Непроявленная реальность

Тьма. Она не обнимает ласково ночью, укрывая бархатным покрывалом, в котором можно раствориться, не дает обрести долгожданный покой. Нет. Абсолютная, бездонная, лишенная даже намека на свет, время и вес дыра. Она проникла внутрь, поселилась в черепе безжалостно поглощая все звуки, мысли, даже сами воспоминания, оставляя лишь гнетущую пустоту, как противно липкая ядовитая слизь. В этом немом, всепоглощающем ничто оставалось лишь слабое, трепещущее осознание себя – не как человека, а как бесформенной точки, как искры угасающего сознания, отчаянно цепляющейся за существование. И это сознание, лишенное всякой внешней опоры, начало болезненно разматывать клубок собственной ничтожности, обнажая неприглядную правду. Он был винтиком. Это знание, словно осколок стекла, засело глубоко внутри, неоспоримым, обжигающим фактом. Не просто метафорой городской тоски, не эфемерным ощущением – а самой его сутью, пропитавшей каждую клетку его существа. Винтик бездушного университетского механизма в огромной машине системе образования, где студенты – это безликие детали, штампующиеся одна за другой, отличающиеся лишь серийным номером, но выполняющие одну и ту же монотонную функцию. Винтик в отлаженном волонтерском центре – полезный, эффективный, но легко заменяемый, как сломанная шестеренка. Винтик в бешеном ритме курьерской службы, чья жизнь сводилась к бесконечному маршруту и бездушному коду заказа, мерцающему на экране. Даже в гигантском пульсирующем дыхании города он был лишь незаметной молекулой в выдыхаемом воздухе, одной из миллионов… Неотличимой. Ненужной. Забытой. Один из многих... Один из... Один. Слова зловещим эхом разносились в этой черной, бездонной пустоте, обрастая новым, пугающим смыслом, превращаясь в леденящую мантру отчаяния. Один из двух идентичных сыновей. Эта мысль, подобно раскаленному гвоздю, вонзилась в самое сердце его угасающего «я», пронзая его насквозь. Джон. Его брат. Его отражение, его двойник, некогда единый с ним. Они начали свой путь как два одинаковых винтика, сошедших с одного конвейера клеток, но... Один из них – Джон – каким-то непостижимым образом сумел стать другим. Тем, кто превосходит ожидания, не чувствует груза серого неба, никогда не позволяет себе слабости. «Это ты-то мой брат?» Что это было? Джон просто язвительно подчеркивал зияющую пропасть между их нынешним статусом, между их успехами и неудачами? Или за этими словами скрывалось нечто большее, нечто более глубокое, нечто буквальное, пугающее? В этой кромешной тьме, где не было ни лица, чтобы нахмуриться, ни рта, чтобы издать крик отчаяния, он вдруг с жуткой ясностью осознал – он теряет свое лицо. Очертания собственного «я», и без того зыбкие, расплывались, подобно чернильному пятну, растекающемуся в воде, теряя свою четкость и форму. Граница между ним – Лололошкой – и окружающим миром, между его собственной болью и вселенской болью, истончалась, становилась призрачной, грозя в любой момент окончательно исчезнуть, оставив лишь пустоту. Есть ли ему место в этой реальности?.. Кто он?.. И тогда, словно обломки корабля, всплывающие на поверхность после страшного крушения, из глубин памяти начали подниматься смутные образы. Не холодный городской асфальт, не безразличные лица однокурсников, не мимолетная рабочая улыбка волонтеров. Нечто иное, зовущее, давно забытое. Лес. Не то бездушное скопление деревьев, что рисуется в воображении, а живой, дышащий организм, полный таинственной энергии, где каждый корень, каждая травинка занимала свое место, не будучи лишь безликим винтиком, а являясь неотъемлемой, важной частью целого. Бескрайнее цветочное поле, искрящееся всеми цветами радуги, где он, чувствуя себя чужим