Непроявленная реальность

Кончики пальцев обожгло гладкой, холодной поверхностью ствола ружья. Металл, впитавший ночной холод, казался живой змеей, готовой в любой момент вывернуться из его потных, непослушных ладоней. Каждая нервная клеточка в теле была как оголенный провод, натянута, вывернута, напряжена до искр этим ледяным прикосновением. В груди замер противный, студенистый ком тревоги, пульсирующий в такт бешеному сердцебиению. Дышать было трудно, каждый вдох обжигал легкие, словно он глотал не воздух, а мелкие осколки стекла. Но обращать внимание на этот внутренний хаос помогала знакомая, почти успокаивающая боль в плече – наверняка там разольется огромный синяк. Отдача была якорем, впивающимся в плоть и возвращающим в реальность, в эту кромешную тьму, наполненную шепотами, скрипами… И ими. Перезарядка ружья за последние полчаса стала обычным делом. Пальцы, дрожавшие от адреналина, сами находили патроны в разгрузке, сами вставляли в зарядное отверстие возле предохранительной скобы. Сами досылали патрон в магазин большим пальцем до характерного щелчка и повторяли, пока он не заполнился. Но с каждым новым заряженным патроном в животе холоднее сжимался узел. Он старался экономить, стрелял короткими, прицельными очередями только тогда, когда тени сгущались в нечто определенное, в эти бледные, безликие овалы с горящими точками. Но счетчик в голове неумолимо отсчитывал: двадцать... Пятнадцать... Десять... Они стремительно заканчивались, а теней становилось все больше. – Какого хрена!? Ло, кухня! Голос Дилана был пронзительным, сдавленным от ужаса – ни следа обычной сдержанности или насмешливости. Лололошка не думал. Тело среагировало само. Он резко оттолкнулся от косяка, о который опирался, и рванул по лестнице, к кухне. Ноги были ватными, но несли его с чердака с неожиданной скоростью. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивалось лишь тяжелое, хриплое дыхание – его собственное. Он влетел в дверной проем, и его взгляд за долю секунды успел зафиксировать картину, от которой кровь застыла в жилах. Дилан, прижавшись спиной к старому кухонному столу, сжимал в белых от напряжения пальцах тяжелый чугунный ухват. Перед ним, в центре комнаты, клубилась тень. Она была плотнее предыдущих, почти осязаемой. Ее форма постоянно менялась, то вытягиваясь к потолку, то расплываясь по полу, но в ее центре пульсировало то самое бледное, безглазое «лицо», обращенное теперь к программисту. Стрелять в помещении было опасно. Рикошет, оглушительный грохот в замкнутом пространстве, который мог привлечь еще больше... Кого? Чего? Но выбора не было. – Дилан, вниз! – Выкрикнул Лололошка непривычно хрипло и чуждо. Он вскинул ружье, поймал в прицел эту колышущуюся темноту. Палец на спуске уже привычно сжался. Но в этот миг из угла, из-под тени старого буфета, метнулось черное пятно. Абилка. Ее шерсть стояла дыбом, превращая ее в разъяренного ежа, а из горла вырывалось не шипение, а низкий, утробный рык, который казался невозможным для такого маленького существа. Она бросилась на тень, не атакуя, а встав между ней и Диланом, выгнув спину, как последний бастион. И тень... Замедлилась. Бледный овал дрогнул, повернулся в сторону кошки. В нем на мгновение мелькнуло нечто, похожее на... Недоумение. Этот миг нерешительности стоил ей всего. Выстрел грохнул, оглушительный, как удар грома. Пламя на долю секунды высветило искаженные лица Лололошки и Дилана, дрожащие стены кухни, летящие клочья чего-то темного. Тень не рассыпалась, а будто сжалась, схлопнулась внутрь себя с тихим, шелестящим вздохом, и на полу, покачиваясь, остался лежать очередной теплый, мерцающий янтарь. Каких было десятки вокруг дома. В наступившей тишине, оглушающей после выстрела, было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание обоих и тихое тревожное мрявканье Абилки, которая, не отводя глаз от места, где была тень, пятилась за ноги Дилана. – Патронов... Выстрелов на пять, – с трудом выдавил