Непроявленная реальность

Воздух в комнате, казалось, все еще вибрировал от недавнего потрясения, гудел низкочастотным гулом, который Лололошка ощущал не ушами, а всем своим изможденным существом. Он стоял в дверном проеме, прислонившись лбом к прохладной поверхности косяка, и наблюдал, как его брат – этот воплощенный парадокс в безупречном белом одеянии, – с холодной, почти хирургической точностью завершал осмотр их неожиданного гостя. Движения Джона были выверенными, экономичными, лишенными каких-либо излишних эмоций, – он был похож на высокофункционального андроида, запрограммированного на сбор биометрических данных с неопознанного объекта. Сам Лололошка чувствовал себя так, будто его собственное тело превратилось в тяжелый, непослушный кусок свинца. Веки налились свинцовой тяжестью, каждое моргание было мучительным усилием, требующим колоссальной концентрации. Он ловил себя на том, что взгляд его затуманивается, а сознание начинает сползать в теплую, соблазнительную пустоту… События последних суток наслоились друг на друга, образовав плотный, удушающий комок из впечатлений и переживаний. Лабиринт портовых доков, оглушительная пустота лаборатории, пронизывающий до костей страх, невыносимая боль, разрывающая каждую клетку изнутри, и странное, почти невозможное чувство облегчения, когда брат, пусть и с привычной для него язвительностью, произнес слова извинения, прозвучавшие как глас с другой планеты. «Этот день нужно в календарике отметить и каждый год отмечать… Это же такое событие – Джон САМ извинился!» И под конец – эта яркая вишенка на и без того перегруженном событиями торте. Этот апокалиптический финальный аккорд: ослепительная вспышка света, из которой материализовалось и рухнуло на него прямо на кровать это… Это существо. Грубо, наверно, так говорить, но люди из пустоты не появляются. Не разговаривают так странно. Не рассматривают удивленно каждую лампочку. Лололошка уверен, это создание из иного мира, из тех самых галлюцинаторных обрывков снов, которые, как он начинал подозревать, вовсе не были галлюцинациями. «Возможно, это все еще продолжается, – промелькнула в его перегруженном сознании вялая, отчаянная мысль. – Возможно, я до сих пор лежу на той холодной кушетке в лаборатории, и мой разум, не выдержав перегрузки, генерирует этот бесконечный, безумный кошмар, сплетая воедино все мои самые глубокие страхи и самые сокровенные, давно забытые желания». Широкий, непроизвольный зевок вырвался из его нутра, заставив челюсть болезненно хрустнуть. В отчаянной попытке вернуть себе хоть каплю ясности он резко, почти судорожно встряхнул головой. Результат оказался стремительным и болезненным: затылок с глухим костяным стуком встретился с твердой поверхностью дверного косяка. В глазах на мгновение вспыхнули искры, а по спине пробежала короткая, острая волна боли, которая, впрочем, оказалась на удивление отрезвляющей. «Нет. Не сплю. К сожалению». Тихое, почти детское «ой» сорвалось с его губ, прежде чем он успел осознать это. Он поднес ладонь к затылку, ощущая под пальцами нарастающую пульсацию и, несомненно, будущий внушительный синяк. В этот самый момент Джон, закончив свои манипуляции, плавно развернулся и, легким, но не требующим возражений движением вытеснил его из комнаты, прикрыв дверь с таким видом, будто только что запер сейф с государственной тайной. – Как он? – Голос Лололошки прозвучал приглушенно и хрипло, пробиваясь сквозь ватную пелену усталости, окутавшую его сознание. Он изо всех сил пытался сфокусировать взгляд на лице брата, но черты его плыли и растекались, как в душном мареве. Джон испытующе посмотрел на него. В его глазах мелькнула та самая, знакомая до боли смесь презрения и раздраженного снисхождения. – Ну, для биологического объекта, материализовавшегося в пространстве вопреки всем известным законам физики, – его голос был ровным и холодным, как скальпель, но