Дитя трёх

      1

      Лес, куда завели Лота, был тёмным. От земли и до самого неба встали перед ним непреодолимые стены елей в своих роскошных иссиня-изумрудных убранствах. Только птицы да звери свободно рыскали в их кронах. Человеку здесь было не место. Лот чувствовал это каждым дюймом кожи. Слишком уж глухо было. Вроде и не далеко от деревни ушли, а ощущение такое, будто в этих чащобах и лесной пожар запутал бы.       — Беги, куда захочешь, — сказал ему один из оборотней. — Хирсин любит, когда дичь сопротивляется.       Лот молча наблюдал, как их фигуры растворились в сумеречном лесу. Он остался стоять на месте, крепко сжимая рукоять клинка. Прислушивался. Принюхивался. Пейзаж вокруг нагонял жути. Среди молодых и крепких деревьев виднелись силуэты тех, что были приговорены к смерти гнилью и холодами. В вечном мраке под их пушистыми лапами валялась покорёженная времнем рухлять, накрытая моховой порослью, как саваном. От скрипа старых стволов, доносящегося, казалось, сразу ото всюду, у Лота заныло сердце.       Разум подсказывал очевидное — остаться на краю, сохранять силы, не поддаваться на провокацию. Любая попытка углубиться в эту зеленую мглу казалась чистым безумием.       Но ноги не слушались разума.       Сначала Лот думал, что это страх. Будто из деревни за ним придут добивать, как только стемнеет. Но нет — это было нечто иное. Тягучее, настойчивое чувство, исходящее из самой чащи. Зов. Сам воздух стал густым и сладковатым, с примесью запаха перезрелых ягод и чего-то неуловимого, но манящего. Шепот, который чувствовался не ушами, а каждой клеткой тела, заставляя кожу покрываться мурашками. Лес хотел, чтобы он вошел. И этот зов был сильнее голоса рассудка, сильнее инстинкта самосохранения. Неудивительно, что именно в этих лесах принц Охоты нашёл себе почитателей. Окружающая Лота чаща была буквально создана для того, чтобы поселить в ней самые жуткие порождения человеческой мысли.       Лот шел медленно, внимая каждому шороху, и лес менялся с каждым шагом всё сильнее. Деревья, поначалу обычные сосны и ели, становились все более искривленными, их ветви сплетались в странные, неестественные узоры, напоминающие скрюченные пальцы великана. Стволы покрывались бархатистым мхом, который слабо светился в сгущающемся полумраке, отсвечивая бледно-синим. Ветра не было, но кроны шелестели сами по себе, и в их настойчивом шорохе чудились четкие, но неразборчивые нашептывания.       Смертный.       Вскоре Лот начал понимать, что находится здесь не один. Сначала это были просто мелькающие тени между деревьями — неясные, периферийные. Но вскоре они стали обретать форму, становиться плотнее, реальнее. У полуразложившейся коряги Лот на секунду увидел знакомый силуэт — высокий, сутулый, с толстой палкой в руке. Его отец, умерший от лихорадки много лет назад. Тень повернула к нему пустое лицо и растаяла в воздухе. Позже, пробираясь через заросли папоротника, он явственно услышал сзади детский смех — такой, каким смеялся он сам, когда был мальчишкой, еще не познавшим всей горечи нищеты и регулярных побоев. Он резко обернулся, меч наготове — никого. Лес играл с ним, вытаскивая из глубин памяти самые сокровенные, самые болезненные образы.       Даже свежие, ясные воспоминания о недавнем прошлом начали искажаться, приобретая гротескные, сюрреалистичные формы. Лот попытался сосредоточить мысли на Элейне, ее спокойном, умном лице, но воспалённое воображение сплетало её серебристые волосы со свисающими лианами и ветвями деревьев, а глаза становились огромными, миндалевидными и светящимися, как у лесной совы, следящей за добычей.       Лот думал об их путешествии в столицу, о редких разговорах, украшающих дорогу, но стоило ему сосредоточиться хотя бы на одном из них, как, вместо звонкого девичьего голоса, его голову тут же наполнял гул и скрежет древесины, ломающейся и падающей под собственным весом.       Казалось, лес возжелал вытравить из сознания Лота все, что могло удержать его в здравом рассудке.       Рана на ноге горела адским огнем, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Каждый шаг, каждый перенос веса на больную ногу отзывался в мозгу раскаленной добела иглой, затуманивая сознание. Лот хромал все сильнее, его дыхание стало прерывистым и хриплым. Вскоре боль стала настолько невыносимой, что он был вынужден остановиться, едва добравшись до небольшой поляны.       Рухнув на колени у подножия исполинского, покрытого толстым слоем мха валуна, он с силой провел дрожащей рукой по лицу, смахивая пот и пытаясь стереть наваждение, овладевшее его разумом. Он достал бурдюк, сделал несколько жадных глотков теплой, затхлой воды, и в этот момент с ужасом осознал — лес замкнулся. Деревья сдвинулись позади него, как захлопнувшаяся ловушка. Тропинки, по которым он пришел, больше не существовало. Пути назад не было. Он был в пасти зверя.       