Лололошка, опуская ствол. – Не больше. Это было первое затишье за долгих и изматывающих полчаса, что тени накатывали на дом. Небольшая передышка, купленная ценой оглушающего грохота выстрела и последних крох сил. В ушах все еще стоял звон, смешанный с навязчивым, чужим шепотом, что полз из-за стен, но теперь он отступил, стал тише, будто раненый зверь отполз в темноту зализывать раны. Почти сразу после того, как Дилан начал баррикадировать окна и двери, с грохотом задвигая мебель, а Лололошка полез на пыльный чердак за старым, спрятанным в сейф ружьем, – они и начали свою атаку. Сначала робко, пробуя на вкус новую территорию за забором, а затем все наглее, настойчивее, вылезая из каждой щели, из-под каждого темного угла. Плечо ныло от постоянной тупой боли, превратившись в один сплошной синяк. Руки предательски тряслись, и он сжимал приклад еще сильнее, до хруста в костяшках, лишь бы скрыть эту дрожь. Ноги были ватными, подкашивались, и он, наконец, позволил им расслабиться, – согнуться, тяжело съезжая по стене на прохладный, пыльный пол кухни. Линолеум отдавал холодом сквозь тонкую ткань джинс. – Мы так долго не продержимся... – Невесело усмехнулся Лололошка, обреченно выдыхая. Никакой надежды, лишь констатация жуткого, неизбежного факта. Он сгорбился, спрятав лицо в колени, пытаясь заглушить комок паники, что снова подкатывал к горлу. Не то чтобы Дилан не знал этого. Наоборот, его мозг, прокачанный сотнями часов в хардкорных постапокалиптических выживалках и тактических шутерах уже подсчитал и, оценив риски с холодной, безжалостной точностью, выдал вердикт: шансы стремятся к нулю. Но это была не игра, где можно перезагрузиться. Это была жизнь, где либо ты выстоишь, либо тени, – и они проигрывали. – Все кругом как будто вымерли... Неужели не слышно выстрелов?! – Друг разъяренно швырнул ухват. Тяжелое железо с глухим стуком ударилось о пол и покатилось под стол. Он плюхнулся рядом с Лололошкой, с силой проведя рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и маскируя дрожь в пальцах. – Тишина... Как на могильнике. Будто мы одни во всей этой чертовой деревне. – Даже связи нет... – Ло пожал губы, утыкаясь лицом в колени. Голос был приглушенным, уставшим. Этот маленький, мерцающий экран в кармане был последней нитью к нормальному миру. И эта нить оборвалась полчаса назад. Они оказались в ловушке не только в этом доме, но и в этой реальности, отрезанные от всего. – Да и куда мы бы позвонили? В психушку? «Здравствуйте, на нас тени нападают, помогите»? – Дилан фыркнул, но в его насмешке не было злобы, лишь горькая, отчаянная ирония. – Ло, ты хоть думай, что говоришь... – Джону... – Прошептал Лололошка, все еще не поднимая головы. Повисла тяжелая пауза. Дилан замер. На его лице буквально можно было прочитать диагноз, который он определил для своего друга: сошел с ума. – А твой брат чем нам поможет? Принесет сюда свою наглую физиономию, поржет нам в лицо, выдаст пару броников и пушки? Или, зная его пунктуальность, просто констатирует нашу смерть? – Он знает об этих существах, – наконец поднял голову Лололошка. Дилан замолчал, выжидающе смотря на друга в ожидании продолжения. Весь его скептицизм уступил место жгучему любопытству и нарастающему ужасу. В любой другой ситуации он бы не поверил, счел бредом. Однако он видел эти тени. Он дрался с ними. Бред обрел плоть и кровь, вернее, тень и холод. И Ло рассказал. Сдавленным, прерывающимся шепотом, глотая слова, он выложил все. Про порт, про заброшенную высотку, про нечеловеческих «темных ангелов», про выстрелы в голову, про теплые, пульсирующие камни, что оставались на месте существ. Слова лились из него, как на исповеди, – голос дрожал, плечи тряслись от сдерживаемых рыданий. У этих существ явно было что-то вроде разума… Какая-то причина, по которой они решили напасть. Когда он замолчал, в кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была иной – тяжелой, как смертный грех. Дилан медленно, очень медленно выдохнул. Он