Богу не пристало заниматься таким. Но Ламб же занимается? И другие Епископы тоже занимались. А он какой-то не такой, другой. Опять выделился.       Быстрые ритмичные шаги раздаются где-то в коридоре. Наверное, это пророк, что целенаправленно бежит к Смерти. Только он смеет заходить сюда без страха потревожить, ведь знает, что ничего ему за это не будет.       — Там идет снег! — вскрикивает, распахнув двери зала. Наверное, именно этой фразы Нариндер от него не ожидал.       — И… что? — сумел выдавить из себя лишь это.       — Как что? Снег в мае! Давно я такого не видел, — улыбается искренне, весело. Мокрый и продрогший, но очень радостный.       — Ну так да… Сирень цветет, оттого снег идет, — безразлично дергает плечами, опять отворачиваясь к витражным окнам.       — Тогда уж наоборот. Снег идет, оттого цветет сирень. Но я не об этом. Пойдемте гулять? Нечего просто сидеть! — подходит быстро и легко. За руку берет и тянет в сторону выхода.       — Да куда ж в такую погоду идти?! — вырывается, отходит на пару шагов в сторону. Но Ламберт неумолим. Уж очень ему хочется еще поморозиться, а потом заболеть.       — Как куда? В лес, — сказал это так просто и серьезно, что Нариндер не сразу поверил ему. Но тот был очень уперт и настроен на прогулку по лесу в ужасную погоду.       — В солнечные дни тебе не гуляется… — обреченно выдохнул.       — А вы не зовете. Приходится брать все в свои руки, — хмыкает ехидно и по витиеватым коридорам ведет его прочь из храма. А на улице до ужаса холодно. До ужаса ветрено. Мокрый снег пропитывает темную сутану и мантию, утяжеляет и без того тяжелую слоистую одежду, холодит тело. Нариндер про себя отмечает, что не сумеет долго гулять при такой погоде. Он сильнее кутается в полы мантии, надеясь хотя бы так согреться.       Пророк не дает ему привыкнуть к стуже. Опять хватает и куда-то тянет. Вприпрыжку бежит прочь из паствы, за собой уводя Смерть. Ему, кажется, совсем не холодно, хотя тело явно дрожит. Щеки покраснели от прилива крови, а губы едва заметно посинели.       — В следующий раз я выбираю день для прогулки, — возмущается Нариндер, быстро шагая за ним и стараясь не дрожать. Уж не пристало ему, такому важному и ведущему, из-за холода трястись.       — Как скажете, — лишь плечами дергает и ведет все дальше, дальше. Чаща, замершая и тихая, а не зеленая и шумная, какой была обычно, смотрится удивительно. Ламберт бежит вперед по заросшим тропам и будто что-то ищет.       — Нужно нарвать сирени, — бубнит под нос, но жнец его слышит.       — На кой черт нам эта сирень? — возмущается он, сводя брови к переносице.       — Хочу. Разве что-то мешает мне выполнить сиюминутное желание? — так невинно хлопает глазами.       — Где-то… где-то здесь цветет она. Чувствуете? — по сторонам озирается, но не может заметить ни одного куста. Оттого идет вперед по размокшей дороге и, кажется, совсем не устает, что не скажешь о Смерти, который промок и продрог.       — Если я заболею, то… — говорит обреченно, но его перебивает Ламб.       — То во всем будет виновато цветение сиреневой сирени, — хихикнул только.       — Да разве Боги болеют? — удивленно улыбнулся.       — Еще как болеют!.. И лечить меня будешь ты! — грозится Нариндер. Он смирился с тем, что его против воли куда-то вытащили, вывели, но за это потом отыграется.       — Конечно буду, ведь Болезнь погиб смертью храбрых. Но вместо целебного отвара камелий я буду отпаивать вас шиповником, — хитро улыбнулся и, кажется, завидел куст сирени.       — Какое неуважение с твоей стороны, — устало всхлипывает.       — Ни в коем случае! Все лучшее для вас! — отнекивается, отмахивается. И вот уже стоит у большого куста сирени и думает, какую ветку первой оторвать.       — От нее голова болит… не рви, не надо, — пытается вразумить и остановить. Но Ламберт, отломав первую длинную ветку с несколькими пышными гроздями сиренево-фиолетовой сирени, торжественно-невозмутимо протянул ее жнецу.       — Держите. Сейчас что-нибудь еще найдем, — он, кажется, совсем не слушает чужие причитания и тем более не обращает внимания на снегодождь, что с каждой минутой идет медленнее. Жаль только, что холодный ветер не стихает. Вторая, похожая по размеру, ветка аккуратно вручается в похолодевшие руки Смерти. И третья. И четвертая. Пророк рвет много, видимо, желая собрать массивный букет. И у Нариндера, кажется, уже болит голова от чудесного, но слишком сильного аромата.       — А какие цветы он любил? — спрашивает так ненавязчиво, что жнец даже не сразу понимает, о ком идет речь.       — Кто? — хлопает глазами и пытается собрать ветки в букет.       — Ну… он, — мычит Ламберт и с трудом отрывает какую-то уж очень гибкую ветку. На этом останавливается.       — Да кто?! — непонимающе прищурился. Они еще пару секунд смотрели друг другу в глаза. Ламберт ждал озарения, а Нариндер искренне не понимал, хотя очень пытался. Божок улыбнулся сильнее. Развернулся обратно к кусту сирени и пригляделся. Самую пышную, самую сиреневую, на его взгляд, ветку он отломал и протянул Смерти.       — Подарите это ему. Он любит сирень. Запомните, — в его глазах снисхождение и понимание. Легкий налет грусти и сожаления. Он тянет эту несчастную ветку в сторону Нариндера, а тот наконец-то понимает.       — Откуда ты знаешь, что Война любит сирень? — в голосе недоверие, во взгляде отчуждение.       — Знаю. Он сам сказал когда-то, — безразлично дергает плечами, перенимая букет и оставляя лишь ту странную ветвь.       — Кому сказал? Тебе?! — возмутился. Шамура никогда ничего подобного ему не говорил. Видимо, не доверял. Любил, но не верил, оттого не раскрывался?       — Мне, — и смотрит так спокойно, не договаривая, оттого напрягая.       — И когда вы сумели поговорить? — голову склонил к плечу. Он внимательно и тщательно следил за Ламбертом в момент, когда тот побеждал Епископов. Неужели за этим не сумел уследить?       — Мы много что сумели, — хмыкнул как-то горько, чем сильнее вывел Смерть из себя.       — Но не все ж вам знать. Спать будете плохо, — прижал к себе букет, вдохнул полной грудью и, кажется, расслабился.       — Нет уж, рассказывай! — приказал, схватив его за плечо.       — Нет уж, не расскажу, — глядит бесстыдно и бесстрашно. И ведь ничем ему не пригрозишь, никак не запугаешь. Они в таких близких и равных отношениях, что жнец не знает, на что давить, чтобы заполучить нужную информацию. Грозить умерщвлением? Ламберт не боится умирать. Грозить мучениями? Он примет их с высоко поднятой головой. Да и не хочется его мучить. Уж слишком он дорог.       Решается пойти другим путем. Склоняется к нему и осторожно касается его щек. Взгляд пророка расслабляется. Он уже не сводит брови к переносице, не хмурится, не сжимает губы и не готовится отбивать словесные атаки. Он теплеет. Смерть вглядывается в его изумрудные глаза, стараясь в них найти ответ на свой вопрос. Пытается прочитать мысли, заглянуть в подкорку сознания, но все безуспешно.       Целует плавно и долго. Ламберт сам тянется к нему, сам встает на носочки и, видимо, очень не хочет, чтобы поцелуй заканчивался.       — Я все равно не скажу… — устало улыбнулся, но не отдалился.       — Вы можете поцеловать меня снова, если хотите. Но я не скажу, — говорит так спокойно и тихо. Нариндер разочаровано сжимает губы. Уж очень он любопытный. Уж очень любит получать то, что хочет. А этого получить он… не может.       — Мы много раз пересекались. Вы же сами приказали убить его. Я рвался в бой, но победить вышло далеко не с первой попытки. А про сирень узналось как-то случайно… Но вы запомните. Обязательно запомните. Вы ведь о нем на самом деле ничего не знаете, — покачал головой и к себе прижал постепенно увядающий пестрящий букет.       — Вообще-то знаю! — возразил Нариндер.       — Только базовое и самое важное.       — Быть может, ты прав. У нас не было времени разбирать детали.       — Все у вас было. Вы не пытались, — посмеялся горестно. От своего букета он оторвал небольшую гроздь цветов и опять протянул букет Нариндеру.       — Подержите, — и Смерть держит, пока Ламберт тянет его за руки, заставляет склониться, а сам привстает на носочки, чтобы быть выше. В короткие черные волосы Божества неудобно вплетать яркие цветы. Они там как-то совсем не держатся, но Ламб уж очень пытается что-нибудь с ними заплести.       — Вот таким я его встретил когда-то. Без меча и с чашкой кофе в руках… — опустил руки и отошел на шаг, чтобы оценить работу. Все равно красиво смотрится. И у Шамуры смотрелось красиво.       Нариндер удивленно хлопает глазами. Отдает букет и тянется к волосам, чтобы пощупать и убрать.       — Не трогайте!.. — просит пророк напугано. И… следуя его совету, он все-таки не трогает. Оставляет так, как есть.       — Вам идет. А это, — указывает на сирень, — вплетете ему в волосы сами при встрече. Если встретитесь, конечно.       Дальше они идут в молчании. Что-то внутри жнеца будто перевернулось и треснуло. Отчего-то думалось, что они были очень близки. А оказалось, что был тот, к кому Шамура, несмотря на вражду и малое количество времени, был ближе. Завидно и обидно. Ламберт же об этом не думает. Он сказал все, что хотел, остальное утаил. Бежит в паству все также вприпрыжку и ароматные цветы к груди прижимает. Наверное, поставит их где-нибудь в храме, чтобы ими мозолить глаза Смерти.       — Не злитесь на меня… И не думаете лишнего, — у входа в храм перед самым расставанием просит Ламберт.       — Люблю вас всеми фибрами души и не скрываю это. Полюбите и вы меня вместо того, чтобы метаться от одного к другому, — на этом они расстаются. Легко кланятся на прощанье. Смерть скрывается в глубине храма, а пророк в который раз бежит к пастве, чтобы с ними обсудить проблемы насущные.       — Старая любовь не забывается, — шепчет себе под нос и смотрит на свои руки.       «Antiquus amor cancer est», — вторит ему кто-то. А может, просто показалось.