от того только больше раздражающим. – Его состояние можно охарактеризовать как практически идеальное. Жизненные показатели стабильны, признаков инфекции или физического распада, в том числе мутаций, не наблюдается. – Джон! – Это восклицание вырвалось у Лололошки с такой силой, что отозвалось ноющей пустотой в висках. У него не оставалось ни физических, ни душевных сил, чтобы в сотый раз за сегодня расшифровывать этот саркастический ребус, выискивая за ним, возможно, крупицы реальной информации. Каждая секунда, проведенная в этом изматывающем ядовитом разговоре, отнимала последние капли его и без того иссякшей энергии. Брат тяжело, с театральным видом вздохнул, демонстрируя всю глубину своего страдания от вынужденного общения с непонятливым собеседником. – Я говорю, расслабься… С ним все в порядке. Физически, во всяком случае. Хотя, – он едва заметно усмехнулся. – Судя по первым признакам вербальной активности, его языковая система может оказаться куда более изощренным оружием, чем мое. – Это я уже заметил... – Пробормотал Лололошка в ответ, чувствуя, как его разум снова начинает отключаться, уплывая от давящей реальности в желанные объятия беспамятства. Он позволил векам сомкнуться, всего на миг, на одно короткое, безмятежное мгновение. Но этого оказалось достаточно. Земля ушла из-под ног, тело внезапно обмякло и начало безвольно сползать по стене вниз, в теплую, зовущую бездну. Однако падение было резко прервано цепкой хваткой брата. Прежде чем сознание успело окончательно отключиться, по его щекам с оглушительной, хлесткой силой прошлись две короткие, безжалостные пощечины. Боль вспыхнула яркими, жгучими пятнами на коже, заставив его вздрогнуть и резко раскрыть глаза. Унижение и ярость на секунду затмили собой всепоглощающую усталость, адреналиновый всплеск вновь на несколько мгновений вернул ему остроту восприятия. Щеки горели, но сознание, хоть и помутненное, болезненно вернулось в настоящее. «Так. Блондинистая язва». Они обсуждали состояние этого путешественника через пространства. Того, что сейчас в его комнате… А безопасно ли его вообще одного оставлять? – И что мы будем с ним делать? – Приглушенно и устало вымучил Лололошка, параллельно пытаясь размять пальцами область переносицы, где скопилась тупая, давящая боль. Джон, уже отходя к окну и смотря на сереющий город, бросил через плечо, даже не удостоив его взглядом: – А мне откуда знать, гений? Этот межпространственный десант высадился именно на твои позиции. Вот ты и принимай командование на себя. Разбирайся со своим персональным инопланетянином как-нибудь сам. «И на какую же, интересно, помощь я надеялся?» – Пронеслась в его голове мысль с горькой усмешкой. Лололошка издал тяжелый, прерывистый вздох, в котором смешались вся его усталость, все разочарование и вся неподдельная боль последних дней. Он медленно, почти механически, побрел к дивану и рухнул на него. Пружины жалобно и громко вскрикнули под его весом. Он уставился на брата, на его безупречный, отстраненный профиль, подсвеченный первыми лучами солнца за окном. В его перегруженном, затуманенном сознании что-то настойчиво шевелилось, какая-то важная деталь, ускользающая, как песок, прямо из-под пальцев. Что-то, что он забыл, что-то, что было связано со всем этим безумием, что могло бы пролить свет на происходящее... Он так и не успел поймать эту юркую мысль. Голос Джона, привычно заряженный чем-то едким, ровном тоном разрезал тишину, словно лезвие гильотины, обрывая все попытки мыслительной деятельности. – Ладно, хватит с тебя на сегодня. Отдыхай. И на этот раз сопротивление было бесполезным. Тяжелая, бархатная пелена беспамятства накрыла его с головой, поглотив без остатка. Сознание Лололошки отключилось, провалившись в глубокий, бездонный сон, где не было ни портов, ни теней, ни братьев, ни странных блондинов – лишь блаженная, всепоглощающая тишина и пустота.

