Мой ласковый и нежный зверь

Свечи горят, плача густыми слезами чёрного воска. Он течёт по бокам, змеится и застывает на краю подсвечников тусклыми слезами скорби. Пламя дрожит, как будто боится дышать в этой комнате, пропитанной мраком и воспоминаниями. За окном чёрное и тяжёлое небо. Оно висит над городом, не мигая ни одной звездой. Даже тьма, кажется, устала, но не уходит. Чёрное бельё на постели сбилось в складках, как следы их прикосновений, их дыхания, их битвы с самим временем. Одежда валяется вокруг, спутанная, забытая, неважная. Вся, кроме плаща Ангела, аккуратно сложенного на краю кровати. Он лежит, как память. Как символ того, кто он был, и кем стал рядом с ним. Тени на потолке живут собственной жизнью. Они ползут, переплетаются, рисуют огненные абстракции, словно сам камин решил рассказать их историю языком света и жара. Огонь трещит в камине, сыплет искрами — золотыми и алыми которые вспыхивают и гаснут. Комната дышит вместе с ними. Медленно. Горячо. И этот миг, вырванный из вечности, кажется последним островком тепла в мёртвом мире. Дин сдерживает себя, как только может. Его трясёт от желания, но он уже научился контролировать в себе зверя. Его ласки медленные, аккуратные. Он нарочно игнорирует шею, потому что знает: стоит лишь коснуться губами маленькой пульсирующей ямки, где уже призывно ждут два затянувшихся крошечных отверстия, раз за разом оставляемые его клыками, он просто не выдержит. Нет, не сегодня. Сегодня он хочет другого. Жажда раздирает, будто сотни мелких ножей царапают изнутри, а сердце ноет, не выдерживая этого глухого, постоянного голода. Он не пил уже месяц. Совсем. Кровь людей больше не манила. Её запах, похожий на горечь гнили, вызывал отвращение. При одном лишь воспоминании о вкусе Дина мутило.

***

За пару недель до новолуния, когда небо снова начало темнеть быстрее обычного, голод вернулся. Тяжёлый, вязкий, всепоглощающий. Он полз по венам, сжимал желудок, заставлял клыки ныть и удлиняться, напоминая — ты всё ещё демон, хочешь того или нет. В ту ночь он не выдержал. Город спал, и лишь ветер шептал между руин домов, гоняя обрывки мусора. В подворотне шорох шагов. Молодой парень, спешивший домой, один, без защиты. Лёгкая добыча. Дин двинулся из тени почти бесшумно. Мгновение — и парень уже прижат к холодной стене. Вздрогнул, хотел закричать, но не успел. Чёрные, бездонные глаза, в глубине которых алел хищный огонь, поймали его взгляд, и страх мальчишки растворился. Вместо него пришла покорность, липкая, словно мёд. Сначала были поцелуи. Горячие, влажные, безумные. Дин сам не понял, когда зверь вырвался наружу. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, как под кожей просыпается жажда. Не только крови, но и прикосновения, тепла, живого тела под руками. Он целовал и раздевал его, чувствуя, что желание и ярость смешиваются в одно. Пальцы дрожали, дыхание срывалось на рычание. Парень стонал, запрокидывал голову, и в этих стонах слышался страх, перемешанный с неясным восторгом. И всё это было неправильно. До боли, до безумия неправильно. Но в ту секунду Дин не мог остановиться. Проклятый голод слился с чем-то большим. С тоской, с пустотой, с тем, чего он боялся больше всего: с жаждой жить. Не отрываясь от губ паренька, он позволял своим рукам исследовать всё, что попадалось под них: нервно вздымающуюся грудь, внезапно втянувшийся живот и ширинку, где уже вовсю выдавало себя явное возбуждение. Дин усмехнулся. Пальцы, вцепившись в пряжку, резко дёрнули, распечатывая ремень. Клёпка и молния расползлись под ними в мгновение ока. Рука нырнула в образовавшийся «карман», сжав наполненный ствол прямо через трикотаж белья. Парень дёрнулся, выставляя бёдра и вручая в эту наглую руку своё нескромное желание. Он открыл глаза. Перед ним, затягивая в самое жерло, горели два обсидианта, обволакивая гипнозом. Стон сам слетел с горящих от поцелуев губ. Дин видел