Непроявленная реальность

Ночь вцепилась в дом длинными, скрюченными когтями. Она не наступила – она просочилась сквозь стены, влилась в трещины между половицами, наполнила воздух густой, почти осязаемой субстанцией молчания. Эльф лежал на жестком ложе в своей спальне, но не в своей кровати – та, застеленная свежим бельем, стояла нетронутой. Он устроился на узкой скамье у стены, подальше от того места, где несколько часов назад лежало… Нечто. Сон, когда он осмеливался закрыть глаза, не был убежищем, он становился продолжением кошмара наяву. Картины возникали за веками с пугающей точностью. Расплывчатые образы быстро переходили в полноценные физические ощущения. Холодная, скользкая влага на пальцах, проваливающихся в податливую, лишенную упругости плоть. Противный, приглушенный хлюпающий звук, сопровождающий каждый его судорожный вдох. И запах. Сладковатый, тяжелый, мерзкий, смешанный с железом и чем-то невыразимо чуждым, что щекотало нёбо и заставляло желудок сжиматься в тугой, болезненный комок. Он снова чувствовал, как кости под его руками теряют структуру, рассыпаясь, как пропитанная влагой труха. Как голова с глухим, костяным треском отделяется и катится по полу, а бездонные глаза продолжают смотреть на него из темноты, не осуждая, не умоляя – просто констатируя факт его бессилия. Эграссель рывком поднялся с ложа, его тело покрыла липкая, холодная испарина. Горло сжал спазм, и он, сглотнув горькую слюну, судорожно обнял себя за плечи, пытаясь унять дрожь. По комнате, залитой лунным светом, пролегли длинные, искаженные тени. Каждая из них могла скрывать в себе ту самую маслянистую темноту, что осталась после исчезновения юноши. Он вглядывался в эти углы, и ему чудилось движение – легкое, едва уловимое колыхание воздуха, обещающее новый виток безумия. Выйти за дверь? Мысль о том, чтобы покинуть эту комнату, этот хоть какой-то оплот реальности, вызывала приступ животного страха. Он боялся не того, что найдет на кухне призрака. Он боялся, что призрак окажется настоящим. Или, что еще страшнее, его снова не окажется, и безумие окончательно затянет его в свою бездонную трясину. Так он и просидел до рассвета, вжавшись в стену, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к давящей, абсолютной тишине дома. Его мысли метались по замкнутому кругу, как пойманная птица, разбиваясь о стены одного и того же вопроса: что это было? Галлюцинация? Коллективное помешательство, настигшее его, Туилин и Вальдхара? Но Туилин же тоже его видела! Видела же?.. А Вальд помогал нести… Или это было нечто иное – существо, проклятие, магия столь древняя и изощренная, что она не оставляет следов, лишь выжигает память и рассудок? Когда за окном полоска неба над лесом начала светлеть, окрашиваясь в грязно-серый, а затем в пронзительно-голубой цвет, Эграссель почувствовал, как каменная хватка страха чуть ослабла. Свет, даже такой, холодный и безжизненный, был антитезой тому кошмару. Он не принес утешения, но даровал возможность действия. Он поднялся, его тело ныло от неподвижности, суставы скрипели. Не глядя на ту самую кровать, он непослушными руками натянул одежду, застегнул дорожный плащ и, не умываясь, не причесавшись, выскользнул из дома. Улицы Гохледдола еще спали, лишь в пекарне наблюдалось какое-то движение, да чувствовался аромат первой партии хлеба. Библиотека Академии встретила его гробовой тишиной и запахом старого пергамента, который он обычно находил умиротворяющим. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, а бесконечные стеллажи из темного дерева стояли, как монолиты, скрывающие ответы, которые он отчаянно искал. Он начал с систематического подхода. Трактаты по медицине и анатомии – ничего о мгновенном разложении плоти без видимых причин. Фолианты, посвященные демонологии и изгнанию нечисти – описания были красочными, но ни одно не совпадало с тем, что он видел. Существа из иных миров, призраки, фантомы – все они оставляли следы: холод, искажение пространства, энергетический отпечаток. Его же призрак оставил после себя лишь выжженную пустоту в памяти и ужас, лишенный даже материальной формы. Час сменялся часом. Солнечные лучи, пробиваясь через витражные окна, медленно ползли по полу, освещая клубящуюся в воздухе пыль. Эграссель перебрался в отдел редких манускриптов и народных преданий. Он листал пожелтевшие страницы с детскими сказками о духах леса, с записями деревенских баек о блуждающих огоньках и подменышах, что в обычной ситуации показалось бы совсем бредом!.. Все это было наивно, примитивно и не имело ни малейшего отношения к тому холодному, бездушному акту самоуничтожения, свидетелем которого он стал. Отчаяние накатывало волнами, тяжелыми, как свинец. Он с силой швырнул очередной потрепанный том на стол, и тот с грохотом съехал на пол, подняв облако пыли. Звук гулко раскатился под сводами. Эграссель опустил голову на сложенные на столе руки. Дрожь снова начала пробираться по его спине. «Я схожу с ума», – пугающе отчетливо пронеслось в голове. Это было единственное логичное объяснение. Переутомление, давление академических ожиданий – все это могло привести к столь ярким и ужасающим галлюцинациям. Но тогда… Были ли Вальдхар и Туилин частью его бреда? Ему нужен был свидетель. Желательно тот, кого он знает достаточно долго и хорошо, может доверять и рассчитывать… Когда Эграссель ворвался в захудалую таверну «Ржавый якорь», где Вальдхар снимал комнату наверху, было едва половина восьмого утра. Заведение просыпалось: хозяин сонно переставлял скамьи, в воздухе витал запах вчерашнего пива и кислых щей. Эграссель, не обращая внимания на удивленные взгляды, несколькими шагами преодолел лестницу и распахнул дверь в знакомую каморку. Помещение было завалено брошенной где попало одеждой, на столе стояли пустые кружки, а на кровати, застеленной мятым бельем, лежал сам хозяин всего этого безобразия. Он накрылся одеялом, словно это могло помочь ему скрыться от допроса. Эльф бесцеремонно сдернул одеяло, и Вальдхар с помятым видом и глазами, узкими от сна и недовольства, озлобленно уставился на него, явно собираясь проклясть незваного гостя на чем свет стоит. – Эграсса? – Прохрипел он удивленно, с трудом приподнимаясь на локте. – Который час?.. Все эмоции от пережитого разом навалились на него. Хотелось все рассказать, все кошмары с того момента, как они разошлись, все прочитанное утром в библиотеке, но видя полутрезвое состояние друга, эльф лишь обреченно скривился. – Человек, – только и смог выдохнуть Эграссель. – Тот человек. В лесу. Ты помнишь его? Вальдхар поморщился, почесал затылок и зевнул так широко, что слышно было хруст челюсти. – Какого человека? – Даже не пытаясь задуматься, проскрипел он. – А, тот, с дырой в голове? – Он неуклюже спустил ноги с кровати, сгорбившись. – Ну, помню. А что? Отдал концы бедолага? Эграссель замер, впитывая эти слова. Они были такими простыми, такими обыденными. В них не было ни капли того ужаса, что выжег его изнутри. Словно чужая жизнь ничего не стоила! «И это эльфам еще приписывают снобизм!» Эграссель запнулся, понимая, как безумно прозвучат его следующие слова. – Вальд… Он исчез. – Прошептал он едва слышно. – А? – Оглушительно переспросил человек. – Говори громче, не слышу ни черта, в башке звенит. – Говорю, он исчез! Вальдхар замер на полпути к кувшину с водой. Он медленно повернулся, и его сонное лицо выразило неподдельное изумление, смешанное с тревогой. – Эграсса, друг… – Он произнес это мягко, без привычного подтрунивания. – Ты в себе? Может, тебе это самое… Отдохнуть? Или выпить чего покрепче? Не мог он просто так исчезнуть! Может, приснилось? Эта искренняя озабоченность, этот простой, человеческий ответ добили Эграсселя. Он бессильно опустился на единственный более-менее целый стул, и снова спрятал лицо в ладонях. Теперь дрожь было уже не скрыть. – Я видел… – Его голос был