Именно тогда, в звенящей, гнетущей тишине, нарушаемой лишь его собственным тяжелым, сдавленным дыханием, из зеленой мглы между древними стволами появились твари.       Сначала это были лишь бледные, размытые пятна в глубине, едва отличимые от стволов и тумана. Потом они медленно, неумолимо отделились от теней, и Лот увидел их во всей их леденящей душу, противоестественной красоте. Существа невероятно высокого роста, худые до абсурда, с конечностями, слишком длинными и тонкими, чтобы принадлежать чему-либо живому. Их кожа, если это можно было назвать кожей, казалась тонкой и сухой, как осенняя листва; сквозь нее проступали темные, искаженные очертания костей. На тонких и длинных шеях болтались нестественно огромные черепа. Некоторые имели оленьи рога, другие — волчьи зубы, третьи — клювы хищных птиц. Они двигались абсолютно бесшумно, скользя между деревьями, не касаясь земли; их движения были плавными, текучими и одновременно резкими, отрывистыми, как у пауков, застывающих на мгновение перед прыжком.       Одного взгляда на них хватило, чтобы сердце Лота пропустило удар, а на висках выступил холодный пот. Клинок в его руках загудел, как струна, желая поскорее погрузиться в демоническую плоть.       Их было пятеро. Они остановились, окружив его широким полукругом, отрезав все возможные пути к отступлению. Их пустые, бездонные глазницы были прикованы к нему, и Лот почувствовал на себе весь вес этого немого, лишенного всякой мысли внимания. Он медленно, превозмогая пронзительную, огненную боль в ноге, поднялся на ноги, спиной к холодному, влажному камню. Правая рука сама легла на знакомую, потрепанную рукоять.       Бежать было некуда. Сражаться с этими тварями в его состоянии было чистым безумием, обреченной затеей. Но иного выбора не оставалось. Лот не собирался умирать на коленях. С глухим, металлическим скрежетом он вытащил меч из ножен, и последнее, что он увидел перед тем, как первое существо ринулось на него с немой, стремительной яростью, был бледный, заостренный, костяной коготь, протянутый к его горлу.

2

      Сознание возвращалось к Лоту медленно, словно волны накатывали на берег. Сначала он почувствовал боль — глухую, пульсирующую в ноге, но уже лишённую того разрывающего огня, что сводил с ума. Потом до него донеслись запахи: дым очага, смешанный с ароматами сушёных трав — мяты, чабреца, полыни и чего-то горького, смолистого. Он лежал на узкой кровати, застеленной грубыми шкурами. Плохо выделанный мех колол пальцы и шею, но Лот был рад любому ощущению. Оно не давало ему повода думать о собственной гибели.       Охота окончена? Он проиграл? Выиграл?       Нужно попытаться открыть глаза.       Веки дрогнули, приоткрылись, впуская к глазам мутный жёлтый свет. Свеча. Значит он в человеческом жилище? Сделав пару глубоких вдохов, Лот решился осмотреться.       Он обнаружил себя в крошечной комнате, почти келье. Стены из тёмного дерева были голы, если не считать пучков сушёных трав, развешанных под потолком. Воздух был тёплым и неподвижным. Единственным украшением — по-настоящему дорогим предметом во всей комнатушке — была фигурка Акатоша.       — Не стоит двигаться слишком резко, — раздался спокойный голос справа. — Ткань сильно повреждена, и хотя я смог остановить заражение и ускорить сращение, плоть и кость требуют времени на восстановление. Даже с помощью… некоторых старых рецептов.       Лот медленно повернул голову, и боль кинжалом пронзила его шею. За простым деревянным столом, освещённый колеблющимся светом свечи, сидел мужчина. Его смуглое лицо с резкими, благородными чертами было сосредоточено на работе — он что-то растирал в каменной ступе, его движения были точными и выверенными. Тёмные волосы, тронутые сединой у висков, были откинуты назад, открывая высокий лоб и пронзительные, невероятно яркие синие глаза. Он был одет в простую, но опрятную робу странствующего монаха.       — Те твари… — язык отказывался слушаться Лота и едва ворочался, распухнув от жажды. — Они… Охота?..       Монах разочаровано покачал головой и поднялся, чтобы подать Лоту воды. Тот с звериной жадностью осушил несколько кружек. Сразу полегчало.       — Так, что с тварями? — спросил он снова.       — Я нашёл вас, когда собирал коренья, — пожал плечами монах. — Вы были ранены, ваша нога… Она была не в порядке. Но никаких тварей я не встретил.       Не смотря на то, что монах говорил спокойно и благожелательно, Лот напрягся. Нутро его горело теперь уже от осознания — отшельник что-то недоговаривает.       — Кто вы?       — Имя, данное мне при рождении, вам ничего не скажет, господин, — ответил монах. Его голос был низким и размеренным, каждое слово обладало весом. Взгляд же был подобен озеру в безветренный день — спокоен, глубок и, казалось, древен. — Что до вашей беды, в этих стенах она вас не коснётся. Можете отдохнуть.       — Зачем бы вам помогать мне? — Лот настороженно огляделся. Никакого оружия вокруг, даже вилок на столе нет.       Мужчина помолчал, его синие глаза изучали Лота с безмятежным, но всевидящим вниманием.       — Вы, господин Лот, сопровождаете леди Элейну к её отцу, — наконец, произнес он.       В его голосе не было ни капли вопроса, лишь тихая констатация неоспоримого факта. Лот почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Рука инстинктивно потянулась в поиске клинка. Он обнаружился прислонённым к стене в пределах досягаемости. Значит, за жизнь свою не боится, подумал Лот. Колдун? А может сам Хирсин?!       — Откуда вы знаете? О ней? Обо мне?       Монах позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку, которая на мгновение сгладила суровость его черт.       — Лес… многое рассказывает тому, кто умеет слушать. А я хороший слушатель. И не тревожьтесь за неё. С ней всё в порядке. Лес пропустит её, ибо самому Хирсину не по зубам её кровь, — на этих словах что-то инородное блеснуло в глазах монаха. Как-будто из глубин зрачков на миг проступило что-то по-настоящему опасное. Змеиное. Драконье. — Она найдёт эту хижину. Скоро.       — Вы говорите так, будто это… предопределено. Неизбежно, — сказал Лот, снова опускаясь на подушку. Слабость и почти гипнотическое умиротворение, которые он ощущал от близости этого человека, боролись с привычной бдительностью.       — Некоторые пути предопределены сильнее, чем другие, — ответил монах, с профессиональной точностью поправляя повязку на его ноге. Его прикосновение было твёрдым и уверенным. — Этот лес и его хозяин чтут старые… высшие порядки. Если потребуется, Владыка Охоты принесёт её на руках.       Лот поёжился. Из уст этого человека подобное утверждение звучало так, что именно он заставит могущественного даэдра сделать это. И почему-то ему верилось в подобный исход дел.       Лот наблюдал, как монах движется по хижине, подливает воды в котёл над очагом. Его осанка, его жесты — всё в нём выдавало не привыкшего к уединению отшельника, а человека пространства и власти.       — Вы не похожи на монаха. И уж тем более — на отшельника.       — А на кого же я похож, по-вашему? — спросил монах, не оборачиваясь, его голос звучал с лёгкой, почти ироничной усмешкой.       — Не знаю, — честно признался Лот. — А кто вы?       — Не знаю, — пожал плечами монах. — Кем я только ни был.       Монах замер на мгновение, его спина напряглась. Затем он медленно повернулся, и его синие глаза словно бы побледнели от усталости.        — Скажите мне, почему вы защищаете девушку? Обычный наёмник, даже самый преданный, давно бы уже бросил контракт, столкнувшись с тем, что вы пережили в этом лесу.       Лот отвёл взгляд, разглядывая трещины на потолке. Ответ пришёл не сразу.       — Я дал слово.       — Слова… — монах произнёс это слово с особой весомостью, словно пробуя его на вкус. — Слова — это ветер. Я слышал много слов: клятвы, проклятия, признания. И от всех не осталось практически ничего.       — Я не…       Лот не договорил. На другом конце комнатушки за дверью послышалась какая-то возня. Боль в ноге сразу же отступила. Снова эти! Не раздумывая, Лот схватился за меч, готовый биться хотя лёжа. Однако монах оставался спокоен. По губам его тенью скользнула благостная улыбка. И, прежде чем Лот успел раскрыть рот, дверь хижины с силой распахнулась, ударившись о стену, и в проёме, окутанная мглистой сыростью, возникла Элейна. Грязная, исцарапанная, но живая. Лоту показалось, что у него в груди развязался огромный моряцкий узел, целиком состоявшийся из внутренностей и жил — настолько легче стало дышать.       — Лот!       Она забавно подскочила на месте и, совершенно не обращая внимания на хозяина хижины, кинулась к его постели. На почерневших от сажи щеках блестели дорожки слёз.       — Элейна, — Лот приподнялся на локтях, — боги, от тебя гарью несёт! Что ты?.. Как ты здесь оказалась?!       — Здравствуй, Элейна, — голос монаха разнесся по комнате, как эхо далёкой грозы. От этого звука девушка вздрогнула, распрямилась. Медленно повернув голову, столкнулась взглядом с пронзительными синими глазами. И если на лице Элейны Лот прочёл вполне понятное смятение — не каждый день к тебе по имени обращаются лесные затворники — то лицо монаха вмиг стало нечитаемым. Странная смесь глубокой ностальгии и невыразимой тоски, казалось, заполнила каждую морщинку на потемневшем от солнца лице отшельника. Он знает её лично? Знает кого-то, кто знает?       — Благодарю вас за спасение моего друга, господин, — вся осанка Элейны кричала о её великолепных манерах. Если выражение лица незнакомца и смутило её, то виду она не подала. — Могу ли я узнать ваше имя?       — Это лишнее, прекрасная леди, — монах неотрывно смотрел на неё в упор. Лоту показалось, что он вдруг стал лишним здесь. Они как-будто не могут вспомнить друг друга. Точнее, она не может… А он? Друг семьи? — Надеюсь, знание того, что я являлся когда-то добрым другом вашей матери, расположит вас к моему скромному обществу.       Лот насторожился. Что он вообще знал о семье своей спутницы, кроме того, что они, вероятно, по-эльфийски богаты?       Маска безупречной учтивости на лице Элейны пошла рябью от этих слов. Брови нахмурились, глаза словно бы потемнели.       — Уж не знаю кто вы, сударь, — от прежней мягкости в голосе девушки не осталось и следа, — но, прежде всего, вы лжец! Моя мать умерла столь давно, что ни один ныне живущий смертный не застал этого скорбного дня, а вам на вид не более сорока. Как вы смеете прекрываться её памятью?!       — Отца вашего я тоже знал, — произнёс мужчина, как-будто этот факт объяснял резкую смену тона его собеседницы.       — Он о вас не упоминал.       — Не сомневаюсь, — монах усмехнулся. — Однако, позвольте доказать вам свою честность. Какое оружие предпочитает моя гостья? Полагаю, лук и стрелы?       Злость, застлавшая взгляд Элейны дрогнула. Под ней проступила неуверенность. Лот пристально следил за ней, готовый вмешаться в любую секунду. Но пока, всё, что происходило ощущалось настолько личным, что даже дышать приходилось тише.       — Да, — ответила Элейна, немного подумав. — Верно.       — Но я не вижу его у вас за плечами, — продолжил отшельник. — Следовательно, я могу предположить, что вы — чародейка — призываете своё оружие. И не потому что не хотите таскать тяжесть материального на себе. Вам нужен один, конкретный лук. Единственный в своём роде. Лук из белого алинорского дерева. Такой был у вашей матери.       Годы ушли на то, чтобы заставить магию принять эту форму. Она должна быть идеальной. Каждый изгиб. Слова, сказанные Элейной в шахтах, заиграла для Лота новыми красками.       Это не просто оружие. Это воспоминания.       Элейна застыла, словно ее окатили ледяной водой. Все ее гневное презрение рухнуло под тяжестью этой немыслимой осведомленности. Не зная, как реагировать правильно, Лот осторожно накрыл её руку своей. Ему вдруг стало невыразимо жаль свою спутницу. Сколько бы ей ни было лет, сейчас её пальцы мелко подрагивали. Тело Элейны было напряжено, словно она изо всех сил хотела удержать в себе ту маленькую, осиротевшую девочку, которую растревожили в ней слова монаха. Её как-будто наотмашь ударили, подумалось Лоту. Видно, она очень любила мать. Интересно, что там произошло?       — Что вы хотите? — прошло менее минуты, а на её тонком лице — снова безупречная маска.       — Предложить убежище на ночь. И совет. Хирсин, что преследует вас, не уйдет. А ночь — его стихия.       Элейна сжала губы, ее гордыня вела яростный бой с трезвым расчетом. Наконец, она, не глядя на монаха, кивнула.       —До рассвета. Ни часу дольше.       Отшельник сдержанно кивнул.       Вечер тянулся, наполненный напряженным молчанием. Элейна сидела, отгородившись стеной из мрачных мыслей. Монах, впрочем, казался невозмутимым, занимаясь ужином. Лот, то дремлющий, то вновь пробуждающийся, видел, что спокойствие хозяина хижины заставляет нервы Элейны гудеть.       Ситуация рождала больше вопросов, чем могла дать ответов.       Когда темнота за окном сгустилась до черноты, монах снова заговорил, обращаясь больше к потухшему очагу, чем к ним.        — На редкость не приятная с вами приключилась история. Хирсин — не оборотень, его не возьмут серебро и огонь. Он — принц даэдра, и, как все принцы, очень жаден до того, что назвал своим.       Элейна фыркнула, сидя у изголовья ложа. Её явно тяготила зависимость от этого незнакомца. Или в этом было что-то совершенно иное?       — Что нам делать, добрый человек? — Лот испытывающе взглянул на свой клинок. — Вряд ли можно просто вызвать его на поединок. Но и бегать по лесам до бесконечности мы тоже не можем.       Монах задумчиво почесал щёку.       — Всё так, — поговорил он, садясь за стол. — Пока вы здесь, Хирсин чтит… некоторые правила, но как только вы покинете этот дом, Охота продолжится.       Лот посмотрел на свои шрамы, на мозолистые ладони, привыкшие держать оружие. Вся его жизнь была построена на простом принципе: есть угроза — найди ее и уничтожь. А что делать, если угрозу нельзя уничтожить? Если твой враг — это сам лес?       — Его можно перехитрить? Договориться? — подала голос Элейна. Глаза её в полумраке сверкали, как у хищной птицы.       — Всё, что интересует Хирсина — погоня и охота. Не думаю, что вам, прекрасная леди, есть, что ему предложить по этой части, — ответил монах. Его цепкий, тяжёлый взгляд не отрывался от Элейны, но и не разглядывал её так, как это мог бы делать мужчина. Лоту казалось, что монах смотрит вообще сквозь неё, так далеко, что ему и не представить.       — Я читала, — сказала Элейна вдруг, — что Хирсин чтит понятие границ своих угодий и почти никогда их не покидает. Он ведь поэтому не может просто заявиться сюда, не так ли? Вы — существо не из его Плана.       — Продолжайте, — лицо отшельника озарил интерес.       — Если бы у нас были лошади, мы бы дали ему то, чего он хочет — погоню, — голос Элейны прозвучал необычайно твёрдо. Лот усмехнулся про себя. Его маленькая эльфийская спутница порой умела нагнать жути, особенно, когда увлекалась какой-то задачкой. — Я чувствую, что вы знаете больше, чем рассказываете. Где граница его владений в этом лесу?       — Элейна, — Лот осторожно коснулся её плеча. — У нас в любом случае нет лошадей, а бежать… — он виновато нахмурился. — Это самоубийство. Есть ли шансы сразить его?       — Ты действительно собираешься выйти один на один с даэдрическим владыкой? — Элейна нервно дернула уголками рта. — Не смеши меня. Тогда уж лучше сразу ему в лапы кинуться. Проще будет.       — Лошадей у нас нет, — напомнил ей Лот. — А если бы и были наши… Твой мерин вообще способен брать галоп?       Щеки Элейны впыхнули. Гнедой увалень, принёсший её на своей спине в Рифт, по мнению Лота, был больше щенком, чем лошадью. Медлительный и любопытный, охочий до ласк своей хозяйки столь же сильно, как и до лакомств, этот конь отлично подходил для неспешной поездки по людному тракту. Представлять это создание скачущим наперегонки с демоническими гоничими мозг Лота категорически отказывался. Хотя, стоило признать, его старушка, купленная на деньги братьев Гатарианов, тоже была существом отнюдь не лучших качеств. Это определённо был тупик.       Лот почувствовал, как по спине пробежал холодок. Как бы ни старался, он не мог припомнить ситуации более безвыходной, чем эта. Какая-то часть него понимала: присутствие этого монаха защищает их, но это не может продолжаться вечно. Однажды им придётся выйти наружу. И это однажды будет стоить им жизней.       Отшельник, внимательно следивший за их спором, вдруг поднялся. В глазах его блеснула решимость, словно лично для себя он все понял.       — Граница владений Охотника — разбитая молнией сосна в дне пути на запад отсюда, — сообщил мужчина. — Теперь, когда вы знаете, я должен вас оставить. Вы в безопасности в этих стенах. Они скроют вас до рассвета.       — Что?! — Элейна широко распахнула глаза. — Но… вы же сами сказали, что ночь — время Хирсина. Куда вы?       Мужчина по-отечески ей улыбнулся, на миг его рука дрогнула, будто он собирался погладить её по волосам. Лоту почему-то подумалось, что это Хирсину стоит опасаться этого странного человека — настолько инородным он ему казался.       — А вы сказали, что я — существо не из его Плана, — почти весело напомнил Элейне монах, и направился к выходу. — Все будет хорошо, ложитесь спать, не ждите меня, — на мгновение остановился. — И да, прекрасная леди, когда будете рассказывать обо мне отцу, скажите, я знаю, что лежит в его хрустальный шкатулке. Он всё поймёт.       Элейна замерла, как вкопанная. Смятение вихрем пронеслось по её лицу, но не успела она и слова сказать, как монах, насвистывая простую мелодию, вышел в ночь, оставив их одних. Дверь с шумом захлопнулась. Какое-то время они оба молча смотрели на её неровную поверхность.       — Что за шкатулка? — Лот первым решился нарушить молчание. Не то что бы он имел право знать, но тишина становилась просто невыносимой.       — Не имею ни малейшего представления, — пробормотала Элейна, все ещё не в силах обернуться. — Что мы будем теперь делать?       Лот улыбнулся.       — То, что он нам велел, полагаю. Спать. Ты разве не устала?       — Безмерно, — Элейна, наконец, подошла к кровати и, стянув с неё одно из одеял, уютно устроилась в кресле у очага. — Знаешь, — пламя сделало её профиль почти точёным, — я ведь не верю ему. Ни единому слову.       — Но он спас меня, — тихо сказал Лот. — И он знал о твоем луке. То, чего никто не знал, полагаю.       — Тем страшнее! — взгляд её глаз стал почти болезненным. — Кто он такой? Что он такое, если знал мою мать? Он смотрит на меня так… будто видит ее призрак. Это неправильно.       Лот задумался. В голове зудело от множества вопросов.       — Хм, — он откашлялся, понимая, что ступает на скользкий и тонкий лёд. — Я понял, тебе эта тема не приятна, но я не могу не спросить. Кем была твоя мать?       За окном поднялся ветер. Лес вокруг их маленького убежища жалобно заскрипел, словно ругая Лота за неуместное любопытство. А сам-то он много о себе рассказывал? Стоит ли это вообще делать? Лоту думалось, благородной леди не слишком интересны истории про пьяных отцов и гулящих матерей. В голове всплыла картина, как маленькая копия Элейны — хорошенькая, что фарфоровая кукла — проезжает мимо таких, как его семья, на своём очаровательном пони. Небось еще и монетку кинет, чтобы воспитатели да няньки похвалили за приятные манеры. Для таких, как она, монетка ничего не значила, а ему — долговязому голодоранцу — одного золотого септима могло хватить дня на три. Воспоминания, смешанные с воображением, причиняли невыносимую, точно зубную, боль. Зря он начал этот разговор. Надо сосредоточиться на плане, а не нюни распускать.       — Моя мать — защитница Сиродила, леди Джейнис, — голос Элейны даже не дрогнул. Для неё эта информация была такой же обыденностью, как собственное имя. Но Лот почувствовал, что теряет опору. Не может быть! Мозг лихорадочно сопоставлял цифры. Кризис Обливиона случился почти двести лет назад, это значит… У него не было причин не верить своей спутнице, но и разглядеть в ней два века разницы в возрасте Лот никак не мог. Ей на вид не больше двадцати! И если её мать…       — Это немного шокирует, да? — Элейна глядела на него, деликатно сложив руки на коленях. — Я понимаю. Всё в порядке.       — Я… — Лот испугался, что подавится собственным языком. — Боги милосердные, я видел её статую… В детстве. Мы с отцом были в Бруме на ярмарке. И да… Ребёнок. В сказках говорится, что Джейнис вышла за альтмерского принца, и родилась у них куча детишек. У тебя есть братья или сестры? Боги, это кажется каким-то сумасшествием. Если мы едем к твоему отцу, значит он живой участник Кризиса Обливиона?!       — На какой вопрос мне ответить первым? — Элейна мягко улыбнулась, словно разговаривала с ребёнком.       — На какой пожелаешь, — просто ответил Лот, понимая: возьмись он по-настоящему её допрашивать на это уйдёт несколько дней. Где всё это время она жила? В Коллегии? Двести лет? Почему она не осталась жить в Сиродиле?       — Начнём с простого: нет, у меня нет ни братьев, ни сестёр. Да, мой отец участвовал в Кризисе Обливиона. Его зовут Рамаэль Илтариан, он был советником при принце Мартине.       Илтариан. На границе Сиродила и Скайрима этой фамилией пугали непослушных детей по ночам. Может ли быть у лорда Рамаэля полный тёзка, служивший последнему Септиму? Вряд ли. Лот не знал куда себя деть от этой информации. Усилием воли он подавил в себе все лишние эмоции, кроме вежливого интереса и участия. Не хватало ещё, чтобы Элейна подумала, будто он испугался. Дочь защитницы Сиродила и Илтариана. Прямо перед ним. А кто бы не испугался?       — Как ты оказалась в Скайриме? В Сиродиле Джейнис почитают почти как святую, а здесь… Я слышал, Скайрим меньше всех пострадал при вторжении даэдра. Здесь её подвиг чтут не так рьяно.       Элейна вздохнула.              — Родители никогда не желали для нашей семьи публичности. После смерти мамы отцу предложили должность в нарождающемся Талморе, он согласился. Несколько лет жили в нашем старом доме, в Скинграде, но, как оказалось, в Сиродиле мою мать чтут слишком уж сильно. Не проходило ни дня, чтобы на порог нашего дома не приходили какие-нибудь фанатики или кто ещё похуже. Тогда отец отослал меня учиться в Коллегию. А лет сорок назад перебрался сюда сам. Он занял должность в столичном посольстве. Вот и вся история.       Боги. Боги. Боги.       — Я не знаю, что сказать. Прости, — Лот осторожно пошевелил ногой под одеялом. Совершено выбитый из колеи новой информацией он словно бы перестал чувствовать боль. Но увы. Рана была на месте.       — Это что-то меняет для нас? — Элейна подобрала ноги и обхватила колени руками. Какая она юная на вид.       Лот задумался. Что это меняет? Абсолютно всё и ничего одновременно. Меняет ли это их положение жертв Хирсина? Нет. Меняет ли это то, что он обязан жизнью и поклялся вернуть долг? Тоже — нет. Меняет ли это его взгляд на всю ситуацию разом? Пожалуй да. Одно дело странствовать с учёной чародейкой, а совсем другое — с единственной дочерью Илтариана. Не прибьёт ли могущественный родитель его одним движением брови за то, что смертная безродная тень коснулась плаща любимой дочери? Недовольно цокнув языком, Лот покачал головой. Тупоголовый баран. Девочка — воспринимать Элейну двухсотлетней эльфийской колдуньей он категорически отказывался — могла бы отсидеться в деревне, а кинулась за ним в самую чащу, к Хирсину. Неужели он убоится какого-то остроухого богатенького вельможу?       — Нет, — наконец, произнёс Лот уверенно. От его пытливого взгляда не укрылось, как расслабились напряжённые плечи девушки. — Ты для меня — всё та же Элейна. Или ты предпочитаешь леди Илтариан?       — Ни в коем случае! — она негромко рассмеялась. — Извини, я не даю тебе спать.       Ты и твоя героическая мать. И твой жуткий отец.       — Все в порядке, — Лот сонно потянулся. Высок ли шанс, что он всё ещё в шахте и просто надышался спорами пещерных грибов? Товарищи по опасному бизнесу рассказывали, что там и не такое привидится.       — Я рада, — тихое признание Элейны прозвучало так уязвимо, что у него защемило где-то в груди. — А теперь спи. Утро вечера мудренее.       Лоту не требовалось повторять дважды. Его измученное тело с благодраным стоном провалилось в забытье без сновидений.