эту бессловесную капитуляцию. Он не собирался давать мальчику то, что тот явно хотел получить. Но игра заводила. Руки скользнули назад, обвив ягодицы и, крепко сжав их упругость, потянули на себя, впечатывая в собственный пах. Губы вновь оказались в плену жёсткого поцелуя. Колено надменно встало меж ногами, разводя их и не давая шансов сопротивляться. Впрочем, парень и не пытался. Он вцепился в его плечи, поднимая ногу и обвивая ей стальные бёдра демона. И настолько сильно прижался к паху, что Дин, сжав его ягодицы до боли, оторвался от уже истерзанных грубыми поцелуями губ, прибивая тяжёлым взглядом, и зарычал: — Маленькая шлюшка! Ты думаешь, я хочу трахнуть тебя? Нет, ты заблуждаешься. Я хочу другого. Твою кровь. — Возьми, — парень, откинув голову в сторону, сам открыл шею, потянув за ворот свитера. Он явно не соображал, что делает и вообще не думал о последствиях, горя в охватившем тело и мозг вожделении. — Возьми… — Дурак! Ты понимаешь, чем тебе это грозит? — Дин прожигает взглядом красноватую кожу шеи и видит, как нервно бьётся пульс по венке. Рот стремительно наполняется слюной, и хочется вонзить зудящие клыки в эту плоть. — Возьми, — почти выстанывает парень, дрожа в сильных руках. О, Дин не собирался отступать. В жилах уже клокотал голод, зверь внутри скрёбся когтями, а обоняние разрывалось от сладкого, живого запаха крови. Она звала, манила, обещала облегчение и покой. Ещё один грубый, почти отчаянный поцелуй — и демон, теряя последние остатки контроля, впивается клыками в горячую кожу. Первая капля, густая, как расплавленный янтарь, касается языка. Солёно-сладкая, тёплая, с лёгким привкусом металла. Она скользит по горлу, заполняя рот, и на короткий миг кажется, будто весь мир вокруг вспыхивает красным светом. Но вместо привычного облегчения приходит мерзкое, чужое ощущение. Кровь не даёт силы, а обжигает изнутри. Она, как кислота, разрушает тонкую кожу губ, шипя и пенясь. В голове шумит, как будто там гудит раскалённая проволока. Тело сжимается, желудок выворачивает. Дин отстраняется, спотыкаясь, и падает на колени. Красная пена вместе с последними остатками глотка выплёскивается на потрескавшийся асфальт. — Вам… вам плохо? — голос мальчишки дрожит. Недавний туман, опутавший его разум, рассеялся. Он видит перед собой не чудовище, а человека, раздираемого болью. — Уходи, — хрипит Дин, сжимая руками живот, пытаясь подавить рвотные спазмы. — Просто свали! Не оборачивайся… и не попадайся мне больше, — он поднимает голову. Глаза чёрные, без зрачков, но в глубине горит что-то страшное и человеческое одновременно. — Или станешь таким, как я. Мальчик, дрожа, зажимает ладонью рану и пятится. Ещё мгновение — и он исчезает в темноте переулка, оставив демона одного среди ночи и тишины. А Дин… Он снова плачет. Тихо, по-звериному, сотрясая ночной воздух этим странным, надрывным воем. Боль вырывается из груди, не находя иного выхода. Слёзы катятся по лицу, смешиваясь с алыми каплями крови, что стекают по подбородку и падают на землю. Он уже не знает, кто он. Человек или демон? Живой или мёртвый? Только боль. Только усталость. Он больше не может кормиться кровью. Тело отвергает её. Каждый глоток вызывает спазмы. Природа его существа теперь против этого. Кровь, как яд, который не убивает, а мучает, медленно выжигая изнутри. Теперь ему приходится учиться заново. Просто есть, как обычный человек. Это даётся нелегко. Первый кусок хлеба кажется чужим, твёрдым, сухим, но… он остаётся внутри. И не отравляет. И это победа. Маленькая, почти незаметная, но такая живая. Каждый новый день — ещё одна попытка. Он пробует овощи, кусок жареного мяса, ложку супа. Простая еда, которую раньше ел бездумно, теперь кажется даром Небес. И с каждым проглоченным куском в нём просыпается что-то забытое: вкус, жизнь, желание. А потом кофе. Боже, как он скучал по нему! Целый год запах обжаренных зёрен сводил его с