Дитя трёх

1

      Холод был не просто погодой за окном; он был состоянием мира. Ледяное дыхание Моря Призраков выбеливало небо до цвета старого серебра. Ветер выл в щелях древних камней Коллегии Винтерхолда. Но в обители Элейны царила тихая, отстранённая весна, охраняемая невидимым магическим барьером.       Комната была просторной, с единственным стрельчатым окном в пол. Когда-то аскетичная и неприветливая, за долгие годы она, словно освещаемая невидимым солнцем южных провинций, наполнилась своей хозяйкой и ожила. На полу распластался ковёр, скроенный из шкур. На мягкой шерсти неспешно кружились разноцветные пятна — светильники из цветного стекла были запущены Элейной под потолок позапрошлой весной и в их мягком свете тянулись её дни. В углу, близ скрипучей тахты благоухало миндалевое дерево в кадке, ещё семечком привезённое ею из родного Скинграда.       На тахте — тёмно-синяя форма, безупречного кроя, с тонкой золотой вышивкой — безмолвное напоминание о её статусе дочери Рамаэля Илтариана. Это имя чуть ли не в большей степени, чем её собственные успехи, определяло жизнь Элейны здесь. Стук в дверь прервал её размышления. Мирабелла Эрвин, расчёсывавшая её волосы, вскинула голову.       — Госпожу Илтариан просят архимаг, — голова слуги боязливо заглянула из-за приоткрывшейся двери и тут же нырнула обратно в стылый сумрак коридора.       — Личная аудиенция? Как интересно, — в голосе Мирабеллы звучала привычная смесь зависти и подобострастия. — Неужели из-за твоего дружка? Неласар опять болтается у входа, как привидение?       Элейна взглянула на девушку, позволив себе лёгкую улыбку. Обе они, происходя из богатых семей, были чужими среди суровых северных колдунов, талантами, а не кошельками прорубившими себе путь в эти стены. Хотя время, проведённое Элейной в Коллегии, определённо внушало уважение даже самым косным её обитателям. Чего нельзя было сказать о младшекурснице Мирабелле, прибившейся к Элейне пару лет назад. Для всех они с они были «подругами», но в этой дружбе больше яда, чем тепла. Бретонка грелась в лучах её статуса, а Элейна спасалась от одиночества.       — Он подающий надежды иллюзионист. Просто немного… неуравновешен, — Элейна поднялась и направилась к шкафу. За окном падали крупные хлопья снега. Необходимо было утеплиться. — И тот его эксперимент… Неласар сожалеет о нём.       — Он подающий надежды дурак, влюблённый в недоступную принцессу, — фыркнула Мирабелла. — И сожалеет он только о том, что до сих пор не залез тебе под юбку.       Элейна смерила недовольным взглядом Мирабеллу и уже хотела направиться к выходу, как та вдруг окликнула её на полпути.       — Кстати, о твоём… Неласаре, — голос Мирабеллы приобрёл сладковато-ядовитый оттенок. — Если ты вдруг решишь от него избавиться, просто скажи. Мой отец как раз ищет подающего надежды иллюзиониста для развлечения гостей на своих вечеринках. Работа не пыльная — показывать фокусы и помалкивать. Или хотя бы второе.       Элейна остановилась, чуть скривив губы. Это было типично для Мирабеллы — предлагать помощь, завёрнутую в оскорбление.       — Я ценю твою заботу, Мирабелла, — ответила она с вежливой, холодной улыбкой. — Но я пока не готова расставаться со своим учебным пособием. Он неплохо отражает простые заклятья.       — Ах, вот как? — брови Мирабеллы поползли вверх. — Ну, если тебе нужен живой щит, то он и правда идеален. Скажи ему, что это новая техника защитной магии, и он будет счастлив подставлять свой очаровательный лоб под любые твои заклинания.       — Я обязательно учту твой совет, — парировала Элейна, чувствуя, как эта беседа начинает её утомлять. — Когда мои занятия перейдут к боевой магии.       — Не сомневаюсь. Ну, я предупредила. Поспеши, а то Архимаг разнервничается. Вдруг Талмор лично высадился на нашем пляже?       С этими словами Мирабелла упала на тахту, подхватив с пола учебник по целебным травам. Элейна же вышла на свежий воздух, чувствуя приторный аромат её духов и лёгкое раздражение.       Спускаясь по винтовой лестнице, Элейна действительно увидела Неласара. Молодой альтмер нервно переминался с ноги на ногу в тени колонн, его лицо озарилось восторгом при её виде, но он тут же поднёс палец к губам. Она кивнула ему, не останавливаясь. Нельзя выдавать беднягу. Был ли он для неё забавным развлечением, живым проектом, как считала Мирабелла? Ну, его неумелая влюблённость определённо тешила её самолюбие, а его наивная вера в то, что усердие и талант могут стереть пропасть между ним и дочерью Рамаэля Илтариана, вызывала лёгкую, снисходительную жалость.       