откинул голову на стену и закрыл глаза. – Мать вашу... – Прошептал он. – Я бы в жизни в этот бред не поверил, если бы лично не увидел... Не почувствовал… Он открыл глаза и посмотрел на Лололошку. – Значит, как вернемся, идем к Джону. – Заключил он. – Этот павлин задолжал нам объяснения. Лололошка не нашел, что ответить и просто кивнул. Ночь была без сна. Она была бездной, живым, дышащим существом, что прижалось к стенам старого дома, выискивая щели, чтобы просочиться внутрь. Тишина на кухне оказалась обманчивой, короткой передышкой, за которой последовал новый, более страшный шквал. Патроны, эти крохи металлического порядка в хаосе, закончились быстро, с пугающей, необратимой окончательностью. Глухой щелчок затвора, встреченный лишь свинцовой тишиной, прозвучал приговором. И тогда ружье в руках Лололошки перестало быть оружием – оно стало куском железа, дубиной, якорем в бушующем море тьмы. Он пустил его в ход, отчаянно, бездумно, вгоняя приклад в клубящиеся, липкие формы, что накатывали из каждого угла. Твари, будто почувствовав их слабость, теряли последние подобия чего-то узнаваемого. Они уже не были просто тенями с бледными овалами лиц. Из их тел вытягивались шипастые отростки, щупальца из чистой мглы, когти, скрежещущие по полу. Они принимали очертания кошмаров, рожденных не человеческим мозгом, а самой гниющей материей ночи – нечеловеческие, пугающие до глубины души, до дрожи в коленях и тошноты в горле. Они с Диланом, отбиваясь, отступили. Не медленно, – если бы! – а бегством – паническим, задыхающимся, по лестнице, что казалась бесконечной, вверх, к последнему рубежу. На чердак. Воздух здесь был спертым, пах старым деревом, пылью десятилетий и страхом. Единственным их преимуществом был небольшой люк, который можно было попытаться забаррикадировать. Дилан, сжимая в руках чугунный ухват, был бледен как полотно. Его пальцы, привыкшие к легкому касанию клавиш, не были подготовлены к такому. Рукопашный бой с не-плотью, с воплощенным ужасом, высасывал из него силы с катастрофической скоростью. Ухват, тяжелый и неуклюжий, казалось, тянул его к полу. Каждый удар отзывался не только в наливающихся свинцом мышцах, но и где-то глубоко внутри, в самой душе, кричащей о невозможности происходящего. Если Лололошка еще как-то держался, то его друг бился из последних сил, на чистом адреналине и ярости. Но долго так продолжаться не могло – они оба не выдерживали, ноги предательски подкашивались, а дыхание рвалось из груди хриплыми, беспомощными всхлипами. Лололошка, прислонившись спиной к груде старых матрасов, чувствовал, как дрожь проходит по его изможденным рукам. Каждый мускул горел огнем, каждое сухожилие кричало о перенапряжении. Он смотрел на заваленный шкафом лестничный люк, откуда доносился настойчивый, скребущий шепот и шелест чего-то ползущего, и понимал – это конец. Чердак не был крепостью. Он был ловушкой. Последним убежищем, за которым – лишь прохудившаяся крыша и бесконечная, проглатывающая все живое, ночь. На горизонте начинало светать. Это не было триумфальным шествием дня, а скорее медленным, нерешительным выцветанием ночи. Свинцовая муть на востоке посветлела, обретя грязновато-сиреневый оттенок, и в эту прореху в кромешной тьме начал сочиться первый, робкий свет. Он был еще призрачным, лишенным тепла, но сам его факт казался чудом после бесконечного кошмара. Но здесь, на чердаке, тьма все еще цеплялась за свое владычество, густая и осязаемая. К Дилану и Ло, прижавшимся друг к другу в углу под окном, медленно, с неумолимостью тисков, подползала одна из теней. Она была иной – не бесформенным сгустком, а чем-то более определенным, с длинными, тонкими, четырехпалыми конечностями, которые беззвучно перебирали по пыльным половицам, словно пальцы слепого музыканта, ощупывающего клавиши перед смертельной мелодией. Ее огромные, бездонные глаза, лишенные век и выражения, были прикованы к ним, вбирая в себя последние крохи их надежды. Абилка, вся взъерошенная, с