***

      Их расставание…       … было тяжелым.       Шамура откладывал объяснения настолько, насколько мог. Он не хотел все рвать, не хотел останавливаться. Ему до дрожи нравилось обнимать Нариндера, но тот, кажется, разлюбил и перегорел. Или просто затмил любовь агрессивным желанием быть выше и подавлять. Он грубил; отбивал протянутые руки; ощетинивался, словно колючий еж. Он делал до безумия больно своими действиями и словами. Рвал, метал, не старался понять. Война не позволял себе рыдать от безысходности. Ни одной слезы не пролилось тогда. Он терпел, закатывал глаза, чтобы сдержаться. Не молчал, старался говорить, но говорил о чем угодно, только не о расставании. А Смерть, казалось, ждал только этого разговора. Больно сжимал его запястья и прижимал к стене, отталкивал при попытке обнять.       Война — до невозможности гордый, знающий себе цену, сдержанный и спокойный — в такие моменты с трудом терпел. Метался между желанием приласкать и ударить. Он все еще верил, что что-то способно измениться в их отношениях. Но менялся только Нариндер. Он становился настолько одержим своими идеями, что этой одержимостью делал больно всем.       А потом он замахнулся и ударил Калламара. Или Хекат, или Лешего — какая уже разница. Оскорбил их всех, очернил, обвинил в неправильности и греховности. Ткнул в каждого пальцем, высказал все пороки в лицо. Своих пороков он не сказал вслух, ведь попросту не замечал их. Они плакали от непринятия; он смеялся; Шамура закрывал лицо ладонью и горестно опускал голову.       Потом посягнул на их жизни, посчитал, что вправе умертвить, наказать за неправильные слова и действия. Он бил руками, ногами, мечами. Калечил, оставлял глубокие раны, что долго гноились и совсем не заживали.       Он выколол глаза Лешему. «Все равно не видел никого, помимо себя!»       Он вспорол горло Хекат. «Все равно говорила чушь, лесть, злобу!»       Он оторвал уши Калламару. «Все равно не слышал, лишь жаловался!»       И пока они лежали в лазарете, стараясь исцелиться от тяжелых физических и страшных душевных ран, его пытался вразумить Шамура. Говорил-говорил-говорил, повышал голос, кричал, тряс руками. Таким эмоциональным не был никогда. Нариндер не слушал, скалился, перебивал. Оттолкнул от себя ударом в плечо. Затем ткнул в живот, таким ударом выбивая остатки гордости и воздуха. После подумал, что терять больше нечего… и острым мечом замахнулся и ударил по голове. Рассек тонкую кожу, сломал кости тяжелого черепа.       Война покосился, покачнулся, согнулся и вцепился в голову. Зарылся пальцами в окровавленные темные волосы, сжал, едва слышно застонал. Как стекает черная горячая кровь по коже его бледных рук, капая на рукава сутаны, на грудь, на мраморный пол — Нариндер за всем этим следил с упоением, с нескрываемым восторгом.       Гибель самого сильного существа выглядела величественно. Он качался на негнущихся ногах и старался выпрямиться, но сильная дрожь не позволяла. Смерть заулыбался сильнее, грубее. Вскинул меч, готовясь нанести еще один, возможно, последний и самый сильный удар. Тело подрагивало от адреналина, убивать было не страшно. Страшно стало в момент, когда Война выпрямился и посмотрел на него.       По-прежнему держась руками за голову, он молча смотрел и рыдал от боли. Тихо, неслышно. Обильные слезы смешивались с черной кровью и текли по его бледнеющим щекам. Глаза расширены, смотрят пронзительно и с осуждением. Со страхом. Столько ненависти и обиды Нариндер еще не видел. Он остолбенел, испугался. Война дышал тяжело, болезненно. Моргал медленно и все смотрел-смотрел. Старался заметить хоть каплю стыда в чужом образе. Старался увидеть сожаление, сострадание, но не видел.       Нариндер не улыбался более. Шамура тоже. Опустив руки, он позволил крови течь, капать на белый дорогой пол. Выгнулся, брезгливо искривил губы и гордо поднял подбородок.       — Castigo te non quod odio habeam… — зашипел. Рот наполнился кровью, в голове что-то треснуло и сломалось… — sed quod amem, — продолжил и как-то неумело, но очень быстро стер слезы с части лица. Нариндер никогда не понимал этого языка. Не понимал и не знал, но Шамура на нем, кажется, говорил очень мудрые вещи.       Сделал шаг вперед и потянулся за оружием. Смерть боязливо вздрогнул и отступил. Мудрость был неумолим и решителен. Достав рапиру, он сам принялся бить и резать. Жнец защищался, уворачивался, но так или иначе все равно получал клинком то по бокам, то по рукам и ногам. Он падал и вставал, не зная, что делать — бежать или бить.       Война едва стоял на ногах. Его качало, знобило, потрясывало. От боли зрение падало, но он продолжал, намереваясь победить, сломить, прижать к полу и наказать. Ему было страшно, ему было мерзко. Вся любовь рассыпалась, разлилась вместе с каплями крови, которыми они залили весь пол. И все же… он оказался сильнее. Несмотря на травму и глубокое горе, он сумел занести рапиру и ее клинком проткнуть чужую грудь. Смерть не стал сопротивляться больше. Упал, сжался, постарался ладонями зажать хоть какие-то раны, но не вышло. Шамура навис над ним и осуждающе осмотрел. Затем взял за руку и больно сжал запястье.       — Даю тебе время, чтобы подумать над своими поступками… — выплюнул Война, а на месте его ладони, цепко сжимающей запястье жнеца, осталась прочная холодная цепь. Нариндер смотрел неверяще. Тряс рукой и старался освободиться, пока его продолжали заковывать в кандалы. Раз нет возможности переубедить, то его постараются сдержать. Постараются заткнуть, забить, но не дадут возможности больше руководить и влиять на чужие умы.