Кабинет Савоса Арена пах пылью веков и озоном. Старый данмер выглядел озабоченным.       — Мастер Савос, — Элейна вежливо поклонилась, дожидаясь приглашения войти. Её мать всегда считала, что вежливость лишь подчёркивает силу духа.       — А, вот и ты, — архимаг довольно усмехнулся в бороду, — проходи-проходи. Как продвигается твоё исследование по спригганам?       — Благодарю, архимаг, всё идёт прекрасно, — Элейна прошла в глубь комнаты и опустилась в кресло. Сколько раз ещё совсем малышкой засыпала она здесь, слушая наставления мага или продираясь сквозь замысловатую словесную вязь мудрых свитков и книг? Но время, когда ей было позволено вольготно бегать по замку прошло. Теперь она уже не малышка, а взрослая девушка. Маг. Исследователь.       — Да-да, прекрасно, — Савос довольно кивнул, усевшись напротив. — Впрочем, я позвал тебя по куда более важному вопросу, Элейна. К нам едет гость. Анкано.       Он выдержал паузу, наблюдая за её реакцией.       — Я знаю, кто это, — равнодушно сказала она. — Что мне с его присутствия?       — Видишь ли, твой отец считает, что Анкано не упустит шанса использовать тебя. Их вражда не просто политическая. Советник Рамаэль считает его опасным демагогом, Анкано зовёт его «ретроградом, цепляющимся за умирающее прошлое». Их противостояние — это война идеологий. Ты легко можешь попасть в круг его интересов, как оружие против своего же отца.       Элейна молчала, глядя на свои руки. Мысль о том, что её могут использовать как пешку, заставляла её кровь стынуть. Уж кем-кем, а дурой она не была, и прекрасно знала на что могут быть способны политики.       — Тогда, — начала она осторожно, — полагаю, что мне следует покинуть Коллегию на какое-то время.       Савос откинулся на спинку кресла с таким видом, словно гора скатилась с его плеч.       — Элейна, твой отец предложил мне нечто подобное. А тут на удачу — заказ, — в его глазах на мгновение отразилась такая глубокая тревога, что у Элейны мелко задрожали пальцы. — Но Рифт — это дикий, опасный край. Твой отец голову мне снесёт, если что-то случится.       — Он платит вам за моё обучение, а не за содержание в золотой клетке, и понимает, что оно сопряжено с риском, — твёрдо заверила его девушка. — Ему гораздо меньше понравится, если я буду здесь, под боком у Анкано.       Савос кивнул, потер переносицу.       — Хорошо. Группа уходит через три дня. Ты должна быть готова, девочка. Вообще ко всему.       — Я понимаю, мастер, — ответила Элейна, поднимаясь. — Всё будет хорошо.       Выйдя наружу, Элейна почувствовала не облегчение, а тревогу. Она столько лет мечтала попрактиковать за стенами Коллегии, но Рифт… Стоило ли бросаться в омут? Во дворе её размышления прервал взволнованный голос Неласара. Он окликнул её, выглядывая из-за пушистых еловых лап.       — Ауриэля ради, — Элейна затравленно огляделась. Одно дело встречаться в таверне, обсуждать последние новости магии, пересказывать уроки, другое — видеться прямо здесь, на территории школы. — Как ты сюда попал? Ворота зачарованы…       — Моё обаяние и не такие замки вскроет, — отшутился эльф. — Я захотел тебя увидеть.       — Зачем? — голос пришлось понизить до шёпота. Мимо промчалась стайка малолетних учеников.       — Я закончил перевод того свитка, — радостно сообщил Неласар, и, чуть смущённо, добавил. — А ещё я написал песню. Придёшь послушать?       Элейна поджала губы. День у неё был свободен. Возвращаться к Мирабелле не хотелось, а мысли о скором отъезде в Рифт явно собирались сожрать её изнутри ещё до наступления ночи. Всё говорило о том, что надо идти, и Элейна покорно согласилась.       Через полчаса они вошли в «Замёрзший очаг» — самую скромную таверну Винтерхолда. Неласар сиял.       — Я не думал, что ты согласишься. Сюда! — он указал на дверь, ведущую в его скромную обитель. Кровать у дальней стены, просто сложенный очаг, стол да стул вот и всё богатство бывшего ученика Коллегии. Оглядевшись, Элейна немного смутилась. Простота, как и сам Неласар не пугали её, но находиться с кем-то в столь тесном помещении ей было непривычно.       — Мне нужно было куда-то выйти, — ответила она просто, опускаясь на циновку у огня. Пламя тут же вспыхнуло на шитье её плаща. Одно оно стоило, как эта комната. Нахождение здесь было её отвлечением и бунтом.       Неласар достал из сундука бутыль, разлил его содержимое по кружкам и протянул одну гостье. Уселся рядом. Его голос приобрёл мечтательные нотки.       — Знаешь, я не оставляю надежд восстановиться, — проговорил он, глядя в огонь. — Я изучаю не только иллюзии, но и дипломатический протокол. Всё, что может пригодиться на службе у твоего отца. В посольстве.       