ума. Он помнил, как стоял у разбитой кофеварки, вдыхая этот аромат и сжимая кулаки от злости, потому что не мог позволить себе даже глотка. Теперь всё иначе. Дин стоит у окна с чашкой в руках. Пар поднимается ленивыми кольцами, касаясь лица. Он закрывает глаза, втягивая ноздрями дивный аромат арабики и смакуя вкус на губах, и делает первый глоток. Горький. Терпкий. Настоящий. И улыбается, радуясь таким простым вещам, как ребёнок. Пусть всё рушится вокруг. Пусть солнце не поднимается, а мир тонет в мраке. Но сейчас — этот глоток, этот вкус — напоминание о жизни. О той, что когда-то была. И, возможно, ещё может быть. Всего пару дней назад он, впервые за долгое время, подошёл к зеркалу. Не от скуки. Просто случайно поймал своё отражение в осколке старого трюмо. И замер. В отражении не тень, не смазанная тьма, а силуэт. Его собственный, едва различимый, словно из дыма сотканный, но настоящий. На миг дыхание перехватило. Сердце грохнуло в груди, как будто пытаясь вырваться наружу. Неужели?.. Неужели возвращается? Эта надежда, едва теплясь в душе, не давала ему покоя всё утро. Но сейчас он забыл обо всём. И о зеркале, и о страхе, и о том, сколько раз за этот год пытался поверить, что ещё способен быть живым. Сегодня всё должно было быть иначе. Он хотел, как всегда, встретить Каса на пороге. С лёгкой улыбкой, с тем самым поцелуем, что говорил больше любых слов. Провести в комнату, усадить за стол, налить вино в два тонких бокала и, по их давней традиции, пригубить первым. Потом, под тихий шорох старой пластинки, закружить его в вальсе. Так, чтобы пол дрожал под шагами, а воздух между ними наполнялся светом. Он хотел рассказать обо всём, что произошло за последний месяц. О своих маленьких победах. О том, как наконец почувствовал вкус хлеба. Настоящего, тёплого, с золотистой коркой. О том, как впервые за долгое время съел бутерброд с сыром и не почувствовал отвращения. О том, как варил кофе, как вдыхал его аромат, как дрожали пальцы, когда чашка коснулась губ. И как сладко было просто жить.

***

Стоило двери тихо скрипнуть и знакомой фигуре переступить порог, как весь мир снова сузился до одного запаха. Резкий, обжигающий, слишком знакомый, но сегодня… другой. Не просто тёплая кровь, к которой он уже привык. А нечто иное. Тонкий, волнующий аромат металла, со сладким привкусом. И этот запах всколыхнул в нём всё. Голод. Инстинкт. Память. Дин стоял, вцепившись в столешницу, чувствуя, как внутри рождается зверь, тот, которого он так долго держал в цепях. И он не смог устоять. Подхватив Ангела в объятия, он унёс его в спальню, раздевая медленно, но дёргано. Спускаясь плавными дразнящими поцелуями по коже, вдыхая терпкий запах осенней листвы и мёда, слизывая языком крошечные засохшие капельки крови на его теле. Кас сделал это специально. Своей кровью. Оставив, как ориентиры на теле, красные точки, по которым проляжет маршрут Винчестера. Первая — в ложбинке между ключицами. Дин скользит языком по острым ключицам по очереди от периферии к центру. И останавливается, осматривая засохшую каплю в ямочке. Капелька слюны падает на неё, заставив расплыться. Дин закрывает глаза. Язык касается этой капли, и он вздрагивает, едва уловив рецепторами сладкий металл ангельской крови. Забрать её. Растереть языком по губам, дрожа от восторга и накатывающего возбуждения. Как бы не была прекрасна еда, ничего более вкусного, чем его Ангел, он в жизни не пробовал. И неважно, кровь это, благодать или вкус сладких до дрожи губ. Кас выдыхает, чувствуя как волна желания проносится по телу. Он обнажён полностью. А тело, как знаки, украшают кровавые засохшие капли. О, сегодня он доведёт Дина до пика. Так надо. Он должен выгнать зверя, вернув того, кем был Винчестер. Он должен увидеть рассвет. Дин снова осматривает его тело. Ещё две капельки. На сосках. Рык из груди. Поцелуи скользят вправо. Язык рисует круги вокруг ореолы, щекочет