_____

      Просыпается в холодном поту на противных жарких колючих простынях. Садится, старается прийти в себя. Прижимает одеяло к телу, закрывает голую грудь. Едва ли не дрожит и дышит быстро-быстро, загнанно, забито. Задыхается от нехватки кислорода, от страха, от давящих воспоминаний. Кожа на месте старых ран болит, жжется. Руки и ноги кажутся тяжелыми, будто их опять сковали прочными цепями. Руками сжимает одеяло и стыдится, раскаивается, сожалеет. Всю ту боль, что причинил своим родным, он сейчас чувствует на себе. Сердце бьется часто и гулко.       Его бока касается легкая нежная ладонь. Нариндер не сразу ее ощущает, а как только чувствует, то пугается. И только потом воспаленное сознание вспоминает, что рядом лежит Ламберт. Такой милый, маленький, навеки отданный ему, влюбленный до иступленной улыбки и дрожи.       Он старается обнять, притянуть к себе. Глупых вопросов на задает, не считает это нужным. В темноте его лицо кажется болезненным, встревоженным; волосы растрепаны, а глаза горят. Позабыв о гордости, о статусе, о привычной ехидности, он ложится обратно в постель и крепко жмется к пророку. Подобно котенку старается свернуться в клубочек, чтобы быть защищенным и согретым. И Ламб греет, гладит, целует его открытые плечи, шею. Ничего не говорит, не спрашивает и своим молчанием успокаивает.       — Мне страшно… — шепчет жнец тихо-тихо. Не может понять, чего конкретно боится, но этот беспричинный страх выворачивает наизнанку. Ламберт глядит понимающе — сам не раз чего-то боялся — и лезет к нему за быстрым поцелуем.       — Что мне сделать, чтобы вам стало легче? — выдыхает в самые губы, а Нариндер не знает, что способно облегчить его состояние. Оттого лишь качает головой и отворачивается.       Свои легкие ладони Ламберт укладывает на его талию и затылок. Давит осторожно, прижимает к себе сильнее.       — Что вам снилось? Расскажите, если хотите? — не принуждает, но, вроде как, настаивает. Жнец совсем не хочет рассказывать. Не желает делиться своей историей, раскрывать свои промахи и грехи. Он ведь такой хороший, обиженный остальными Епископами. Пусть Ламберт так и думает. Хотя Смерть догадывается, что тот знает правду. И даже может предположить, кто эту правду ему сообщил. Опять становится тошно, ревностно, обидно. Несмотря на ссоры, стычки и боль, Нариндер все еще любит Шамуру и эту любовь со временем ощущает лишь сильнее. Сильнее хочет извиниться, сильнее хочет загладить вину, но не может встретиться; не знает, где его встречать.       — Где он?! Где мне его найти?! — спустя пару минут молчания вскрикивает, так и не ответив на вопрос Ламберта.       — Кто? — теперь уже Ламб прикидывается непонимающим дурачком.       — Война. Что ты с ним сделал? Отчего я не чувствую его ни в мире живых, ни в мире мертвых? — отдаляется от него, чтобы заглянуть в наглое личико. В темноте не видно, но кажется, что пророк улыбается. Улыбается легко и даже стыдливо.       — А я думал… вы оставили эту затею? Зачем ворошить прошлое, если можно жить настоящим? — опять прижимает его к себе.       — Это не я ворошу прошлое! Это прошлое не дает мне спать, оттого я хочу знать, где Война! — толкает больно в плечо. Ламберт отпускает и неизменно улыбается. Лишь глаза наполняются грустью и сожалением.       — Это вы не даете себе спать, — хотел гаркнуть, но сдержался.       — В Шелковой Колыбели он, где же еще ему быть, — отвернулся, говорить продолжил.       — А когда идет снег или цветет сирень и липа, то он может пойти прогуляться в Чащу. Нигде больше я его не видел, — больше не старается утешить. Чувствует себя ненужным и униженным.       — Если я сейчас пойду туда… смогу ли найти его? — такой глупый вопрос, но сказанный с таким рвением. Когда-то Нариндер уже бывал в Шелковой колыбели. Прошел ее вдоль и поперек, а встретил лишь агрессивно настроенных пауков да фанатиков.       — Не думаю. Но если хотите — идите, — и он лениво взмахнул рукой, отпуская на все четыре стороны. Смерть опять загрустил, опять устало лег на подушки.       — По ночам он, конечно, не спит, но и по лесам не бродит.       — Но теперь я знаю, где могу найти его… — мечтательно и очень тихо выдохнул. Жнец не знает, зачем будет искать, но знает, что найти надо и что при встрече будет больно. Наверное, он к этому готов… А вот Ламберт нет. Готов ко всему, кроме их встречи. Хочется ударить и схватить за руки, прижать к себе, никому не отдать. Пророк ощущает эту противную жгучую ревность, ощущает свою ненужность, отстраненность. Да как можно целовать его, гладить и обнимать, но в который раз думать о другом.       — Вы же понимаете… что он не будет рад встрече. Не обнимет вас, лишь осудит, — пытается вразумить. Сколько слов нужно крикнуть в адрес Смерти, чтобы тот наконец-то услышал и, главное, понял?       Промолчал.       Сильнее сжал губы.       Закрыл глаза.       Он знает, что ему не будут рады, но попробует встретиться.       Ламберт хмыкнул. Закутавшись в одеяло, поднялся с постели и быстро удалился. Ему хочется любви, а получает он лишь жалкие касания, видит тяжелые самокопания. Готов отдать всего себя, но так хочет получить хотя бы половину взамен… Не получает даже четверти. Так отчего биться, когда можно отдать себя другому? А Нариндер, зажмурившись, на это даже не обращает внимания. Лишь судорожно размышляет, как встретиться и что сказать при встрече.