и потерянным, стоял в центре этого умирающего великолепия. И это навязчивое фоновое ощущение, появившееся словно из ниоткуда – будто что-то важное было утеряно еще до начала, какая-то жизненно необходимая деталь безвозвратно пропала, и весь хрупкий механизм его души с тех пор обреченно работал со скрипом, давая сбой. А он бегает по этому живому лесу и искристому полю в поисках мимолетной вспышки, появившейся всего раз, всего однажды… Как кем-то случайно сделанная фотография. И голос... Чей-то мягкий, взволнованный голос, зовущий его откуда-то издалека – из другого времени, из другой, давно забытой реальности. Он был едва различим, словно между ними пролегают года и километры расстояния. А перед внутренним взором, лишь на мгновение, разрезая абсолютную черноту, сверкнули золотистые пряди волос. Теплые, как первый луч солнца, живые, переливающиеся. Промелькнули – и тут же растворились, оставив после себя лишь щемящее, невыносимое чувство потери, в тысячу раз более острое, чем все, что он когда-либо знал и чувствовал. Может быть, он был не просто винтиком. Может быть, он был винтиком не в том механизме, не в той системе. Чужим. Установленным не на свое место, не туда, куда ему было предназначено судьбой. И его лицо, его настоящее, истинное лицо, осталось там, в той далекой, манящей реальности, откуда доносился этот тихий, обеспокоенный зов и где сияли эти золотые волосы… А здесь, в этой суетной, бессмысленной жизни, у него его никогда и не было.

***

Резкий химический запах антисептика ударил в нос раньше, чем сознание полностью вернулось. Сладковатый и едкий, он обволакивал заднюю стенку гортани, вызывая легкий спазм отвращения. Воздух был стерильным, промозглым, как в операционной, и каждый вдох болезненно отдавался эхом в раскалывающейся голове. – Ло-ло-лошка, прием... Мой добрый клон, твои показатели говорят, что ты в сознании, не стоит делать вид, что ты спишь. Лололошка зажмурился еще сильнее, но было поздно – яркий, белый, безжалостный свет хирургической лампы уже прожигал тонкие веки, заливая внутренность черепа молочно-белым, невыносимым маревом. Темный силуэт брата, нависший над ним, лишь усугублял этот болезненный мир своими причитаниями. Голос Джона, словно отточенное лезвие, вонзился в этот полумрак сознания. Нарочито звонкий, веселый и ядовитый одновременно – каждое слово отдавалось мучительной пульсацией в висках. – Отвали... – Хрипло, сквозь острый комок в горле выдавил он, инстинктивно пытаясь отвернуться. Мышцы шеи повиновались с неохотой, тело казалось чужим, тяжелым, налитым свинцом. С трудом перекатившись на бок, он уперся лбом в прохладную обивку кушетки. Холодок был слабым, но все же ощутимым глотком реальности. – Речевые и моторные функции в норме. Реакция на раздражители имеется… Уже хорошо! – Усмехаясь, протараторил Джон. Лололошка, болезненно приоткрыв глаза, увидел, как брат грациозным движением снимает свои темные очки и, закинув ногу на ногу, с легким скрипом усаживается на край кушетки. Пружины за него жалобно взвизгнули под весом еще одного человека, протестуя. Безупречно белое пальто распахнулось, и Ло уловил сладковатый, дорогой запах парфюма… «Вот уж точно, "раздражитель"…» – С горькой усмешкой мысленно отметил Лололошка. Он сам подарил брату этот парфюм пару лет назад. И от чего-то сейчас этот подарок показался ему худшей идеей. Атмосфера в помещении была невыносимой. Свет не просто слепил – он давил, обнажая каждую пылинку в воздухе, каждую мельчайшую трещинку на выцветшем потолке. Гул люминесцентных ламп над головой напоминал рой разъяренных насекомых, вгрызающихся в мозг, усиливая и без того нестерпимую головную боль. Даже его собственное дыхание казалось чужим, громким и тяжелым, как работа кузнечных мехов в звенящей тишине! – Ну и? – Безэмоционально, почти шепотом спросил Лололошка, уставившись в шов на обивке прямо перед своим лицом. Он ждал. Чего? Оправданий? Длинной, витиеватой речи о высших целях, ради которых можно оглушить и связать родного брата? Вопросов? Может, Джон, наконец, спросит его «Как ты?», «Что ты видел?», «Почему они пришли к тебе?»