Элейна с трудом сдержала улыбку. Картина этого нескладного мечтателя среди чопорных альтмерских дипломатов была до абсурда комична.       — Мой отец… очень требователен к своим сотрудникам, — осторожно заметила она.       — О, я знаю! Я готов трудиться не покладая рук! — воскликнул он с пылом. — Я докажу ему свою преданность. А потом… — он глубоко вдохнул. — А потом, когда я заслужу его доверие, я… я попрошу у него разрешения посвататься к тебе.       Элейна смотрела на него, и в её зелёных глазах плескалась странная смесь изумления и почти уважения к колоссальному масштабу его наивности.       — Неласар, мой отец не тот эльф, которого интересуют служащие. И его дочь — не приз за усердную службу.       — Но чувства! Чистота помыслов! Неужели он не поймёт? Особенно если ты…       — Неласар, — она перебила его, и в её тоне появилась усталость. — Ты говорил, что написал стихи. Прочти мне их, пожалуйста.       Он замолчал, на мгновение сражённый её просьбой, и, поманив рукой лютню, ждавшую своего часа на кровати, запел:

Говорят, лесные озёра малахитом горят, Их зелёная глубь тайны хранит. Кто заглянет, кто испьёт их холодный свет, Тот исчезнет: жизнью забыт, смертью забыт.

Здесь озёр нет, но в твоих глазах я тону, Тону в тишине, растворяясь без следа: Жизнью забыт… смертью забыт…

      Элейна прислонилась к краю кровати, прикрыв глаза. Уютно потрескивал огонь в очаге, за окном вторила пению альтмера зачинающаяся метель. По крайней мере, подумала Элейна, поёт Неласар куда лучше, чем колдует. Она позволила себе забыться на несколько минут.       И вот она не здесь. Она в Скинграде.       Не в этой тесной убогой комнатушке, а в солнечных, залитых светом покоях их старого дома. Воздух там пахнет не дымом и сеном, а теплом и виноградом, свежеиспечённым хлебом и цветущим миндалём. За окном, вместо грязных улиц, — бесконечная зелень садов, и гранаты на ветках, точно драгоценные камни.       Она, маленькая, лет семи, сидит на террасе, выложенной светлым камнем, и пытается повторить за матерью простейшее заклинание — заставить лепестки роз в вазе медленно кружиться. У неё не получается, от усердия она кусает губу. Джейнис, её мать, смеётся — не злобно, а светло и заразительно. Её смех похож на звон хрустальных колокольчиков. Женщина и сама не слишком хороша в чарах, но для развлечения дочки навыков хватает. «Не торопись, Лейни, — говорит она, и её рука, изрезанная тетивой, ласково касается щеки дочери. — Магия — это как дыхание. Оно должно приходить само».       Пахнет свежим сыром и пирогом со сливами, которые готовит старая эльфийка-служанка. В летней кухне смеётся с гостями отец. Его голос доносится сюда, ровный и спокойный. В этом доме, в этом городе, её странная внешность — смесь черт отца и матери — никого не смущала.       Она была просто Элейной. Их дочерью. Ребёнком, рождённым для бесконечного лета.       Отец называл Скинград «последним оплотом спокойствия в мире». Для неё же это был и есть весь мир. Безопасный, тёплый, сияющий.       Песня закончилась. Неласар отложил лютню, выжидающе взглянув на гостью. Элейна, медленно, словно очнувшись ото сна, улыбнулась ему. Если не думать о подобострастном контексте, песня и впрямь приятная. Поэт просиял.       Так они просидели больше часа. Пили кислое вино, разговаривали, смеялись. Неласар мог и был милым и приятным собеседником, когда не грезил о своём месте подле её отца. Наконец, Элейна поднялась. Приятный вечер пора было заканчивать.       — Мне пора, — сообщила она.       — Подожди! Я могу проводить тебя? — эльф также поднялся.       — Не стоит. Думаю, это наша последняя встреча. Я скоро уезжаю, — голос Элейны дрогнул. Каким бы неудачливым поклонником он ни был, а все же оставался её действительно хорошим другом. — Спасибо за компанию, Неласар. И за стихи, — её улыбка была тёплой, но абсолютно не той, которую хотел бы видеть альтмер. Она вышла, оставив его одного с его тоской в глазах и пустыми надеждами.       На улице её решимость закалилась. Теперь отступать было некуда. Она уже попрощалась. Распускать нюни теперь ни к чему.       Выйдя из «Замерзшего очага», Элейна на мгновение задержалась у дверей, вдыхая холодный воздух. Приятная нега беззаботной жизни таяла на глазах. Теперь ей нужно было погрузиться в свою новую реальность. И первым делом — найти Мирабеллу и как бы между прочим обронить, что она, Элейна, всерьёз рассматривает возможность подослать к ней парочку злокрысов, если она ещё раз заикнётся о такой позорной работе для Неласара.       Эта девушка сама научила её тому, что всегда можно оформить угрозу в виде язвительной шутки.