***

      Берет его за руки. Нежно, осторожно, неспешно. Боится слишком сильно сжать и сломать, хотя знает, что нет той силы, способной сломать эти руки. Есть сила, способная изувечить и оттолкнуть, но сломать — нет.       Разглядывает его предплечья с интересом. Каждый новый порез, каждый старый и знакомый шрам. Они такие горячие и к ним так страшно прикоснуться. Приветственно раскрытые ладони наоборот холодные. Особенно кончики пальцев. От усталости побелевшие, от труда огрубевшие. Нариндер царапает его запястья. Царапает не потому что хочет сделать больнее, а потому что верит, что эти царапины не дадут так просто уйти.       Разве он спешит уйти?       Уйти в момент, когда идти попросту некуда.       Сжимает его ладони. Крепко, но трепетно. Пытается согреть и очень хочет никуда больше не отпускать. Хочет только смотреть, трогать, прижимать к своему телу, но не отпускать. Ведь эти руки так много значат, так много умеют. Меж тонких пальцев красиво переливалась шелковая нить. И так же красиво эти крепкие пальцы сжимали рукоять рапиры.       А сейчас эти руки очень ловко оказываются на его щеках. Оглаживают и утешают. Совсем-совсем не осуждают, лишь ласкают…       — Gloria victoribus, — в голосе нет презрения или обиды. Слышатся усталость, непривычное ехидство и отчуждение. Нариндер выжидает пару секунд, затем набирается смелости и поднимает взгляд. Старается заглянуть не только в глаза, но и в душу, если та осталась.       Лицо Войны какое-то не такое, другое, будто бы не родное. Непривычно худое и разбитое. Он замучился. Замучился жить и надеется, что травма когда-нибудь пройдет. Но даже сейчас, когда старые раны кровоточат, он старается улыбнуться.       Стоят и молчат. Оба чему-то радуются. Оба о чем-то сожалеют.       — Помоги мне! — просит. Нет, приказывает. Нет, умоляет и очень боится отказа. Шамура качает головой.       — Помоги! Я так устал. Так хочется все вернуть, — причитает и чувствует, что любимые руки больше не касаются его щек. Война опять качает головой. До ужаса изнеможденный и едва живой, но все такой же гордый.       — Я тоже устал, но что с того? Чужими руками вы изменили мир до неузнаваемости. А сейчас менять… поздно. Поздно даже для вас, для сильного мира сего, в руках которого по-прежнему держится власть, — отошел на шаг, с заметным усилием выпрямился. Ему больно. Наверное, голова болит. У него и раньше она часто болела от тяжелых мыслей, а Нариндер, зазнавшись, сделал только хуже.       — Но с твоей помощью я бы мог!..       — Ничего бы ты не мог. И я помогать не стану, — обрывает, мешает сказать. А еще улыбается. Устало, потерянно. Не улыбался никогда, но сейчас давится, стараясь быть счастливым. И глаза так ярко блестят, отливают цветом свежей сирени.       — Но отчего же? — так хочется обнять, но вынужден лишь тихо задавать вопросы и терпеть дистанцию.       — Раньше было кому помогать. А сейчас? Вы да я. А еще Ламберт и кучка последователей, привыкших жить вот так, а не как раньше.       — Ну как же? Мы можем воскресить?! Мы можем изменить и сделать лучше! — что-то внутри дрожит.       — Мы ничего не можем, — проговорил четко и медленно. Наверное, отчаялся, хотя на самом деле просто отпустил. Все, что ни делается, все к лучшему. Шамура уверен, что то множество изменений, те болезненные метаморфозы привычных устоев мира… все к лучшему, оттого не стоит менять. То, что закопано, откапывать бесполезно. Это все бегущей строкой читается в его глазах.       Нет, он не отчаялся.       Он смирился.       И сейчас вынужден забытой тенью бродить по разбитым храмам. Недостойный гибели, лишенный счастливой жизни. Он тоже виновен в произошедшем. Но такой судьбы точно не заслужил. И этот молчаливый ужас, нервный паралич, спрятанный за гордой статью… все это читается в его ломаной улыбке.       Нариндер тянется, чтобы обнять и не встречает сопротивления.