выгнутой дугой спиной, шипела на тварь, заслоняя собой людей. Ее яростный, утробный рык разрывал гнетущую тишину, но тень, казалось, не замечала ее, как не замечают назойливого комара. Она смотрела сквозь кошку, ее внимание было всепоглощающим и неотвратимым. Она попыталась обойти маленького защитника, ее вытянутая конечность плавно двинулась в сторону. И, в конце концов, отшвырнула. Легким, почти небрежным движением, словно смахивая пылинку. Абилка с жалобным визгом отлетела в сторону, кувыркнулась и забилась в тень у старого сундука, тихо хрипнув. – Абилка! – В один охрипший от усталости и ужаса голос вскрикнули молодые люди. Их маленькая защитница, всю ночь отгонявшая от них тени, не отозвалась. Дыхание застыло где-то в горле, став невыносимо болючим. За секунду в голове Лололошки пронеслись все воспоминания с этим мохнатым черным комком… На глаза навернулись слезы. Он беспомощно повернул голову к Дилану, глупо открывая в рот в попытках что-то сказать. Что? «Прости»? «Прости, что притащил тебя сюда»? «Я благодарен за все»? Им… Прощаться? Вот так глупо? Они столько всего пережили вместе за все года, последние дни, эту ночь… Чтобы отдать свою жизнь теням на чердаке? И в этот миг первый, настоящий луч солнца, тонкий и острый как бритва, прокрался сквозь запыленное стекло окна. Он упал на пол, вырезав на грязных досках удлиненный, золотой прямоугольник. Он был крошечным, но невероятно ярким в царящем полумраке. Четырехпалая тварь, уже почти подобравшаяся к ним, резко отшатнулась. Не со страхом, а с внезапной, глубокой озабоченностью. Она замерла, ее безглазая маска повернулась к пятну света. Она начала двигаться вокруг него, как дикая, осторожная кошка, выхаживающая вокруг незнакомого, но манящего объекта. Ее длинные пальцы нервно подрагивали, словно ощупывая сам воздух, насыщенный растущим сиянием. Минуты тянулись бесконечными часами – медленно, мучительно. Ло и Дилан боялись даже дышать, затаившись в своем углу. Они наблюдали, загипнотизированные, как кончик одной из теневых конечностей нерешительно, с дрожью, тянулся к самому краю светового пятна, почти касался его, но тут же отдергивался, словно обжегшись о невидимый барьер. Казалось, между тьмой и светом шла безмолвная, древняя борьба, битва инстинктов. И тогда, видимо, древнее любопытство или иная, неведомая им храбрость пересилила врожденную осторожность. Тень сделала последний, решительный шаг. Она вся, целиком, вошла в подросшее, теплое пятнышко света. И вспыхнула. Это не был взрыв и не испепеляющий огонь. Это было... Как откровение. Темная, клубящаяся плоть твари на миг стала абсолютно прозрачной, как черный дым, рассеивающийся под порывом ветра. И внутри нее, в самом сердце тьмы, вспыхнуло крошечное, ослепительно яркое солнышко. Оно было живым и дышащим. Его свет не резал глаза, а струился, словно теплый, густой мед, наполняя пространство вокруг мягким, золотистым сиянием. Его некогда темная форма наполнялась светом – у него были крылья. Два изогнутых, невесомых крыла чистого света, трепетные и нежные, как лепестки только что распустившегося цветка. Они пульсировали в такт незримому сердцебиению, и с каждым ударом свет становился то чуть ярче, то чуть приглушеннее, разбрасывая по запыленным балкам чердака дрожащие блики, похожие на рассыпанные самоцветы. Привыкшие к темноте глаза болели, не в силах смотреть на чистый свет, но существо явно было чем-то вроде птицы, которую тьма поставила на четвереньки. Ее сияние было похоже на объятия. На объятия чего-то огромного, древнего и безмерно доброго. Оно обволакивало не физически, а душой, и в груди у Лололошки родилось странное, щемящее чувство. Будто тысячи невесомых, шелковистых крыльев бабочек коснулись его снаружи и внутри. Это было как… Очищение. Каждое крошечное, невидимое крылышко смывало частичку ужаса, стирая следы ночного кошмара, унося прочь холод и оставляя после себя лишь тихое, умиротворяющее блаженство. Это был свет, который не слепил, а