? Или какие он там вопросы хотел задать? В этот момент Лололошка был бы благодарен даже за циничный допрос, лишь бы разорвать эту давящую, звенящую паузу, которая разрывала его изнутри. Но в ответ была лишь тишина. Та самая, шумная тишина, что состоит из гула ламп, собственного бешено стучащего сердца и тяжелого, ровного дыхания Джона. Она была плотной, осязаемой, липкой, и Лололошка чувствовал, как она обволакивает его, сжимается вокруг, не давая дышать, высасывая последние капли сил. Он лежал, сжавшись в комок, и ждал удара. Словесного или физического – уже не имело значения. Любого действия, которое положило бы конец этому невыносимому ожиданию, этой пытке неопределенностью. – Знаешь... – Прозвучало над самым ухом, низко и натужно, словно этот звук пришлось вытаскивать из самой глубины. Лололошка замер, затаив дыхание. В этой звенящей тишине, где каждый шорох был подобен грому, слова брата казались хрупкими, и он боялся своим движением, своим вдохом разбить их, не успев расслышать. С легким щелчком он откинул в сторону свои темные очки. Пластик заскользил по металлической поверхности столика. Затем пружины кушетки жалобно взвизгнули под его весом, когда он почти обмякшим движением лег рядом. – Нас не должно было быть двое. – Джон выдохнул, словно эти слова были тяжким грузом, от которого он, наконец, избавился. Лололошка промолчал. Он промолчал на эту обидную, странную реплику, и на эти вальяжные, почти усталые действия своей «злой копии». Он просто лежал, чувствуя, как холодок обивки просачивается сквозь тонкую ткань его толстовки. – Я серьезно. – Джон повернул голову на подушке, и его темные, неспящие глаза пристально уставились в затылок брата – этого молчаливого давления хватило, чтобы Лололошка, повинуясь невидимому импульсу, медленно перевернулся лицом к нему. – На снимках врачи не видели второго ребенка. Эта информация, конечно, была необычной... Местами даже абсурдно забавной, но никакого впечатления на Лололошку она не произвела. Лишь легкая усталая усмешка тронула уголки его губ. – И что? Ты, взрослый и явно не глупый человек, хочешь сказать мне, что родиться должен был только ты? – Вырвалось совсем не так ядовито, как хотелось, скорее, даже жалко. Такое, может, и было в духе Джона – это незримое, вечное соперничество, словно он всю жизнь пытался доказать невидимому судье, что достоин быть единственным. – Пф, я что, ребенок по-твоему? – Сухое, отрывистое дыхание сменилось шелестом одежды, когда Джон откинулся на спину, уставившись в побелку потолка. – Но, признаюсь, иногда я думал над таким сценарием. – И как? – Лололошка так и не сдвинулся с места, чувствуя, как силы постепенно покидают его тело. – Пусто. Ло медленно кивнул. Как бы жизнь не раскидывала их, как бы они не кололи друг друга словами... Где-то в самой глубине, под слоями обид и претензий, оставалась эта связь. Они остаются братьями. Связанными одной тайной, одной болью, одной матерью. Наверное, это был первый разговор на его памяти, когда они говорили о таких вещах так… Естественно и… Открыто. – Получил свои ответы? – Тихо, почти шепотом, спросил Ло, прикрывая глаза и чувствуя фантомную, ноющую пульсацию в затылке на месте недавнего удара. – Я не хочу оставаться здесь один. – Игнорируя вопрос, как это было обычно и по-Джоновски. Только без