***

      Они встречались раньше. На пару минут. На пару часов. Порой удавалось поговорить. Порой удавалось коснуться друг друга. Но чаще всего приходилось биться, ведь от исхода битвы зависела дальнейшая жизнь. Ламберт бил наотмашь, выливал скопившуюся на себя и других злобу. Он знал, что если убьет, то наконец-то заслужит покой. Он знал, что Смерть умертвит его после выполнения задания и был к этому готов. Ничего другого уже не желал.       Но Шамура чертовски хорошо владел оружием, мог отбить любую атаку, оттого был непреступен и непобедим. Ламберту не хватало силы, ловкости, скорости. Война отбивал собственную жизнь, подтверждал свой статус. Он, в отличие от пророка, мог умереть лишь единожды, ведь Смерть бы попросту не стал его воскрешать.       Но кто сказал, что в тот момент Мудрость хотел жить?       И вот сейчас, в холодном закате обрывающегося дня, они стоят рядом. Близкие враги. Враги по приказу. Им нужно было биться. Пророку нужно было убить Епископа. Он не смог. Единожды у него была такая возможность, но проповедник ее проигнорировал. Тогда они пришли к компромиссу. Война остался жить, но взамен последняя цепь, что сковывала Смерть, была разбита. Так Мудрость сложил с себя полномочия. Так Нариндер обрел долгожданную свободу.       Они не рассказывали об этом жнецу. Замолчали одновременно, сохранили секрет. Между ними было что-то большее, чем вражда. И это что-то заставляло сейчас тянуть руки друг к другу.       — Он совсем меня не любит!.. — всхлипывает Ламб. Уставший и обиженный. Ценой собственной крови старался заслужить чужую любовь, а в ответ получил лишь жалкое подобие.       — Я знаю, — отвечает тихо и снисходительно. Склоняется, чтобы быть ближе.       — Мы оба знаем, почему он не любит вас. Вы ему, безусловно, дороги. Но не так сильно, чтобы любить, — гладит его щеки, успокаивает. Пророк льет слезы по тому, кто слез этих не стоит вовсе.       — Конечно знаю, и меня это так раздражает, — ругается, возмущается, хмурится. Война смеется едва слышно. Придерживает его за подбородок и хочет поцеловать, но пророк фырчит и отстраняется. Не хочет. Не будет. Он любит другого. Мудрость нежно улыбается и прикрывает глаза. Плавно отходит, затем и вовсе поворачивается боком, устремляя свой взгляд куда-то вдаль.       — Останьтесь со мной и не мучайтесь. Здесь вы всегда будете любимым. Подумайте об этом, — он в который раз предлагает. Когда-то раненный и разбитый… в Ламберте он узнал образ Смерти, которого ему тогда так не хватало. Полюбил медленно, но крепко. Затем разглядел новые качества. Восхитился его смелостью, легкостью и смертоносностью. Затем обдумал ситуацию и решил, что Нариндер его более не интересует. Только вот добиться любви пророка оказалось не так-то просто.       — Но я хочу с ним, — и Ламб рукой показывает в сторону какой-то тропинки, по которой сбежал из поселения на пару часов, чтобы встретиться.       — Какая дилемма, — усмехается Шамура и качает головой.       — Вы любите его, а он вас нет. Я люблю вас, а вы меня нет. Он любит меня, а я его нет.       — Дикость полнейшая! — восклицает, не в силах принять правду.       — Вот и мне этот извращенный треугольник не нравится, оттого я в который раз предлагаю вам не издеваться над нашими чувствами, — протягивает руку, улыбается наполовину. Сколько раз так улыбался Ламберту? Когда последний раз так же он улыбался Нариндеру?       — Когда-нибудь я соглашусь… — выдыхает пророк. Устал быть нелюбимым.       — Но не сегодня. Сегодня я еще верю, что нужен ему.       — Сегодня он назначил мне встречу в розовом саду. Уверены ли вы, что нужны? — берет его за руку, тянет к себе. Божок жмется к его груди, обнимает боязливо. Угораздило же так влюбиться. И непонятно, как эту нелепую ситуацию решить, ведь никто из троих не хочет уступать. Только вот Нариндер, в отличие от Ламберта и Шамуры, этого всего попросту не знает. Замечает, но не знает.       — Уверен, — стойко отвечает, но позволяет целовать свои губы. Война нетороплив в поцелуе, так как не хочет спугнуть, но напорист. И Ламб плавится от его ласки, стараясь представить кого-то другого. Мудрость же никого не представляет. Он крепко обнимает. Ужасно ревнует и бесится от того, что ему не отвечают взаимностью, но ничего сделать пока что не может.       — Но мы же оба знаем, что это неправда? — шепчет в его губы. Ламб хмурится и не хочет верить. После губ целует его щеку. Затем линию скулы и шею. Плавно опускается, но не торопится, разрешает согласиться или отказать.       — Когда-нибудь я буду твоим. Когда-нибудь, когда отчаюсь в нем окончательно. Но не сегодня, — он пятится, спешит уйти, сбежать. Война смиренно принимает такое решение, не идет за ним, лишь смотрит вслед. Он знает, что сегодня Нариндер в который раз не обратит внимания на бедного пророка, вместо этого пойдет к нему. И Шамура из интереса подыграет, поцелует и обнимет, а потом опять скажет, что между ними отношений больше не будет.

No more apologies,

It's all I can take!

No more regret for

the truces that I make

      Это новый вид мазохизма, новое изящное наказание. Они любят и не принимают, проверяют выдержку друг друга.