2

      Дорога в Рифт была длинной и жестокой. Снег превращался в грязь, грязь — в лёд, ветер выл, как зверь. Караван двигался скученно: торговцы, наёмники, пара студентов-магов. Элейна ехала, страшась лишний раз моргнуть — настолько пугающей и манящей одновременно казалась ей эта новая, неизвестная реальность.       Капюшон плаща она держала натянутым чуть ли не до подбородка, волосы собрала на затылке, понимая — её внешностью здесь некого очаровывать, только злить и без того недоверчиво и враждебно настроенный по отношению к чужакам народ. Даже наёмники, приставленные для охраны отряда, не могли удержаться от обсуждения своей подопечной.       — Слышал, чья она дочь?       — Илтариана. Да чтоб мне сдохнуть…       — Я служил в Чейденхоле. Там о нём шептались: волк в эльфийском обличье.       — С Талмором шутки плохи. А с его псами — ещё хуже.       Элейна гордо вскинула подбородок. Назойливые мухи. Ведут себя хуже базарных баб. Презрение к охочим перемыть ей косточки охранникам кололо грудь изнутри, но девушка знала — реши она хоть слово против сказать, завяжется ругань, ненужная и бессмысленная на опасном пути. Приходилось вежливо помалкивать.       На третий день дороги набрели на хутор — сожжённый, с ещё дымящейся крышей. Возле почерневшего остова женщина выла над телом ребёнка. Никто не остановился.       — Если бы Илтариан был здесь, — пробормотал один, — её бы пальцем не тронули.       — Или всех сжёг бы ради порядка, — ответил другой.       У Элейны весь день болело сердце при мысли о том, насколько привычной для её попутчиков оказалась эта картина.              Той же ночью у костра один из наёмников всё же не выдержал, спросил:       — Правда, что отец твой держит советников в подвалах и мучает, пока не подпишут нужное?              Элейна подняла глаза.       — А если правда? — вежливая улыбка вышколенной аристократки коснулась её губ, но глаза остались холодными.              Мужчина предусмотрительно умолк, поглощенный уходом за клинком. Остальные отвели взгляды. Ветер завыл в ветвях.       Неспокойный, мятежный Виндхельм пришлось объезжать по низовью реки, почти у самой дельты. Элейна, замотанная в шарф так, что лишь одни глаза оставались видны, как зачарованная смотрела на далёкие городские огни. Гордая древняя столица провинции была для нее, пожалуй, самым опасным из возможных мест и эта мысль завораживала её, как змеиный взгляд — мышь.       Через день показались повстанцы. Грязные, злые, с топорами. Взгляды уткнулись в неё. Грязные пальцы сильнее вцепились в оружие. Наёмники, сопровождающие отряд, предупредительно возложили руки на клинки. Так и разошлись. Молча, опасно сверкая глазами.       Элейне казалось, что она до предела вымотана этой землей. Серое небо на горизонте смыкалось с серой же степью. Казалось, природа замерла, тронутая какой-то жуткой болезнью. И Элейна знала лекарство. Кровь чужаков, кровь альтмеров и имперских солдат — вот, что воскресит этот суровый край, умоет его, оденет дикой, чужой красой. А пока ненависть местных к пришельцам травила землю и воздух, как самые зловонные миазмы.       К вечеру добрались до деревни. Невзрачные домишки липли друг к другу, точно грибы. Между ними бродили коровы, в которых костей было больше, чем мяса и в самом центре — таверна, с круглыми закопчеными оконцами. Все так устали, что даже столь удручающий вид вызвал всеобщий вздох облегчения. Тело Элейны гудело, предвкушая кровать и горячий ужин. Может, у них даже бард найдется.       Внутри же зал был не менее печального вида, чем снаружи. Четыре длинных стола, лавки, пол, застланный сеном. И тишина. Немногочисленные посетители смотрели на вошедших, словно поджидали их тут с самого утра. Напряжение стояло такое, что его можно было резать ножом. Предводитель наёмников жестом велел чародеям подождать у выхода. Сам направился к грубо сколоченной стойке.              — Почтенная, — обратился он к хозяйке, — везём с парнями школяров. Не пустишь ли переночевать?              Женщина ухмыльнулась. Близость мешочка с септимами украсила её лошадиное лицо мягким румянцем.              — Отчего же не пустить? Сколько вас?              — Шестеро, — ответил наёмник, — две девицы, парнишка да мы, — немного подумав, добавил, указывая на Элейну, — одна у нас тут… Высокого сословия. Ты не обидь, а то всем худо будет.       — Все в порядке, — Элейна подошла к стойке. — Посетители меня, как и всех.              Наемник недовольно покосился на неё и как бы невзначай приступил на подол девичьего плаща. Капюшон соскочил с головы Элейны, явив взору хозяйки и всех присутствующих её высокое положение. В ней было не мало от матери, но от отца Элейна унаследовала самые примерные черты, и теперь копна серебристых волос сияла в свете свечей, точно лунная дорожка на воде.       