твёрдую горошинку и забирает кровавую каплю. — Аххх — стонет Кас, чувствуя мягкую шершавость языка, вылизывающего его сосок. — Чёрт, — хрипом, покусывая твердую плоть. И, чуть повернувшись, пощекотать вершину острым клыком, вырвав у Каса очередной стон. Дальше, нарисовать параллель, скользя к другому соску. Его тоже украшает кровавая точка. Капелька слюны сделает её влажной. И можно забрать. Рыча от возбуждения, размазывая её по губам. — Сладкий, — шёпот и покусывание торчащего соска. Чтобы в следующую минуту подтянуться на руках и прижаться к губам. — Попробуй. Ты божественно сладкий. — И снова задрожать, потому что губы, искусанные от восторга, дарят живые капельки крови. Взгляд определяет дальнейший маршрут. Вот он. Маленькие капли азбукой Морзе: три точки — три тире — три точки. SOS. Он уже просит пощады. Вниз, до самого пупка. А там, большая капелька. Слизать их все, покружить в пупочной ямке и снова идти по маршруту страсти. И вот перед ним, гордо покачиваясь и прижимаясь к животу от напряжения, окрепший член. Его головку украшает большое красное пятно. Как цель для атаки. И Дин атакует. Встав на четвереньки меж разведённых ног Ангела, он жадно обводит языком крупную головку и одним движением втягивает её в рот, заставляя Каса нервно вскрикнуть и подбросить бёдра навстречу. Движения скользкие, посасывающие. А возбуждение уже заставляет сжиматься и дёргаться его собственный член. Рука перехватывает его, и Дин застывает на секунду. Он влажный? Он истекает смазкой? О, чёрт! Этого не было уже год, с тех про как он стал демоном. Не мудрено. Он был мёртв, в некотором смысле. А мёртвое тело не способно выдавать реакции возбуждения. И вообще странно, что он ещё что-то чувствовал. Ведь их первый раз с Касом всё сделал как надо. Застонав от восторга, он сжимает ствол сильнее, подстраивая ритм своей руки на нём с движениями рта. И это невыносимо прекрасно. Кастиэль, изнывая под его ласками, извивается на постели. Его миссия не завершена, но он сейчас просто сойдёт с ума. Возбуждение слишком сильное. Потому, чуть приподняв голову и минуту понаблюдав за волшебным ртом, который готов отправить его в рай прямо сейчас, он ерошит волосы Винчестера и просит, умоляет: — Дин, пожалуйста. Я не продержусь так. Возьми. Дин отрывается от его страждущего члена и, разведя ноги шире, проводит пальцами по влажным от слюны краям. Кас скользко изгибается и переворачивается на живот, вставая на колени и опираясь на руки. И разводит ноги шире, открывая полный доступ. — Дин, хочу тебя. Прошу… — Мой нежный Ангел, — рыком в его спину. Обнять, покрывая поцелуями влажную кожу. И скользить вниз, оставляя клыками две параллельные красные полоски вдоль позвоночника и пару круглых укусов на ягодицах. Раскрыть их, чтобы в следующую секунду с наслаждением прижаться губами к горячим складочкам, помогая пальцами раскрыть лёгкое напряжение. Несколько упругих толчков пальцами — и Кас, вскинув голову, протяжно стонет, прося большего. Дин присаживается сзади него на коленях и тянет его на себя, поддерживая за талию. — Иди сюда, — губы скользят по затылку, обжигая жаром дыхания. Мягкий захват. И вот уже горячая и влажная глубина принимает его, чтобы обхватить сильнее, заставив задрожать. — О, боже! Как хорошо внутри тебя. Губы блуждают по шее, сердце бухает в груди со скоростью отбойного молотка. Вот они, те самые ранки, которые оставляли его клыки. Запах сводит с ума. — Давай, — Кас откидывает голову в сторону, обнажая шею. — Сегодня тебя ждет особое блюдо. Дин с готовностью облизывает губы и трогает языком острые клыки. Чуть проводит пальцами по ранкам и, облизав их, со стоном впивается в шею. Рот моментально заполняет вязкая субстанция. Сладкая и со вкусом металла. Он отрывается. Это не кровь. Переливась всеми оттенками сини, по коже ручейками растекается благодать. И её вкус сводит с ума. Задрожав, сжимая руками тазовые