***

      Уставший от противной суеты и давящего чувства ответственности, он убегает на Тропу паломников. Там, среди спокойных служителей и рыбаков, планирует провести весь день. Он сидит на перроне, покачивает ногой, закидывает удочку куда-то далеко и ждет, когда начнет клевать. Полдень. Солнце сейчас высоко, оттого нестерпимо жарко и душно, но от воды веет свежестью и прохладой.       За его спиной хихикают, тихо поют. Он вытягивает маленькую рыбку, смотрит на нее и решает отпустить обратно. Затем вздыхает как-то тяжело и грустно, откладывает удочку и просто сидит, сидит, сидит, смотря вдаль на синеющее море. Чья-то теплая рука ложится на его плечо. Не давит, не гладит, просто держит и быстро отпускает. Ламберт поворачивает голову и щурится недоверчиво. Смерть улыбается ему в качестве приветствия. Потянув на себя полы красно-белых одежд, осторожно усевшись на причал и опустив ноги к воде, он тоже смотрит куда-то далеко. Они оба молчат, не зная, как начать разговор.       Нариндер выглядит задумчивым. Он моргает медленно и держит голову высоко, как его учили. Он о чем-то молчит, кусает себя за язык. Что-то гложет его. Ламберт видит, но не спрашивает.       — Я все думал над вашими словами… — начинает он откуда-то издалека и голову к плечу склоняет, сладко жмурясь на солнце. Кошки… что с них взять.       — Люди такие странные. Ложь выдают за правду и наоборот, — он усмехается и, видимо, отходит от темы. А потом и вовсе ничего не говорит, лишь пристально глядит на пророка, кажется, не моргает. В его глазах что-то игривое, вместе с тем замученное. Наверное, он опять терзал себя догадками. Старался сложить один и один, но получал три, сомневался, оттого начинал заново. И вот сейчас, утомившись, он не может соединить слова в предложения. Или не хочет.       Склоняется к нему. Близко. Ламберт сдержанно глядит в чужие глаза, удивленно приподнимает брови и, наверное, хочет что-то сказать, но не успевает. Плавно касается его губ, на секунду прикрывая глаза и расслабляя плечи. Отстраняется быстро и отводит взгляд, не желая обсуждать свой поступок. Он умеет целовать похотливо, во время поцелуя сжимая шею и грубо вдавливая в постель. Но поцеловать легко и с любовью у него не получается. Он разучился. И это касание, которое едва ли возможно назвать поцелуем, говорит о его принятии и доверии. Говорит о том, что они все-таки могли бы быть кем-то большим, чем знакомыми, что засыпают в одной постели.       Глаза Ламберта загораются. Он уже отчаялся, но сейчас вздыхает робко и спешит прижаться ближе. Нариндер прижимает к себе, покачивает ногой, закрывает глаза. И ничего не говорит. Ламберт ерзает, никак не может усидеть на месте. Он не знает, куда деть свое счастье. Радуется, но очень боится, что его обманывают, оттого вновь и вновь хватает за руки, боясь, что Смерть куда-то уйдет.       Он не уйдет. Ему, как и им всем, некуда идти. Где бы они ни оказались, везде ощущается это липкое пустое чувство.

***

      — Он любит!       — Не любит!..       — Любит!       — Нет!..       Они кричат. Один от счастья, второй от непринятия. Оставленный всеми и почти что забытый… Война отходит на шаг и попросту не знает, как спрятаться от обиды. Ближе теперь нельзя. Обнимает себя. Ему впервые холодно. Но внешне все также невозмутим и строг.       — Он любит меня!.. — Ламберт улыбается искренне. И он подходит ближе, желая радостью этой поделиться. Война делает еще один короткий шаг назад. Слишком гордый, чтобы принять подобное.       Его спешат обнять, возложить руки на талию или чуть выше, притянуть к себе. Он вырывается. Не суетится, не трясет руками, не выглядит обиженным. Просто костенеет в его руках и отставляет ногу назад в попытке отдалиться.       — Не трогай, — шипит. Пророк понимает, что очень глупо поступает, но попросту не знает, что еще можно сделать. Промолчать он не мог. Хочется помочь, погладить, но по его рукам легко шлепают и отталкивают от себя.       — Но я хочу, — и Ламб снова к нему тянется, но его руки опять останавливают.       — Странный ты. Хочешь на двух стульях усидеть и не упасть, — покачал головой Мудрость. Некогда улыбчивый с ним, он вновь хмурится и сжимает губы.       — Усижу, вот увидишь!

***

      Болезнь бинтует его голову. Плавно раскатывает марлевые бинты, закрывая страшную трещину, глубокую рану черепа. Зашитая, но постоянно вскрывающаяся, безостановочно кровоточащая. Калламар устал ее лечить. Завязывает бинты под его подбородком. Поправляет. Смотрит, как ихор сквозь швы и бинт стекает по некогда красивым темным волосам. Сколько же времени потребуется, чтобы до конца излечить это увечье…       — Пей, — он протягивает ему пилюли. Травы, выращенные им самим, высушенные, тщательно перемолотые до состояния порошка, спрессованные для удобного применения. Война отводит взгляд. Ему больно. Противно. Он чувствует себя побежденным и сокрушенным. Преданным самым близким, оттого растоптанным, изувеченным не только физически, но и морально. Его замучили головные боли, но он не станет пить лекарства, чтобы облегчить боль. Не видит в этом смысла.       — Пей, — повторяет Болезнь. По его светлой с каким-то нездоровым синеватым оттенком ладони перекатываются пилюли. Война сжимает губы и закрывает глаза. Вслух ничего не говорит. Знает, что его не услышат. Калламар тоже травмирован. В ушах звенит непрерывно с момента получения травмы. Его голова тоже забинтована, правда, не так аккуратно, как у Войны. Бинтовать самому себе очень неудобно.       — Если продолжишь упорствовать, — настаивает Медицина, — то я запихну тебе это в рот, как котенку, — хмурится, склоняется над ним. Мудрость медленно открывает глаза и внимательно смотрит. Котенок. Нариндер тоже был котенком.       — Издевательство! — шипит Епископ Болезни. Мудрость все же открывает рот.       Они лечили себя долго. Леший читал пальцами. Маниакально ощупывал стены, стараясь вспомнить коридоры собственного храма. Узнавал эмоции по голосу, определял человека по шагам. Хекат пыталась говорить руками. Все жесты казались ей одинаковыми, оттого непонятными. И все же она освоила язык глухонемых, а позже через боль начала хрипеть, с трудом складывая звуки в слова. Калламар в силу своей внимательности достаточно быстро привык читать по губам. Отсутствие слуха его не напрягало. К тому же со временем глухота прошла, но только на одно ухо. Второе осталось глухим.       Шамуре излечиться было сложнее. Меняя бинты постоянно, он все никак не мог залечить рану. Голова разрывалась изнутри из-за тяжелых незамолкающих мыслей. И все его размышления сводились лишь к одному. Сгибаясь в приступе боли, он думал только о нем.       Смерть этого не знает, ему это не сказали. Ламберт об этом никогда не задумывался.       — Ты не любишь меня? — вопрошает пророк при встрече. Он подходит к Войне ближе, встречая колющий холод в его взгляде и скованность в движениях. Сложив руки на груди, Мудрость не отходит назад. Стоит, позволяет себя трогать и даже гладить.       — Я люблю, — Епископ с трудом улыбнулся. Ладони Ламберта коснулись его шеи, затем побежали выше. Легли на затылок и плавно зарылись в волосы. Он щупал осторожно, боясь наткнуться на швы, трещины ран.       — Я люблю не вас.       — А кого? Его? — улыбнулся в ответ. Задавать такие вопросы после признания и принятия глупо.       — Prima cartitas ad me, — в глазах проблеском показалась снисходительность.       — Его любите вы. А я люблю себя. Мне любви всегда не хватало, — отдаляется. Отдаляется на шаг от них всех. Ламб хватает его за руку. Хватит бегать.       — А ты попробуй полюбить вновь? — такой абсурд. Они оба с трудом сдерживают смех, растягивая губы сильнее.       — Пробовал. Вы оба сделали больно.       — Нет больше правил, устоев и рамок приличия. Полюби обоих одновременно.       — Это невозможно.       — Невозможно на потолке спать, — возразил Ламберт, вцепившись в длинные полы темных одежд. Ткань смялась под давлением пальцев. Ладонь Войны похолодела. Он дернулся, в попытках вырваться, но слишком быстро остановился.       — Возможно, — склоняется к нему, заглядывает в хитрые глаза в попытках увидеть причину такого поведения. С течением времени стал невнимательным?       — Ну раз это возможно, так в чем сложность любить? — он моргнул медленно, исступленно. Вспомнил, что нужно дышать. Вздохнул глубоко, тяжело и шумно. Под пристальным взглядом горделиво приподнял подбородок и едва заметно приоткрыл губы.       «Дикость какая», — подумалось внезапно. Первым за поцелуем потянулся Мудрость, наплевав на многолетнюю выдержку и почитаемую дисциплину.