исцелял. Свет, который помнил запах утренней росы, шепот древних лесов и колыбельные, спетые у истоков мира. Он длился всего несколько мгновений, но его хватило, чтобы перечеркнуть все пережитое. А затем все кончилось. Крылатое солнышко погасло с тихим, легким вздохом, словно кто-то выпустил из груди последний воздух, которым держался на плаву. Оно растворилось в утреннем воздухе, смешалось с пылинками, танцующими в луче. Тень исчезла бесследно, не оставив после себя ни клочка тьмы, ни теплого янтаря. Просто... Ушла, унесенная этим светом на своих хрустальных крыльях. Словно ее и не было. Словно чья-то измученная душа успокоилась. Ло и Дилан еще некоторое время, поддавшись нахлынувшему умиротворению, сидели неподвижно, прижавшись спинами к прохладной стене. Казалось, сама вселенная затаила дыхание, а их измученные тела и души медленно оттаивали после долгой ледяной ночи. В воздухе, напоенном пылью и утренним светом, витало нечто невысказанное – облегчение, граничащее с онемением, странная пустота после бури. Затем это хрупкое затишье взорвалось. Дилан, словно его ударило током, резко подскочил на ноги. – Абилка! – Его хриплый и сорванный окрик прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Он бросился к темному комочку, притихшему у старого сундука, с неожиданной, почти неестественной прытью. Откуда в его изможденном теле нашлись силы на такую стремительность? Казалось, это был последний выдох отчаяния, сконцентрированный в едином порыве. Лололошка, кряхтя и чувствуя, как ноют каждые мышцы, с трудом поднялся следом и медленно подошел к другу, который уже припал к неподвижному тельцу, зарывшись лицом в черную шерсть. – Не дышит... Ло, она не дышит!.. – Голос Дилана дрожал. Он был почти детским, полным беспомощности. В уголках глаз его друга заблестели слезы. Настоящие, тяжелые слезы, которые медленно скатывались по бледным щекам и впитывались в шерсть Абилки. Наверное, это был первый раз, когда Лололошка видит его в таком состоянии. – Ло, ты же волонтер!.. – Дилан схватил его за рукав, взгляд его был диким, умоляющим. – Помоги ей! Массаж сердца, там, я не знаю!.. Сделай что-нибудь, не стой столбом! Сердце Лололошки сжалось. Он молча опустился на колени рядом, его пальцы, еще не отошедшие от дрожи, коснулись бока кошки. Он имел лишь смутное, увиденное когда-то краем глаза в ветеренарке, представление о кошачьей реанимации, и потому решил действовать по урезанному человеческому алгоритму, молясь, чтобы это сработало. Сначала он осторожно оттянул нижнюю челюсть, высунул маленький розовый язычок, чтобы убедиться, что он не запал и не перекрывает дыхание. Пальцы скользнули по шее, пытаясь нащупать хоть малейшую пульсацию – тщетно. Тельце было обмякшим и пугающе безжизненным. Он одной рукой аккуратно прикрыл кошачью пасть, создавая подобие герметичности, а другой придержал головку. Глубоко вдохнув, он наклонился и сделал несколько осторожных, но уверенных выдохов в ее маленький, влажный нос. Грудь кошки едва заметно приподнялась. Затем он переместил ладони на ее грудную клетку, чуть ниже лопаток, и начал ритмично, с осторожной силой, надавливать, бормоча про себя какой-то счет. Абсолютно точно не правильный. Он продолжал эту странную, почти священную процедуру, периодически прерываясь, чтобы снова проверить дыхание и пульс. Мир уменьшился до этого маленького тельца, до счетчика в голове, до надежды, которая таяла с каждой секундой. Вокруг не было никаких звуков – только оглушительный звон в ушах, предательски ослабляющий тело. Дилан почти не дышал рядом, замерший с дрожащими плечами в мучительном ожидании. И вот, на одном из вдохов, когда Лололошка вновь наполнил ее легкие своим воздухом, кошка, до этого абсолютно безвольная, вдруг недовольно, пьяно дернула головой, пытаясь отвернуться от потока. Раздался тихий, хриплый звук, не то вздох, не то стон. Лололошка медленно выдохнул, сам с трудом сдерживая слезы. – Получилось… Маленькая черная защитница реанимирована.