приглушенным, обращенным к самому себе. – Я видел, как он рассыпался. В моих руках. Это было так… Реально. Вальдхар тяжело вздохнул, подошел и неуклюже похлопал его по плечу. – Слушай, парень… Я в твоих книгах не шарю, это ты у нас умный. Но если ты такое видел… И если ты уверен, что тебе это не показалось… Может, это по части… Твоего отца? И дружка его? Они ж по этому… Скинту… Разбираются во всех этой чертовщине магической, в общем. Эграссель моргнул. «Точно…» Искра. Как же он мог забыть? Первым на ту вспышку в лесу, на самого этого юношу, отреагировала не его логика, не его зрение. Это было что-то поглубже, подревнее и менее изученное. Его искра. Она отозвалась на появление незнакомца раньше, чем он успел его увидеть. Она тянула его, вела, как на привязи. И лучшими специалистами по искре во всем Архее были его отец и друг его отца – дядя Алатар! – Вальд… Ты гений! – Эграссель подскочил на месте и начал нервно расхаживать по комнате. – Моя искра реагировала на него! Это значит, он как-то связан со скинтом! Как я сам не догадался! Отец. Мысль о том, чтобы прийти к нему с этой… Историей, была почти невыносимой. Выставить напоказ свое возможное безумие, свою уязвимость перед тем, чье молчаливое осуждение он чувствовал все эти годы… Но другого пути не было. Он быстро поблагодарил Вальдхара и вылетел из таверны так же быстро, как пришел, оставив друга наедине с похмельем. Теперь его путь лежал домой – в родовое поместье Отца Науки.

***

Эграссель стоял у тяжелой двери в лабораторию отца, словно вкопанный. Его ладони, сжатые в кулаки, были влажными от пота. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным эхом в ушах. Он пытался отрепетировать речь, подбирая научные термины, выстраивая логическую цепочку, теоретическую базу, чтобы все не было похоже на бред сумасшедшего… Но все рассыпалось, едва он мысленно произносил первые слова: «Отец, я видел, как человек растворился у меня в руках...» Это было как признание в собственном безумии. Как очередное доказательство его несостоятельности в глазах холодного, погруженного в свои исследования родителя. Он представлял себе взгляд отца – не удивленный, не испуганный, а разочарованно-равнодушный. Этот взгляд жег сильнее, чем любой укор. Он уже собрался с духом, уже поднес дрожащую руку к дверной ручке, как за его спиной раздался спокойный, бархатный голос, от которого у Эграсселя похолодела спина. – Эграссель. Он резко обернулся. Эграссель почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Внезапно, с пугающей ясностью, он увидел того юношу. Ту же линию скул, тот же разрез темных глаз... Прямо радом с ним стоял Алатар – высокий, как и все из его рода, он держался с непринужденной грацией, которой Эграссель всегда подсознательно восхищался. Его темные, почти черные волосы были собраны в небрежный узел, а в пронзительных, не по-эльфийски темных глазах читалась привычная глубокая дума. Он кивком поздоровался с юным эльфом. – Ты к отцу? – Мягко спросил старший. Иной раз Эграсселю казалось, что друг отца ему больше отец, чем родитель… Привычные черты, что вдруг наложились на образ незнакомца из леса, создавая жутковатый, искаженный портрет, стали разительно другими. Это было мимолетно, абсурдно, но от этого не менее пугающе… Ведь сходства как такого и не было! Эграссель сглотнул комок в горле и молча кивнул, понимая, что молчание затянулось. – Что-то срочное? – Обеспокоенно спросил Алатар. И тут в Эграсселе что-то надломилось – вся выстроенная за минуты стена сомнений и страхов рухнула под грузом непрожитого кошмара. Слова хлынули наружу, бессвязные, обрывочные, лишенные всякой академической стройности. Он говорил о лесе, о вспышке, о раненом юноше. И о том, что случилось потом. Пустота в глазах, разлагающаяся плоть, исчезновение. Он говорил, стараясь не смотреть старшему в глаза, боясь увидеть в них насмешку или, что еще хуже, жалость. Алатар