_____

      Они говорили жестами, ведь при встрече позабыли большую часть слов. Касались друг друга, держали за руки, кротко обнялись и мимолетно заглянули друг другу в глаза. Извиниться не могли оба. Оба не простили бы. Война не видел в этом смысла. Считал, что сделанное не вернуть, не изменить, не переиначить, оттого прощение не ляжет бальзамом на душу, не залечит. Смерть не сумел подавить гордость. «Прости» казалось ему слишком малым, низким, не способным оправдать.       — Я не знаю, что он сказал тебе, чтобы привести сюда… — Нариндер заговорил. Захрипел, опустив взгляд.       — Ничего интересного. Я сам решил прийти, — хмыкнул Шамура. Жнец помедлил пару секунд, затем сорвался, обнял его вновь, но куда крепче и жарче, чем пару минут назад. Вцепился в спину, прижался к груди, уложил голову на плечо. Безмерно благодарный. Он задержал дыхание, стараясь быть как можно тише, чтобы слышать биение чужого сердца. Живой. Они оба живы.       Война стоял. Просто стоял, не зная, куда себя деть. Он чувствовал что-то смешанное, смутное. Что-то между обидой, презрением, заботой и оставленной любовью. Прикусил губу. Поднял руку и погладил по спине медленно. Затем обратил внимание на Ламберта, что все это время мирно сидел где-то в стороне и с интересом наблюдал. Ножкой покачивал, немного улыбался. Он чувствовал себя удовлетворенным и совсем не хотел думать о том, какими теперь будут их отношения. Они просто будут.       Мудрость приглашающее вытянул руку в его сторону. Ламб удивленно сжал губы и вопросительно показал пальцем на себя, уточняя. Шамура кивнул, плавно согнул пальцы. Пророк встал неуверенно. Смерть отвлекся на шорох, приподнял голову, смазано глянул на Ламберта. Затем хмыкнул. Болезненно улыбнулся. Отпрянул на шаг от Войны и подобно ему вытянул руку.       Между ними двумя было тепло, даже жарко. Их руки оплетали тела друг друга, в который раз изучая. Они обнимались втроем, пока не смея заходить дальше.