косточки и насаживая на себя всё глубже и сильнее, Дин вновь проникает клыками в ранки и жадно втягивает её в рот, задыхаясь от восторга. Глоток — и кровь вскипает в жилах, словно расплавленный металл, выжигая изнутри остатки слабости. Жар по венам прокатывается волнами, и тело будто вспыхивает изнутри. Ещё один вдох, ещё глоток — и разум взрывается тысячами искр. Мир вокруг растворяется, остаётся только безграничное, необъятное ощущение. Перед его внутренним взором оживает собственный мозг: тончайшие нити нейронов тянутся, вспыхивая электрическими разрядами, как сеть молний под черепом. Каждая связь, каждый нервный узел вспыхивает и передаёт дальше пульс света. Синеватое свечение растекается по телу, окутывая его изнутри тонкой паутиной энергии. Он чувствует, как эта сила пробуждает всё: мышцы, сердце, нервы, даже саму душу. Возрождение начинается изнутри, и огонь, бегущий по венам, уже не боль, а жизнь. Жизнь, возвращающаяся к нему в первозданном, огненном виде. Дин чувствует, как просыпается каждая клеточка тела, как ощущает мельчайшие касания кожа, как огненно-горячо внутри его Ангела, и как слух, обострившись, ловит его дыхание, стук сердца и сладкие стоны наслаждения. Дин, не в силах оторваться и не прекращая движений, всё высасывает и высасывает благодать, глотая большими порциями. Стонет, отвлекается на секунду, чтобы облизать губы и ранки и вновь жадно втягивает эту живительную влагу. — Да, — Кас с трудом сдерживает крик. Он слишком близок к финалу. Горячий ствол, атакуя его изнутри, подгоняет сердце, выплёскивая в рот Дину новую порцию благодати. А в голове туман и сладкий восторг. — Ещё, Дин. Возьми больше. Глубже. И Дин, притянув и усадив его на себя, прижимает изо всех сил, впиваясь сильнее зубами в шею и втягивая ещё. Чувствуя, что Кас уже на грани, он подталкивает его вперёд, заставив опереться на руки, поднимается на коленях и мощным толчками выгоняет член до предела. Движения резкие и размашистые. Точными ударами по простате. А рука, обхватив его член, синхронно движется, приближая неизбежное. Кастиэль прогибается, издав в потолок полувой, полустон и выплёскивает на постель белые капли восторга, содрогаясь и падая на грудь. Дин идёт за ним, прижав к постели и чувствуя мощное сжатие, заполняя его собой и рыча больным рыком в плечо любимого. Что-то лопается внутри, как будто разрушая. И он теряется в наслаждении, прижимая собой ещё дрожащее в посторгазменной судороге тело Ангела. И кричит. Громко и больно, будто вырывая криком, выплёскивая с болью всю тёмную сущность. Спустя несколько минут Дин приходит в себя. Тело дрожит, дыхание рваное. Он медленно соскальзывает в сторону и устало падает рядом, чувствуя, как простыни липнут к горячей коже. Пальцы машинально находят его — тёплого, живого, такого близкого. Он гладит влажную от пота спину, проводит по изгибам плеч и шеи. Винчестер подтягивается ближе и обнимает, уткнувшись носом в кожу. Его губы ищут знакомые следы — те маленькие ранки, где он касался клыками, где почувствовал вкус не крови, а чего-то иного, высшего. Найдя их, касается языком, осторожно, боясь причинить боль. И втягивает в себя последние крохи благодати, вдыхая её сладкий, чуть металлический аромат. — Кас… — голос срывается, хрипит, глотка саднит. Он не уверен, кричал ли от боли или от восторга, но каждое слово будто режет горло. — Что… что это было? Кастиэль улыбается, устало, но с каким-то тихим торжеством. В глазах — тепло и покой. — Сегодня пришло время отдать тебе твоё настоящее лекарство, — говорит он тихо, подставляя шею. — Не просто кровь. А благодать. Ты ведь больше не хочешь крови, правда? Ты не кормился в этом месяце? — Нет, — Дин качает головой, — ни разу. Я пробовал, но… меня вывернуло. Зато я ел. Настоящую еду. И пил кофе, Кас. Кофе! — он улыбается, не в силах сдержать радость, и целуя его лицо. — Ты не представляешь, как это было… Но