3

      Лот просыпался медленно, прислушиваясь к пространству вокруг и самому себе. Не скрипнет ли половица? Если да, то под чьими шагами? Отшельника? Элейны? Что с ногой? Прошлой ночью сон его был крепок и тих, но как быть дальше? Он и мили не пройдёт, свалится от боли. Однако его ждало невероятное. От ужасающего пламени, что терзало его мышцы прошлым вечером, остались лишь тлеющие угли. Мышцы чувствоваличь здоровыми, хоть и ослабленными. Лот открыл глаза, не веря собственному телу, и откинул одеяло. Всё так. Под повязками на месте синюшно-багрового зёва — нежная розовая кожа. Ни крови, ни гноя. Бегать он, конечно, ещё долго не сможет. Но вот идти… Теперь такое простое действие уже не казалось Лоту чем-то невероятным.       Он огляделся. В единственное оконце хижины бился ровный, золотой свет утреннего солнца, в котором плясали пылинки. Воздух пах дымом, сушеными травами и чем-то неуловимо свежим, предрассветным. Мир будто хорошенько отдохнул вместе с ним.       Где Элейна?       В хижине было очень уж тихо. С осторожностью человека, ожидающего подвоха, он приподнялся на локте. Одеяло, которым она укрывалась, было аккуратно сложено на кресле. Не смотря на то, что сейчас хижина пустовала, было понятно — ночью здесь шли активные приготовления к долгой дороге. На спинке того же кресла теперь висели два добротных, еще пахнущих дымом и кожей плаща — один, длинный и широкий, явно его размера, другой, поменьше, с капюшоном, отороченным мехом. На столе, рядом с потухшим очагом, стояла пара настоящих дорожных сумок из прочной вощеной кожи, с надежными пряжками и длинными ремнями.       Не мог же я так крепко спать? Или мог?       У кровати Лот обнаружил свой меч и добротный дорожный посох из лещины. Незамысловатый резной рисунок змеился по светлой древесной коре, образуя особенно глубокие узлы там, где было удобно хвататься руками. Лот поднялся, опершись на него. Стоять было немного дискомфортно, но он смог накинуть поверх рубахи тунику и подпоясался клинком. Подойдя к столу, он заглянул внутрь первой сумки Там лежали не просто припасы «на дорожку». Все было упаковано с солдатской, педантичной аккуратностью. В отдельном кожаном мешке — плотный ржаной хлеб, еще мягкий. В другом — толстые ломти вяленой оленины и твердый, ароматный сыр. Две алюминиевые фляги доверху наполнены ледяной водой. Но самое ценное лежало в небольшом, обитом бархатом внутри, ларце — две маленькие, но тяжелые стеклянные банки с мутноватым красноватым зельем, от которого исходил слабый запах полыни и ладана. Зелье пахло, как повязки на его ноге.       Монах явно возвращался. Пока мы спали, он был здесь. Смотрел на нас? Мысль была тревожной. Этот человек, чье имя и сущность оставались загадкой, перемещался как лесная тень, бесшумная и неосязаемая. Лот в очередной раз помолился сразу всем богам, чтобы их благодетель не оказался шуткой Хирсина.       Опираясь на посох, Лот вышел на крыльцо. Утренний воздух ударил в лицо свежестью, пахнущей хвоей, влажной землей и терпкостью цветущего дрока. Небо было ясным и бездонным. И он замер, пораженный открывшейся картиной.       Элейна стояла спиной к нему, в высокой траве, серебрившейся от влаги. Ее распущенные волосы, обычно собранные в практичный пучок, ниспадали по спине водопадом жидкого серебра и лунного камня. Каждая прядь, казалось, ловила свет и играла им, образуя вокруг ее головы мерцающий ореол. Почти завороженный этой удивительной игрой света, Лот не сразу разглядел стоящих перед Элейной коней. Где отшельник мог их достать?! Это были великолепные животные мышастой масти — статные, с гордыми головами и умными, темными глазами. Роса блестела в их чёрных гривах, пока они сосредоточено жевали предложенные Элейной яблоки.       Все трое — и эльфийка, и кони — были будто усыпаны звёздами.       Она обернулась, услышав его шаг, и улыбнулась. В летней зелени её глаз играло золотое солнце.       — Они уже осёдланы, — сообщила Элейна, и голос её дрогнул от облегчения. — Один — точно для тебя.       