***

      Ему было страшно обнажаться. Страшно даже поднять подол, оголить ноги. Оттого он хотел вести сегодня, попутно изучая их тела. Все решили за него. Хитро переглянулись, а потом толкнули в грудь, вынуждая лечь на постель и не протестовать.       Война не мог расслабиться. Он ждал какого-то подвоха, какой-то придирки, пока его в четыре руки раздевали. Тяжелая многослойная одежда достаточно быстро оказалась брошенной на пол. Его прижали к постели, почти что распяли, мешая сжаться и прикрыть хоть что-то. Он чувствовал себя слишком открытым, оттого смущенным. Отворачивался, не мог смотреть на это. И все же ощущать на себе две пары горячих любопытных ладоней оказалось очень приятно. Он всхлипывал, безропотно потрясывая связанными руками, пока они щупали его всего и везде.       Нариндер касался уверено. Он помнил, куда раньше надо было нажать, чтобы вызвать табун мурашек или дрожь. Тело Мудрости с течением времени не изменилось, разве что шрамов стало больше. Все такое же сильное, красивое, рельефное; активно реагирующее на ласки, несмотря на сопротивление самого Войны.       Ламберт изучал. Ему все было интересно. Он проводил кончиками пальцев от сосков и до низа живота, внимательно наблюдая за тем, как от щекотливых касаний напрягаются мышцы пресса.       — Расслабься, — мурчал Смерть и вился около него подобно хитрой кошке. Ламберт склонился над ним, припал губами к его груди, плавно расцеловывал кожу. Война вздохнул сорвано и рефлекторно дернул руками, завязанными над его головой. Нариндер посчитал, что в их первую совместную ночь у Шамуры должно быть минимум свободы для его же блага. Ведь именно он недавно жаловался на нелюбовь по отношению к себе. Сегодня его залюбят. Зацелуют. Коснутся везде, несмотря на протест и стыд.       Шамура молчит в ответ. Стыдливо краснеет, сжимает губы. Он нашел в себе силы посмотреть на них. Они улыбнулись ему в ответ и поочередно полезли за поцелуем. Мудрость не сумел отказать, без сопротивления подставил губы, приоткрыл рот и разрешил целовать столько, сколько им захочется. Оттого они целовали долго, лишая воздуха и остатка гордости. Касались пальцами его открытого тела, при этом оставались одеты и оголяться пока что не планировали. Ладонь Нариндера легко и быстро скользнула к низу его живота, в то время как Ламберт невинно похлопал глазами и пальцами сжал шею, то ли демонстрируя свое превосходство, то ли просто играясь. Губы Епископа дрогнули. Он шепнул что-то невнятное, кроткое. Что-то крылатое на латыни. Что-то про любовь. После улыбнулся смято-сдавленно, затем вздохнул, чувствуя, как в него проникают смазанные пальцы.       — Так что там с соблюдением целибата? — пророк улыбнулся.       — Близость куда приятнее многолетнего воздержания, — Смерть хмыкнул и многозначительно посмотрел куда-то в сторону. Ламб сжал чужую шею сильнее, другой рукой схватился за воротник жнеца, притягивая к себе и как бы напоминая, что сейчас надо целовать, а не думать.       Война промолчал. Легкое удушье достаточно быстро напомнило о себе слабой головной болью. Он выгнулся, стараясь избежать чужих наглых пальцев, но его схватили за бедро, надавили на пресс, заставляя лежать. Тихо всхлипнул. Раздвинул ноги шире. Ламберт и Нариндер в который раз молча переглянулись, что-то про себя подмечая. Ламб прищурился игриво, головой покачал, но отстранился и улегся рядом с Шамурой. Приобнял его, возложил ладонь на грудь и уткнулся носом в стык шеи и плеча. Искоса принялся следить за ними, медленно моргая яркими зелеными глазами.       Еще немного повозился, постарался быть не резким, а плавным, осторожным. В силу нетерпения и огромного желания, проникнуть в чужое тело медленно не получилось. Смерть вцепился в его бедра, неглубоко поцарапал. Война простонал скорее шокировано, нежели болезненно или наслаждено. Он запрокинул голову, приоткрыв губы. Ламберт, смотрящий за этим, погладил его утешающее по груди и приподнялся, чтобы в который раз поцеловать.       Мудрость разрешал ранее так относиться к себе. Несмотря на превосходство физическое и моральное по отношению к жнецу, он позволял ему доминировать. Сильным доказывать свою силу необязательно. Вот и сейчас Война… довольствуется позицией пассивного, не видя в этом проблемы. Пока его обнимают; держат за руки и за ноги; согревают своим жаром; двигаются в нужном темпе и под правильным углом… ему нравится. Он кусает губы; закатывает глаза, быстро их закрывая; разрешает себе постанывать, но не громко. Руками потрясывает. Как бы намекает, что его можно развязать, ведь в таком состоянии он не станет им мешать. Ламберт мурлычет ему в шею и пальцами гладит грудь. Нет, он развязывать не будет. Нариндер тем более, ведь ему слишком нравится видеть Шамуру таким, обманчиво беззащитным, вверенным в их руки без остатка.       Ему хочется что-то сказать, запротестовать, а не просто лежать, наблюдать и чувствовать, хотя это ему тоже нравится. Глядит на Ламба, будто умоляет. Тот качает головой отрицательно и мягко улыбается.       — Ты следующий, — предупреждает его. Пророк смеется и кивает.       — Я следующий, а ты все также останешься связанным, — заявляет уверенно и специально тянет веревки на его руках.       — Не развязывай, — предупреждает Нариндер, постепенно двигаясь быстрее и грубее, срывая с чужих губ не только тихие постанывания, но и сдавленные стоны. Война открывается им, но расслабиться не может, оттого с каждым движением сосредотачивается все больше. Кровь гулко стучит в висках, приливает к щекам и кончикам ушей. Он закрывает глаза, напряженно сводит брови к переносице. Дышит медленно и очень глубоко. Напрягается весь и гнется, стараясь быть ближе, пока в него входят глубже, выбивая смятое мычание и несдержанный всхлип.       — Такой серьезный… — мычит Ламберт, расслабленной ладонью проводя по чужому прессу, тем самым вызывая табун мурашек. Война что-то шепчет в ответ, отворачивается. Пророк хмыкает.       Смерть тянет губы в улыбке, видя подобное. Не специально царапает чужие бедра. Мудрость давится воздухом и стонет, подрагивая от наступающего оргазма. Его не хватило надолго. Он долго и не хотел. Ламберт игриво прикусывает губу, кончиком пальца выводя странные узоры на чужой груди.       — Вот только попробуй взять меня как-то иначе, — приказывает. Смерть бубнит что-то в свое оправдание и целует чужую шею, успокаивает и расслабляет. Война глаза закатывает после оргазма и дышит бесшумно, но быстро. И руками трясет. Не может же он лежать всю ночь.       — Я? Сегодня ты с ним? — возражает и лезет к Ламбу за поцелуем.       — И с тобой. Иначе на каких правах я тут лежу и так внимательно смотрю? — фыркнул, поднимаясь с постели и требуя как можно больше касаний.       — Тебя не хватит на двоих, — смеется и невинно целует его в лоб, после чего разворачивает к Шамуре.       — Молись, чтобы тебя хватило на двоих, — смеется, поворачивая голову в его сторону. Мудрость следит за пререканиями, усмехается и удивленно вздергивает брови. Если эти двое ведут так себя постоянно, то с ними точно будет не скучно.       — Смело с твоей стороны считать, что меня может не хватить. Я столько лет этого ждал, — парирует Смерть и все-таки развязывает веревки. Зря. Война смотрит на них лишь пару секунд, а после дергается, валит обоих на постель и прижимает крепко.       — Отыграюсь на обоих. Особенно на тебе, Нариндер, — произносит он строго, вместо поцелуя оставляя слабый укус на плече Ламба, тем самым выбивая из него тихий вздох. Жнец стонет шокировано, глядит восхищенно. Он, кажется, совсем не против, чтобы на нем отыгрывались.

***

      — Actum est, ilicet, — вздохнул тяжело, устало. Невольно вспомнил, чем все начиналось и как они это утратили. Руки, шея, плечи — все это, расцелованное и искусанное, было выставлено на показ звездам. Они сидели в темноте на какой-то лужайке. Гуляли, пока остальные спали. Вернее, гулял лишь Война, а Смерть и пророк весьма удобно устроились на его коленях, сокрытых длинной черной сутаной. Он гладил их по волосам и судорожно думал, что будет дальше.       — Кончиться должно только твое беспокойство, — вторил ему Ламберт. На его шее ажурное ожерелье из красного шелка. Символ крови, страсти, энергии. Они оба глядят на звезды.       — Я никогда не беспокоился, — отрицает Война. Черно-фиолетовая ажурная лента давит на его шею. Королевская власть, роскошь и духовность в сочетании с силой и трауром. Себе же Смерть ничего не сплел. То ли поленился, то ли не решился.       — Ты делаешь это постоянно, — спорит Ламб.       — Когда вздрагиваешь во сне, не в силах заснуть крепко. Когда жмешься спиной к стене, не позволяя стоять за собой. Когда внимательно следишь за происходящем, порой забывая дышать. Когда контролируешь нас, наперед предугадывая наши реплики, — рассуждает, а Епископ невольно примеряет все сказанное на себя и понимает, что в этом он и есть. Пытается контролировать все, всегда и везде.       — Отпусти. Живи настоящим, — советует и за руку его берет. Мудрость кивает медленно. Его беспокойство выражается не в дерганых движениях и бесконечном потоке речи; а в четко продуманном плане, холодном молчании и сдержанности.       Они смотрят на звезды. Шамура глядит внимательно, по сияющим точкам зачем-то старается вычислить стороны света. Ламберт на звезды глядит мимолетно, а потом зевает и опять глаза закрывает. Смерть спит все так же крепко.       — Пора отнести вас в храм, — мычит Епископ и с трудом подавляет зевок.       — Пора. Ты заснешь сегодня с нами? — молит Ламб. В ответ молчание. Мудрость хотел бы, но после многолетнего скитания, воздержания и полного отрешения такая компания ему чужда. Что-то не так. Слишком тепло.       — Ты заснешь сегодня с нами, — чеканит пророк, лишая выбора. Шамура улыбается немного смято. Так даже лучше.