Хозяйка не знала, куда себя деть, разрываясь между заработком и фактом эльфийской полукровки под своей крышей.              Смущенная Элейна поспешила натянуть капюшон. Но было уже поздно. Шепот пополз среди гостей таверны, как горький туман.       — Эльфийская падаль, — шептал кто-то.       — Плод насилия. Таких в подвалах делают.              — А может, и с ней можно?              Наёмник развёл руками, как бы говоря «я предупреждал», и повернулся к хозяйке, которая уже чуть менее бойко сватала темные, без окон комнатушки своим новым гостям. На плечо Элейны легла чья-то тяжёлая рука с толстыми, почерневшими ногтями. Она резко обернулась. Наёмник — тоже. Он выхватил клинок, готовый к битве, но упёрся взглядом в едва стоящего на ногах пьяницу.       — Эй, красотка, — промямлил тот, — как там тебя, да? Не подсядешь к нам, эльфиечка?       — Пошёл прочь, — Элейна вывернулась из его хватки, брезгливо отряхнув плащ.       — О, какая, — пьяница не унимался, — строптивая. И подружки такие же, да?       — Сказано тебе, дед, — наёмник заслонил чародейку, — сгинь.       — Да, ладно, тебе, — местный расхохотался. — Уже успел присунуть, да? И как? Хороша?       Элейна почувствовала, как закололо кончики пальцев. Ярость вспыхнула в сердце и потекла, помчалась по крови, обжигая, как раскалённое железо. Дышать стало тяжело и душно. Никто. Никогда. Не смел. С ней. Так. Разговаривать. Зелень глаз заволокло, в её глубине с каждой секундой всё больше тлело и разгоралось нечто горячее, золотое, жуткое. Элейна чувствовала его присутствие в себе, этого странного золотого света, он всё ширился и рос, грозясь заполнить её до краёв. Он был опасен. Элейна понимала, отдайся она этому новому чувству гнева, и всё. Произойдёт что-то действительно страшное. Не стоящее того.       Усилием воли она подавила в себе эмоции, взглянула на пьяницу. Тот, бледнея и краснея поминутно, отступал к столу. Губы его беззвучно шевелились.       — Вот так-то, — наёмник вернул меч в ножны. — А ты, госпожа, вернись-ка к своим. Скоро я к вам подойду.       Элейна неуверенно кивнула, выполняя указание. Сколько прошло времени, пока она была в этом состоянии? Несколько минут? Но судя по действиям провожатого — не более мгновения. Что это была за новая эмоция? Конечно, жизнь в Коллегии нельзя было назвать сплошным весельем: там она злилась, если не получалось заклинание, боялась, если понимала, что не успевает вернуться до комендантского часа, грустила, вспоминая о доме… Но ещё никогда с ней не происходило такого. Элейна задумчиво коснулась подбородка. Как только она доберётся до Рифта, обязательно напишет мастеру Арену и отцу. Кто-то из них поможет ей в этом разобраться.       Ночь прошла, как в тумане. Элейну поселили с девушкой, направляющейся в Бруму, и та без умолку болтала об этом городе и своём задании, словно отсутствие других попутчиков развязало ей язык. За дверью дежурил один из провожатых, в очаге трещали поленья. Элейна лежала, натянув одеяло до подбородка, но сон не шёл. Лишь под утро она забылась тяжелой, выматывающей дрёмой. Впервые за её долгую жизнь ей было по-настоящему страшно.       Утро встретило путников туманом и заледенелой грязью под ногами. Лошади фыркали, выпуская в воздух теплые облачка. Когда Элейна вышла наружу, её гнедой мерин был уже осёдлан и топтался у ворот, марая свои очаровательные белые носочки.       — Привет, красавчик, — Элейна нежно потрепала его по кудрявой косматой гриве. — Ещё пару дней и будешь нежиться в тепле и уюте.       Она легко запрыгнула в седло, готовая трогаться, когда из толпы зевак, высыпавших проводить странных путников, вдруг послышался гогот. Повернув голову, девушка увидела, что сквозь толпу в их сторону прорывается кривоплечий, сгорбленный старик, одетый в измаранную женскую рубаху. Старик шлёпал по грязи босяком и размахивал непропорционально длинными руками, словно за ним гналась стая мух. Местные, видимо привычные, расступались.              — В далёкой стране змеи ползают по небу, ой по небу, да по небу, — старик стал приплясывать, по окружности подбираясь к смущенным путникам. Мерин под Элейной недовольно повёл головой. — В далёкой стране каменные змеи родят живых, ой, ой, каменные змеи под землёй и над землёй родят живых.       — Кто-нибудь! — крикнул один из провожатых. — Уберите юродивого, иначе кони потопчут!       Из толпы выскочили двое совсем ещё молоденьких парней и под руки уволокли надрывающегося старика куда-то вглубь деревни. Элейна выдохнула. Полдень ещё не наступил, а день уже можно было считать насыщенным. Под недобрые взгляды она с огромным облегчением в сердце, наконец, покинула эту деревню.       