скажи, что всё это значит? — Я покажу. Пойдём, — Кас пытается подняться, но ноги подкашиваются, и он оседает обратно. Мир на мгновение плывёт, стены расплываются в мягком свечении. Он отдал слишком много. Почти всё. Но внутри покой. Главное, чтобы всё получилось. — Эй, Кас! — Дин подхватывает его, крепко прижимая к себе. В голосе страх. — Что с тобой? Тебе плохо? Ангел слабо улыбается, касаясь его щеки. — Нет, не волнуйся. Это просто слабость. Знаешь, как человек чувствует себя, когда теряет слишком много крови? Шум в ушах, лёгкая эйфория, слабость… — он вздыхает, опуская голову ему на плечо. — Вот то же самое я чувствую сейчас. Только потерял не кровь, а благодать. — И она восстановится? — тихо спрашивает Дин, боясь услышать ответ. — Да, — Кас закрывает глаза и улыбается чуть шире. — Немного времени… и всё вернётся. А пока… просто побудь со мной. — Не пугай меня так, — шепчет Дин, прижимая Каса к себе так крепко, словно боится, что тот растворится в воздухе. Его губы находят губы Ангела — поцелуй мягкий, тревожный, будто извинение. — Иначе я себе этого никогда не прощу… такой своей слабости. — Пойдём, — тихо отвечает Кас, голос чуть дрожит, но в нём — решимость. — Я должен знать… получилось ли. И ты тоже должен это увидеть. Он медленно поднимается, всё ещё пошатываясь, и Дин осторожно поддерживает его, чувствуя, как тонкое, почти невесомое тело согревает ладони. Они идут к зеркалу — старому, с мутным стеклом и трещиной, что тянется по диагонали, как рана. Свет свечей дрожит, отражаясь в стекле неровными бликами. — Смотри, — Кас кивает в сторону отражения. Дин послушно поднимает взгляд… и замирает. В зеркале — он. Настоящий. Живой. Больше не пустая тень, не чёрная дыра с алыми глазами. Там мужчина, стоящий рядом с Ангелом, обнимая его за плечи. А у того в глазах — любовь. Настоящая. Винчестер моргает, боясь, что это иллюзия, но отражение остаётся. — Что это?.. — хрипит он, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Кас, что это значит? — Это ты, Дин, — улыбается Ангел, тихо, будто боится разрушить это чудо. — Снова ты. Прежний. Живой. Больше не демон. Дин делает шаг ближе к зеркалу, касаясь холодного стекла кончиками пальцев. Проверяя, не сон ли всё это. В зелёных глазах вспыхивают искорки. Те самые, которые Кас так любил, которые так долго ждал увидеть. Там всё: и неверие, и страх, и надежда. И слабая улыбка, дрожащая на губах, как у ребёнка, впервые увидевшего свет после долгой темноты. — Я… снова я, — шепчет Дин. И Ангел, глядя на их отражения, впервые за долгое время позволяет себе верить: всё получилось. Во всяком случае, он смел на это надеяться. — Но как?.. Это же невозможно, — голос Дина дрожит, а по щекам катятся настоящие слёзы — тёплые, живые, не кровавые. Он всхлипывает, глядя на Каса, будто не верит, что всё это не сон. — Господи… ты вылечил меня. Ты снова вытащил меня из Ада. Мой Ангел… — Да, — тихо отвечает Кастиэль, и в голосе звучит усталость, смешанная с облегчением. — Сначала моя кровь, смешанная с благодатью, медленно возвращала тебя к жизни. А сегодня… сегодня настал финал. Чистая благодать завершила исцеление. — Нет, Кас, — Дин резко берёт его за плечи, разворачивая к себе. Глаза зелёные, тёплые, полные света. Он тянется, целует его в приоткрытые, чуть опухшие губы. Долгий, нежный поцелуй. — Это не благодать. Не кровь. Хоть они и помогли… Ты вылечил меня не этим. Кас опускает взгляд. Он знает, что это правда. Настоящее чудо сотворила не его ангельская сила. А то, что он прятал глубоко внутри, боясь признаться даже самому себе. Его любовь. Та самая, запретная, чистая, безумная. Он никогда не говорил Дину. И сейчас, когда всё вокруг дышит жизнью, он всё ещё боится. Ведь любовь сильнее любого заклинания. И страшнее любого падения. Он молчит. И Дин чувствует это молчание, как боль. Его ладони дрожат на плечах Каса. — Скажи, — просит он. Тихо, почти шёпотом, но в