привычной брони цинизма. – Мне остаться с тобой? – Предложение само сорвалось с языка, даже раньше его осмысления. – Иногда мне кажется, что я уже один... Сердце Лололошки пропустило удар, замерло в груди, а потом забилось с удвоенной силой, больно отдаваясь в висках. – Джон? – Его собственный голос дрогнул. – Думаешь, это легко? Все время идти куда-то вперед, за какой-то призрачной целью... – Слова лились быстро, сбивчиво, словно плотина, которую он годами возводил, дала трещину. – Джон... – Лололошка попытался вставить что-то, но брат его не слышал. Джон говорил в потолок, словно исповедуясь небу из белых плиток. – И ради чего? – Джон. – Ради того, чтобы однажды посмотреть вниз и увидеть чью-то груду скелетов? – Джон! – Лололошка резко приподнялся на локте, внутри все дрожало от странного беспокойства за брата, граничащего с паникой. – Я устал, Ло! Крик отчаяния, вырвавшийся из самой глубины, хриплый и надломленный, вернул ту давящую ярким светом и звенящей лампой громкую тишину. – Ну так дай себе отдохнуть! – Почти взмолился Лололошка. Джон скривился, как от физической боли, и резко поднялся с кушетки. Пружины взвыли вновь. Он отвернулся, и его напряженный силуэт почти слился с белизной комнаты. – Ты ничего не понимаешь! – Выплюнул он через плечо, с силой хватая свои очки и натягивая их. Снова пряча глаза за темными стеклами. Снова возводя привычную стену. – Так объясни! – Лололошка вскочил следом, его сердце беспокойно колотилось где-то в горле, не желая отпускать эту хрупкую ниточку нормальности. И тут же пожалел о своих действиях. Тело, не ожидавшее такой резкой смены положения, стало ватным и непослушным. Пол ушел из-под ног, комната заплыла темными пятнами, закружилась в вихре. Он едва удержался, схватившись за край кушетки, чтобы не рухнуть. – Нечего здесь объяснять! Я и сам уже ничего не понимаю, Ло! Я не машина! Не справочник! Не Бог, в конце концов! Я тоже человек! Этот крик прозвучал надрывно, хрипло, сорвавшись с самых глубин души. Он был полон такой неприкрытой боли, что Лололошка невольно отшатнулся. Прежде чем Лололошка успел что-то ответить, – хоть что-то промямлить! – раздался оглушительный хлопок. Дверь захлопнулась с такой силой, что по металлическому косяку пробежала вибрация, а воздух в стерильной комнате начал циркулировать. Лололошка остался один. Тишина давила на уши. Он стоял неподвижно, прислушиваясь к собственному неровному дыханию, которое казалось теперь неприлично громким. Затем он сделал шаг. Потом еще один. Несколько медленных, самых тяжелых шагов в своей жизни. Ноги были ватными и непослушными, каждый шаг отдавался глухим стуком по холодному кафелю, эхом уплывающим в пустоту. Он медленно прислонился к ней лбом. Прохладная, гладкая поверхность стала единственной точкой опоры в этом качающемся мире. «Провал…» В голове звенело. Не от удара, а от напряжения, от обрушившейся лавины слов и эмоций. Все тело ослабло, смиряясь с поражением, с полным фиаско этой попытки достучаться... Лололошка легонько, почти ритмично, стукнулся лбом об эту белую дверь. Один раз. Другой. Тупой, глухой звук отдавался в костях черепа. В детстве Джон часто бился головой обо что-то, когда злился или не мог найти ответ. Говорил, помогает думать, встряхивает мысли... А потом он научился стоять на руках, будто пытаясь перевернуть свой мир с ног на голову, чтобы все встало на свои места. Лололошка повернул голову, прижавшись к двери щекой. Его затуманенный взгляд упал на металлический стол в углу. Там, под холодным светом ламп, одиноко лежала стопка бумаг. Листы были испещрены стремительными, угловатыми зарисовками, сложными схемами и формулами, выведенными знакомым, до боли знакомым размашистым почерком.