3

      Рифт встретил её запахами дыма, мокрой земли и человеческой тесноты. Здесь не было ледяной тишины Винтерхолда, не было вычещенных морозом улочек. Деревянные дома тянулись вдоль узких улиц, крыши покрывала тёмная черепица, а в переулках стоял запах тухлой рыбы и мокрой шерсти. На рынках кричали торговцы, пьяные спорили возле таверн, а над всем висел низкий серый небосвод, будто готовый рухнуть.       Не смотря на неприятное первое впечатление, здесь, в большом городе, Элейна чувствовала себя куда более свободно. Конечно, люди смотрели настороженно: кто с интересом, кто с недоверием. Но горожане были куда более привычны к чужеземцам, чем фермеры из глубинки. Куда больше их интересовал вес её кошеля.       Она выбрала постоялый двор «У Моста». Трехэтажная, опрятная постройка с каменным первым этажом не являла собой воплощение роскоши, но мостовая возле порога была чисто выметена, окна — почти прозрачными, а возле двери дежурил рыжий босмер с дубиной. Хозяин, коренастый норд с густой бородой, прищурился, когда увидел её.       — Комната нужна? — спросил он сухо. От оценивающено взгляда не удержался, но и с оскорблениями не полез — привычный был к мерам всех мастей. Лишь бы не дебоширили.       — На несколько дней, пожалуйста. — Элейна отсчитала несколько монет.       Он взял деньги и пробасил:       — За утренний завтрак доплачивай отдельно.       Элейна кивнула, и, едва не приседая от усталости, попалась к указанной двери.       Комната оказалась выше её скромных мечтаний: чистая постель была заправлена, на ней лежала стопка тёплых одеял, на столе стоял глиняный кувшин с водой, рядом — миска со свежей брусникой. Элейна расслаблено улыбнулась. Наконец-то, она будет спать на чистых простынях.       Сняв дорожный плащ и переодевшись в простую рубашку и бриджи, она решила, что сон подождёт и морить себя в четырёх стенах не следует. Город за окном бурлил своей обычной, но такой неизведанной для своей гостьи жизнью. Недолго думая, Элейна вышла на улицу и, превозмогая усталость, пошагала в сторону, как ей думалось, базарной площади. Солнце стояло высоко, хоть и начало медленно клониться к закату. До встречи с клиентами оставалась целая ночь, и, предоставленная сама себе Элейна, с детским восторгом бродила от одного магазинчика к другому, прислушиваясь и присматриваясь.       У кузнеца она услышала, что повстанцы, окрестившие себя Братьями Бури, готовят наступление. Местные опасались, что битвы погубят весь урожай.       Торговки хлебом судачи о проклятой серебряной шахте. Элейна задержалась, покупая себе медовый крендель. Речь точно шла о её деле. Женщины утверждали, что в тоннелях пропадают люди, а из стен сочится что-то похожее на кровь.       О братьях Гатарианах — её заказчиках — говорили много. В основном вспоминали пожар, произошедший в доме младшего — владельца злополучной шахты, да связь старшего Варнита с Гильдией воров. Элейна, сосредоточено жуя, запоминала все, что слышала. Мало ли, что может пригодиться на завтрашней встрече.       Когда она вернулась в таверну, над домами зажглись первые звезды. Дальше бродить по городу, славному своей воровской изнанкой, становилось безрассудно. Заплатив полтора септима, Элейна выкупалась в бочке с горячей водой и, присев за стол, достала из сумки писчие принадлежности.       Дочерний долг велел ей написать отцу. Но слова не шли. Перо замерло над бумагой, отбрасывая колеблющуюся тень. Как описать ему дорогу? Унизительные намёки пьяницы? Труп ребёнка на пепелище? Или самое страшное — свою собственную ярость, ту странную, золотую вспышку, что грозила вырваться наружу и смести всё на своём пути?       Он счёл бы её слабой. Неготовой. Или, что хуже, увидел бы в этом подтверждение своим самым тёмным опасениям о её природе. Но скрыть это значило обмануть его ещё больше.       «Дорогой отец,       Я благополучно добралась до Рифта. Дорога была долгой и... познавательной. Я увидела Скайрим, каков он есть за пределами стен Солитьюда и Винтерхолда. Это суровая земля, и люди здесь соответствующие.       Магистр Арен, руководствуясь вашей просьбой и моим желанием, поручил мне рутинное задание — обследование местной серебряной шахты на предмет магических аномалий.       