голосе столько надежды, что сердце Ангела ломается. — Скажи мне, Кас… я ведь не ошибаюсь? Кастиэль поднимает глаза. В них страх, нежность и решимость. Всё, хватит прятаться. Он сделал невозможное, но если не скажет сейчас, никогда не сможет. — Я… — слова будто застревают в горле, но он делает вдох. — Я люблю тебя, Дин. Огонь в камине трещит мягче, воздух становится плотным, как перед грозой. Страх расправляет крылья в груди. А вдруг он услышит отказ? А вдруг всё разрушится в этот миг? Но вместо тишины — руки, крепко обвивающие его, прижимают к груди. — Кастиэль, — Дин выдыхает его имя, будто молитву, — я тоже люблю тебя. Люблю, мой Ангел. И в этом признании — не страсть, не благодарность, а вечность. Та самая, ради которой стоило умереть. И воскреснуть. Дин прижимается к губам Каса, затягивая в нежный и страстный поцелуй. И видит отражение в зеркале. Их отражение. И это самое лучшее, что можно представить. Видеть, как руки, нежно гладя спину, обнимают стройное, гибкое тело. Как пальцы зарываются в тёмные волосы, пропуская их мягкость и ощущая кожей. Как они струятся меж пальцев. Видеть, как губы любимого Ангела приоткрываются в ответ, даря поцелуи, как закрываются его глаза и как тело доверчиво льнёт к нему, стараясь прижаться сильнее. А ещё, о, боже! Как раскрываются за спиной крылья, трепеща от прикосновений.

***

Дин сжимает запястье Каса, прижимая к губам его ладонь и целуя каждую линию, каждый след. Потом, не отпуская, обнимает за талию и начинает медленно вести в танце. Музыки нет — лишь биение двух сердец и тихий треск огня в камине. Но им этого достаточно. Такого танца у Винчестера не было никогда. Они кружат по комнате. Двое обнажённых, живых, будто сотканных из света и тени. Их тела отражаются в зеркале — два силуэта, переплетённых в одно целое. А на стенах пляшут тени, повторяя каждое движение. Когда музыка их дыхания замирает, Дин останавливается посреди комнаты и притягивает Кастиэля ближе. Его губы касаются шеи Ангела, находят крошечные следы укусов и слизывают последние искрящиеся капли благодати. Вкус — сладкий, чистый, почти божественный. И в этот миг Дину кажется, что он способен взлететь. Крыльев у него нет, но душа, проснувшись, расправляет невидимые перья и парит над комнатой. В тишине слышно лишь тиканье старых часов. Стрелки медленно, неумолимо приближаются к рассвету. — Ты устал, мой Ангел? — тихо спрашивает Дин, чувствуя, как тело любимого дрожит в его объятиях. Кас поднимает глаза. Он действительно измотан: каждый вдох даётся с усилием, но в его взгляде покой. — Нет, что ты, — шепчет он, кладя голову на плечо Дина и прижимаясь к нему всем телом. — Может, совсем немного… — Тогда пойдём, — Винчестер осторожно подхватывает его на руки. Кас лёгок, почти невесом, как перо. Он несёт его к постели, укладывает бережно, как будто что-то хрупкое и святое. Потом ложится рядом и кончиками пальцев касается белых перьев. — Твои крылья… я никогда не видел их так близко. Они прекрасны. — Это только крылья, — Кас чуть грустно улыбается. — Я больше не могу летать. Здесь, на Земле, я лишён этой силы. — Но ведь ты всё равно летаешь, — отвечает Дин, проводя рукой по его щеке. — Каждый раз, когда я рядом с тобой. Кастиэль тихо смеётся, целуя его в губы. — Тогда я узнал новый полёт. Тот, что даришь мне ты. — Хочешь, я буду дарить его тебе каждую ночь? — шепчет Дин, уткнувшись лбом в его плечо. — Это невозможно… — мягко отвечает Ангел. — Но теперь ты сможешь быть со мной при свете дня. Хочешь увидеть рассвет, Дин? Настоящий. Такой, как раньше? Винчестер хмурится, бросая взгляд на заколоченное окно. Сквозь щели в досках пробиваются первые, едва заметные отблески. Сердце бьётся быстрее. — Думаешь, это возможно? — в голосе тревога и надежда. — Кас, останься… я не хочу снова терять тебя. Он резко замолкает. Он знает, что просить об этом нельзя. Рассвет для них всегда был чертой, за