Она отошла в сторону, вызвав недовольное фырканье животных, но Лот смог увидеть то, о чём Элейна говорила. На спине одного из коней лежало обычное, но качественное седло. На другом — седло особой, тщательно продуманной конструкции. Оно имело высокие, усиленные луки и сложную систему широких кожаных ремней с медными пряжками, явно предназначенную для того, чтобы зафиксировать ногу всадника в одном, безопасном положении, не давая ей двигаться и дёргаться в пути.       Этот — мой.       Лот невольно вгляделся в опушку леса, надеясь разглядеть в тени деревьев высокую, неподвижную фигуру в простой рясе. Он хотел крикнуть, поблагодарить, задать тот ворох вопросов, что копился в нем с прошлого вечера. Но вокруг, кроме них, лошадей и шелестящего на ветру леса, никого не было. Ни следа на мокрой траве, ни отзвука шагов. Хижина, припасы, плащи, кони — все было здесь, материальное доказательство его вмешательства. А тот, кто их предоставил, словно растворился в утреннем тумане, отступил в тень от собственного деяния, словно его никогда и не существовало.       — Как ты назовёшь его? — внезапно спросила Элейна, подходя. — Ну, своего.       Лот растерялся.       — Не знаю, — пожал он плечами. — Я раньше этого не делал. Лошади у наёмников долго не живут. Не хочется лишний раз душу рвать.       — Странная традиция, — Элейна взглянула на него снизу вверх. Как-будто в озеро смотрю. — Я уже выбрала имя. Сильванар. Как тебе? По-моему прекрасно.       — А как же твой толстяк? — хохотнул Лот. На лицо Элейны тут же набежала тень.       — Монах сказал, что с ним всё будет в порядке, — проговорила она почти стыдливо. — У оборотней. Они позаботятся о нём.       — Так он был тут?       — Перед рассветом. Передал мне животных и припасы.       Лот нахмурился. Неужели он и вправду всё проспал?       — Ты спросила, откуда всё это? Куда он подевался?       Элейна повела плечами.       — Ты правда думаешь, что он ответил хоть на один мой вопрос?       Покончил с укладкой припасов, они сели завтракать на крыльце, в молчаливой, почти мирной атмосфере, которая казалось такой же хрупкой, как иней на траве. Лот сидел на ступеньке, вытянув больную ногу. Хлеб был мягким и свежим, вода — ледяной и невероятно вкусной. Он чувствовал, как сила по капле возвращается в его тело, как мышцы наполняются не энергией ярости или бегства, а спокойной, уверенной силой. Он уже мысленно прикидывал маршрут, радуясь, что не придется идти пешком, что они смогут уйти быстро и далеко.       Элейна, сидевшая рядом, тоже молчала, но ее молчание было другим — задумчивым, почти мечтательным. Она смотрела на лошадей, которые мирно щипали траву, и в ее глазах плелась сложная паутина мыслей: о матери, о таинственном монахе, о прошлом, которое настигло её с неумолимостью прилива в этой лесной глуши.       И в этот момент, когда покой казался почти осязаемым, почти постоянным, до них донеслось эхо. Сначала — далекий, тоскливый волчий вой. Один, пронзительный и одинокий. Затем другой, чуть ближе. Потом третий. И вот уже не несколько голосов, а целая стая, подхватившая жуткую песнь, вливала в утро ноту первобытного, неумолимого голода.       А следом, перекрывая этот вой, вонзившись в него как ледяной клинок, прозвучал другой звук. Низкий, дребезжащий, словно пел рог, сделанный не из металла, а из старой кости и льда. Он не звал на охоту. Он не предупреждал. Он возвещал. Возвещал о конце, о гибели, о том, что все пути отрезаны. В этом пронзительном, растянутом звуке слышались обещания и близость мрачной бездны. Хирсин вышел на охоту.        Элейна застыла с недоеденным куском хлеба в руке, ее лицо побелело, как мел. Все тепло, вся расслабленность мгновенно испарились, сменясь окаменелым ужасом. Лот, не думая, забыв о боли, вскочил, опираясь на посох. Его взгляд встретился с ее взглядом. В ее расширенных зрачках он прочел то же, что бушевало в нем самом: страх и яростную, обжигающую решимость.       — В седло, — скомандовал он. — Живо.       Элейна послушно кивнула. Легко запругнув на спину Сильванара, она пристегнула себя к седлу. Гонка обещалась пройти на грани полёта.       Покой кончился. Тот короткий миг передышки, подарок от незрикого покровителя, растаял, как дым. Позади, настигая, уже слышалось тяжелое, мерное дыхание приближающейся бури.