Во время путешествия со мной приключилось нечто... странное. Нечто, чего я не могу полностью объяснить. В одной из деревень мне пришлось столкнуться с грубой агрессией. И в тот момент, отец, я почувствовала не просто гнев. Во мне проснулось нечто иное — древнее, мощное, пугающее своей интенсивностью. Это была не магия, которой меня учили в Коллегии. Это было нечто первозданное, едва сдерживаемое. Я ощутила его как жар в крови, как золотой свет за глазами, готовый излиться наружу всеразрушающей силой. Мне с трудом удалось взять это под контроль.       Я не знаю, что это было. Возможно, это последствие усталости и напряжения. Но признаюсь тебе, это меня напугало. Не самой силой, а тем, насколько чуждой и неуправляемой она показалась.       В городе говорят о скорой войне, я веду себя осторожно. Постараюсь не подвести вас и Коллегию.       Не беспокойтесь чрезмерно.       Ваша дочь, Элейна»       Она перечитала написанное. Письмо вышло более откровенным, чем она планировала, но всё же не передавало и половины того ужаса и смятения, что она испытывала. Сложив письмо, она запечатала его каплей сургуча, прижав своим перстнем с фамильным гербом. Чувство было двойственным: облегчение от того, что она хоть что-то сказала, и тягостное предчувствие, что это признание может иметь последствия, которых она не в силах предугадать.       Погасив свечу, она попыталась уснуть, но сон не шёл. Вместо него приходили воспоминания. Не о Скинграде, а о матери. Однажды, когда она была маленькой, на их охотничий дом, где семья Илтариан проводила осеннее равноденствие, напали бандиты. Джейнис не стала запираться и ждать стражу. Она вышла на порог одна, в простом платье, с луком в руках. Элейна, молясь о том, чтобы отец скорее вернулся из города, смотрела из окна, как мать, не произнеся ни единого заклинания, одними лишь молниеносными движениями обезоружила троих нападавших. Она не убила их. Она просто стояла над ними, дыша ровно и спокойно, а её взгляд говорил красноречивее любых угроз: «Я сильнее. Уходите». В тот момент в ней не было ярости, не было страха — лишь абсолютная, непоколебимая уверенность в своей силе и правоте. Именно такой — не одержимой неизвестной силой, а владеющей собой и ситуацией — Элейна и хотела бы быть сейчас. Но та сила, что проснулась в ней в таверне, не ощущалась как её собственная. Она ощущалась как нечто постороннее, что вселилось в неё без спроса. Или всегда жило в ней, лишь ожидая шанса пробудиться?       Глубокий сон не принес ответа на её вопросы, но позволил Элейне почувствовать себя лучше. Она как раз колдовала над своей причёской, когда в дверь постучали. Заказчики пришли и ожидали её в дальней комнате.       Элейну провели к посетителям. У длинного стола сидели братья. Старший, Варнит, выглядел щеголем. Наряженный в бархатный кафтан, он учтиво улыбнулся вошедшей. Когда же Элейна протянула руку для приветствия, осторожно коснулся её пальцев губами.       Младший, Эскель, худощавый, гибкий, с вековой усталостью в скаладках губ, наблюдал за ней быстрыми глазами, похожими на лезвия ножа. И, кажется, ему не нравилось, то, что он видел.       — Вот это нам прислали? — хрипло сказал Эскель, не вставая. Отчаяние хрустело в его голосе, как битое стекло.       Элейна на пряглась.       — Не слушайте его, голубушка, — Варнит почти нежно потянул её вперед, приглашая сесть. Элейна заметила, что руки старшего брата были обтянуты мягкой оленьей кожей. — Хотя признаться, мы ожидали увидеть... Мужчину. С опытом.       Эскель скривился, улыбка его была острой, как игла.       — А получили девчонку в плаще. Скажи, сестрица, ты хоть держала меч в руках? Или твои пальчики только перо да кубок знают?       Элейна выпрямилась.       — Я маг Коллегии Винтерхолда. Я умею защищаться — и защищать других.       — Ха! — Эскель откинулся на спинку стула. — Ко мне разные приходили, но миледи, лезущей на рожон, я еще не видел. На неё ты спустил девять сотен, брат?!       — Остальная половина, если справитесь, — голос Варнита звучал извинительно. — Поймите нас правильно. Нам нужен тот, кто выстоит, против того, что завелось в шахте. Вы же... выглядите слишком хрупко.       Элейна шагнула ближе к столу.       — Зачем же магу быть размером с берсерка?       — Чтобы он подушил всё, что там шевелится, — голос Эскеля сорвался до шепота. — Азура-спасительница, она же ровесница моей Серении, Варнит! Как я могу?..       — Я даже вам не ровесница, господин, — голос Элейны прозвучал твёрдо. — Я пришла работать. Позвольте мне сделать это или отпустите с миром.       