которой смерть. Для Каса — губителен свет Луны, для него — солнечные лучи. Их миры всегда были разделены этим. Кас встаёт, медленно, чуть покачиваясь, и протягивает руку: — Не бойся. Я спрячу тебя, если вдруг… Просто попробуй. Доверься мне, Дин. Они подходят к окну. Бархатные тяжёлые шторы поглощают всё — и свет, и тьму. Кас берётся за ткань, распахивая её, и в комнату льётся мягкое золото утра. Дин инстинктивно щурится, заслоняя глаза руками и отступая в тень. Но он не чувствует привычного жжения под кожей, нет дыма, что всегда поднимался, стоит солнцу коснуться его тела. — Дай руку, — тихо просит Кас. Дин медлит, потом всё же протягивает ладонь. Пальцы переплетаются, и первый луч ложится на них, как на чистый холст. Тёплый, мягкий. Без боли. — Смотри, — шепчет Ангел. Винчестер открывает глаза. По его руке, освещённой солнцем, пробегает золотистое сияние. Кожа не обугливается, не горит. Только лёгкий жар. Живой, настоящий. Он делает шаг вперёд, потом ещё. — Видишь? — Кас тянет его ближе к свету. — Оно больше не враг тебе. Дин поднимает взгляд. Огромное, оранжево-багряное, живое солнце поднимается над горизонтом. Его лучи расползаются по комнате, ласкают стены, кровать, крылья Каса. Они стоят, заливаемые этим светом и дышат так глубоко, как будто впервые за многие годы чувствуют жизнь. Крылья Каса вдруг вздрагивают. Тихо, словно от порыва невидимого ветра. Они расправляются, трепещут, поднимаясь всё выше, и комната наполняется мягким, переливчатым сиянием. — Кас… — шепчет Дин, не веря глазам. Его голос дрожит от восторга, от того непостижимого чувства, когда мечта, которую он давно похоронил, вдруг оживает. — Кас, ты… летишь. Ангел поднимает взгляд, в котором отражается солнце, золотом горящее в его зрачках. Он широко расправляет крылья — мощные, ослепительно белые, с едва заметным голубым отливом на кончиках перьев. Потом тянет руки к Дину, обнимает его и, легко, будто они оба невесомы, поднимает в воздух. Мир под ними замирает. Они парят над полом, над всей той тьмой, что так долго держала их внизу. Свет заливает их тела, и Дин чувствует, как сердце рвётся от переполняющего счастья. Он слышит, как воздух трепещет под взмахами крыльев, как сквозь этот гул пробивается тихий, наполненный нежностью голос: — Свободен, — выдыхает Кас, прижимаясь к его губам. — Как и ты… Дин отвечает поцелуем, обнимая его крепче, поглаживая шелковистые перья, чувствуя под ладонями силу, свет, жизнь. — Люблю тебя, мой Ангел, — шепчет он, будто клянётся в этом навеки. — Люблю тебя, мой ласковый и нежный зверь, — отвечает Кас, поднимая их всё выше, почти к потолку. В его голосе тихий смех, искренняя радость, восторг от самого факта существования. Они кружат в воздухе, как две части одной души, растворяясь в объятиях и полёте. Солнце поднимается выше. Но его свет не жжёт, а греет. Лучи пробиваются в комнату, ложатся золотыми полосами на пол, на их тела, на крылья. А за окнами совсем другой город. Не тот, мёртвый и пепельный, что застыл после Апокалипсиса. Теперь улицы сияют чистотой. Витрины магазинов блестят, словно умытые дождём, тротуары свежие, блестящие от росы. Деревья, окутанные мягким золотом листвы, шумят тихо, приветствуя новый день. Машины снуют по дорогам, люди смеются, голоса разносятся эхом. Мир дышит. Мир жив. Стоя у окна, всё ещё обнимаясь, они не верят, что это реальность. Улыбаясь, Дин чувствует под пальцами ровное биение сердца любимого Ангела. А Кастиэль наслаждается теплом, живым и человеческим, которое исходит от Винчестера.

***

А где-то в углу комнаты — старое кресло, стол, ноутбук. И там, откинувшись на спинку, сидит Чак. Его пальцы зависают над клавиатурой. Он делает последний вдох, как будто и сам прожил всё это, и ставит точку. Он улыбается. Его история закончена. Мир заиграл красками, ожил, наполнился дыханием, звуками, светом. Он возродился. Потому что спасти его могла только любовь.