слушал, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но Эграссель, украдкой взглянув на него, заметил, как легкая тень пробежала в его глазах. Когда Эграссель, наконец, замолчал, исчерпав себя, старший эльф тихо произнес: – Угу... Ты говоришь, он выглядел странно... Опишешь? Голос его был ровным, но в нем прозвучала не простая вежливость, а конкретная, деловая заинтересованность. Ошеломленный таким приемом, Эграссель начал, запинаясь: – Его одежда... Она была из плотной ткани, непривычного кроя. Цвет... Белый, но не такой серый, как у нас… Яркий, может, голубоватый местами… И застегивалась она не на пуговицы или шнуровку, а на какие-то... Металлические зубцы. – А сам он? – Мягко подтолкнул его Алатар. – Сам... Светлые каштановые волосы, вьющиеся. Мягкие черты лица. Но самое странное – уши. Они были заострены, как наши, но... Короче. Будто недоделанные. В этот момент лицо Алатара изменилось. Исчезла всякая отстраненность. В глубине темных зрачков вспыхнул тот самый, холодный огонь, который Эграссель видел у отца, который когда-то загорелся в глазах его отца. – И на него отреагировала твоя искра? – Спросил Алатар, и его голос потерял бархатную мягкость, став осторожным, острым. Как у лекаря, который собрал анамнез, и его симптоматика полностью соответствовала одному единственному диагнозу. – Да... – Выдохнул Эграссель, уже смирившись с тем, что его история звучит как полный бред. – А сейчас ты что-то чувствуешь? Вопрос застал врасплох. Эграссель попробовал сосредоточиться, отогнать остатки паники и усталости. Он закрыл глаза, выровнял дыхание, пытаясь прислушаться к тому тихому, вечному шепоту внутри, на который он привык не обращать внимания. Дыхание искры было как сердцебиение. Как вдох и выдох. Естественное, неконтролируемое, сосуществующее с телом. И тогда, сквозь толщу страха, он почувствовал это. – Тепло... – Он невольно приложил ладонь к груди, к тому месту, где под ребрами пульсировала искра. Оно было нежным, едва уловимым, но неоспоримо реальным. Как будто ночь, лес и ветер доносит тепло костра, приглашая к огню. – Это обычное тепло? – Продолжал спокойно допрашивать Алатар, заставляя своим тихим голосом сконцентрироваться. Эграссель снова погрузился в себя, пытаясь анализировать ощущение. Нет, это было не то физическое тепло, что исходит от чашки с чаем или от солнечного луча. Оно было... Живым. Направленным. – Нет, – прошептал он. – Что в нем не так? – Оно... – Эграссель нахмурился, ловя неуловимое. Искра не просто грела. Она тянула. Словно невидимая шелковая нить была привязана к его внутреннему центру и уходила куда-то вглубь дома, сквозь стены. – Зовет? – С изумлением произнес он, непроизвольно подняв брови вверх от удивления. – Все понятно, – резко, почти отрывисто заключил Алатар. Он решительным шагом прошел мимо ошеломленного Эграсселя и распахнул массивную дверь в лабораторию. – Эграссель, давай я поговорю с Тадмавриэлем и... Но Эграссель уже не слушал. Тот тихий зов, едва найденный, вдруг окреп, превратился в настойчивую, неумолимую тягу. Его искра вспыхнула в ответ… Странно, но эльф совсем не испытывал страха. Кончики пальцев щекотало, покалывало, и это покалывание расходилось по телу. – Эграссель, нет! – Неразборчиво донесся чей-то голос откуда-то издалека. Было поздно. Воздух вокруг Эграсселя затрепетал. Крошечные искорки, похожие на светлячков, вспыхнули из ничего, закружились в причудливом танце, сливаясь в сияющий поток. Тепло в груди превратилось в жар, в огонь, который пожирал его изнутри. Перед глазами поплыли золотистые пятна, сливаясь в ослепительное, всепоглощающее белое сияние. Оно затягивало, обволакивало, как теплая вода. Последнее, что он почувствовал, – это мощный рывок, словно невидимый крюк вонзился в самое нутро его искры и рванул его вперед, навстречу этому свету. Реальность – коридор, обеспокоенное лицо дяди Алатара, тяжелая дверь лаборатории – распалась на миллионы сверкающих осколков и исчезла.