Варнит прищурился.       — Скажите честно. Вас выбрал сам Архимаг?       Элейна выдержала его взгляд.       — Архимаг доверил мне это дело. Вероятно, считая меня достаточно компетентной.       — Могу ли я взглянуть на рекомендательное письмо? — поинтересовался Варнит.       Эскель ударил кулаком по столу.       — Хватит любезничать. У меня люди гибнут в шахте. Мои шахтёры видят тени, слышат стоны, бегут, словно дети. Шахта закрыта. Добыча встала. Серебро тонет в земле. Мы теряем деньги каждый день. — Он наклонился вперёд. — Ты говоришь, что справишься?       — Да, — сказала Элейна. — Потому что другие маги уже отказались. А я здесь.       — И почему же? — язвительно спросил Эскель. — Может, потому что тебя проще отправить туда, где другие не выжили? Чтобы мы потом похоронили тебя вместе с твоим тщеславием?       Элейна замолчала на миг. В зале повисла тяжёлая тишина. Она почувствовала, как внутри зашевелилось то самое — не магия, не ярость, а иное. Но она удержала его.       — Если хотите боевого мага, наймите имперского легата, — сказала она спокойно. — Если хотите жреца, идите в храм. Но вы обратились к Коллегии, и именно меня послали сюда. Значит, у вас нет выбора.       Эскель нахмурился, в его взгляде мелькнуло сомнение. Варнит же рассмеялся, но смех его был пустым.       — Храбрая, как кошка, зажатая в угол. Хорошо. Проверим.       Элейна склонила голову.       — Вы не обязаны верить словам. Завтра я докажу делом.       Братья переглянулись. Эскель наконец сказал:       — Ладно. Завтра выдвигаемся. Если соврёшь — останешься в шахте.       Элейна чуть улыбнулась, но улыбка её была холодной.       — Если совру — шахта останется без хозяев. Ваш дом разорил не просто пожар, не так ли, господин Эскель? Люди шепчутся о поджоге.       Эскель поперхнулся. Варнит перестал смеяться. В зале снова повисла тишина.       Когда двери гостинницы закрылись за спинами Гартарианов, Элейна вдохнула полной грудью — и лишь тогда поняла, насколько сильно дрожали её пальцы. Внутри она держалась, но слова братьев резали память острыми осколками.       Улицы Рифта были сырыми и тёмными. Дождь лил, как из ведра, хотя всего час назад за окнами светило солнце. Прислужники зажгли лампады. Они горели тускло, с чердака и из подвала тянуло сырым мхом и древесиной. Люди спешили по домам, смазанными клякасами.       В трактире «У Моста» становилось людно. Крики стремительно хмелеющих посетителей, звон кружек, запах жареного мяса. Хозяин, тот же коренастый норд, взглянул на неё поверх стойки.       — Ты бледная, девка, — сказал он. — Никак запугали тебя ушастые.       — Почти, — честно ответила Элейна, проходя к лестнице.       Он хотел что-то добавить, но замолчал, увидев её глаза.       Комната встретила её тишиной. Элейна села на кровать, провела пальцами по вискам. Сердце билось так, будто весь день она провела в бою.       «Они видят во мне девчонку. Избалованную куклу. Но завтра я докажу».       Она разожгла очаг и раскрыла тетрадь. Карандаш скрипел по бумаге. Элейна писала не письмо отцу — для него слова уже были сказаны. Это были строки самой себе: чтобы не забыть, что её страхи реальны, что трудности мира — не плод воображения.       Незаметно настал вечер. За окном выли собаки, где-то внизу ссорились пьяные. Она легла, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок.       Сон пришёл на редкость тяжёлый, живительный. В нем она слышала хлопанье огромных кожистых крыльев.       Город проснулся с криком петухов и гулом рынка. Элейна спустилась вниз: пахло овсяной кашей, дымом и свежим хлебом.       Хозяин пододвинул ей миску.       — Сегодня идёшь?       Она кивнула.       Он лишь хмыкнул.       — Берегись шахт. Там камни оживают.       Элейна накинула плащ и вышла. На улице уже ждали Гартарианы. Эскель хмурый, в кожаном доспехе и с факелом за поясом. Варион усмехающийся, но глаза у него были напряжённые, как струны.       — Где же твой посох, маг? — поинтересовался он.       — Он мне не нужен, — ответила Элейна. Свет родился в её ладони, и в следующий миг перед данмерами возник огромный, сотканный из нездешнего, как-будто лунного сияния лук. Лук её матери.       Варнит кивнул и пошёл вперёд. Элейна шагнула рядом с ними. Дорога к шахтам лежала сквозь лес — тёмный, пахнущий сыростью и углём.       Она знала: всё, что было до этого — лишь подготовка. Настоящее испытание ждало под землёй.