***

Сознание возвращалось медленно и неохотно, продираясь сквозь густую, липкую паутину глубокого, беспробудного сна. Первым, что достигло спутанного разума Лололошки, был не свет за окном и не звуки просыпающегося города, а настойчивый, оглушительно-пронзительный вой. Он врезался в тишину комнаты, словно раскаленный гвоздь, вбиваемый прямо в висок. Голова гудела, пульсировала тяжелой, монотонной болью; каждый удар сердца отдавался в висках глухими ударами молота по наковальне, раскалывая череп изнутри. Он застонал, бессильно швырнув руку в сторону тумбочки, где его пальцы на ощупь, слепые и непослушные, нашли источник этого адского шума. Резкое движение, щелчок – и наступила оглушительная, звенящая тишина, которая сама по себе казалась теперь новым видом пытки. Он не открывал глаз, просто лежал на спине, уставившись в черноту под веками, ощущая, как каждый мускул в его теле ноет протестом, а разум отказывается собираться в кучу. Зачем? Этот вопрос повис в пустоте его сознания первым. Зачем он существует? Зачем нужно было просыпаться? Зачем эта серая, безликая стена напротив его кровати? Она была просто стеной. Плоской, холодной, лишенной смысла. На ней не было ни картин, ни следов, ни воспоминаний. Просто вертикальная плоскость, ограничивающая пространство его жалкого существования. Абсурдность бытия давила на него всей тяжестью этого утра. Он был песчинкой, случайно проснувшейся в бесконечной, равнодушной вселенной, и его пробуждение не имело ни малейшего значения ни для кого, включая его самого. Мысли текли вяло и бессвязно, переплетаясь с остатками сновидений, в которых причудливым образом смешались тени и золотые волосы. Он так и лежал, обхватив голову руками, пытаясь вновь провалиться в небытие, когда новый, еще более яростный и требовательный звук разорвал тишину. Второй будильник. Инстинктивно, еще не осознавая, его рука снова потянулась и выключила его. И только тогда, сквозь пелену философского отчаяния и физической разбитости, в мозгу что-то щелкнуло. Медленно, с невероятным усилием он повернул голову и уставился на электронные часы на тумбочке. Зеленые, ненавистные цифры плавали перед глазами. Семь... Четыре... Ноль... Его сознание, словно заржавевший механизм, с скрежетом переработало эту информацию. Семь часов... Сорок минут... Утренняя пара начиналась в восемь. Утренняя пара. УЧЕБА. Осознание ударило с силой разорвавшейся бомбы. Адреналин выжег остатки сна одним махом. Темнота в глазах сменилась ослепительными белыми искрами. Он резко, так что закружилась голова, подскочил с кровати, едва не споткнувшись о разбросанные на полу вещи. Сердце заколотилось где-то в горле, панический, животный ужас опоздания вытеснил все абстрактные размышления о бренности бытия. Он влетел в свою комнату, на ходу срывая с себя мятые пижамные штаны и футболку. Движения были резкими, лихорадочными. Он натянул первые попавшиеся джинсы, нашел относительно чистую толстовку и, уже разворачиваясь, чтобы схватить вечно теряющийся где-то у кровати портфель, замер как вкопанный. Потому что встретился с парой недовольных глаз. На его кровати, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, сидел Эграссель. И не просто сидел. Он излучал такую концентрацию молчаливого, утонченного негодования, что воздух в комнате казался гуще. Его поза была идеально прямой, даже в этих условиях он умудрялся выглядеть как оскорбленный монарх на импровизированном троне. А его глаза... Эти болотные, пронзительные глаза были прикованы к Лололошке, и в них читалось столько холодного, безмолвного презрения к происходящему хаосу, что у того на мгновение перехватило дыхание. – Черт... – Тихий обреченный стон вырвался у Лололошки на выдохе. Он закрыл глаза, чувствуя, как все его планы на день рушатся с оглушительным грохотом. Весь его день, все его и без того шаткое душевное равновесие были обречены. Это будет не просто сложный день. Это будет ад на земле. – Какой отвратительный способ пожелать доброго утра, – фыркнул Эграссель. – Доброе утро, – тут же, автоматически, поправился Лололошка, на ходу закидывая на плечо ремень рюкзака. – Выспался? «Скажи "нет", – умолял он про себя. – Скажи, что тебе нужно еще двенадцать часов восстановительного сна в полной тишине и одиночестве. Скажи что угодно, только останься здесь, и пусть Дилан, когда проснется, разбирается с тобой. Он хоть не опаздывает на пары». Но Вселенная, как всегда, была к нему беспощадна. Тот, сохраняя безупречную осанку, медленно и величаво кивнул. Да, он выспался. Он был полон сил, ясности ума и, судя по всему, готовности изучать этот новый, варварский мир во всех его утренних проявлениях. Среди урагана панических мыслей в сознании Лололошки, словно спасательный круг, всплыла одна-единственная, кристально ясная и безумная идея. Она была отчаянной, безрассудной и, казалось, единственной возможной. – Вставай. Переодевайся. Пойдешь со мной на занятия, – заявил он с такой уверенностью, которой сам не чувствовал. Он решительным шагом подошел к шкафу, распахнул дверцу и начал лихорадочно перебирать содержимое, отбрасывая в сторону слишком короткие джинсы и не подходящие погоде футболки. – На какие именно «занятия» я, позволю себе поинтересоваться, удостоюсь чести последовать? – Произнес Эграссель, с плохо скрываемым любопытством, приправленным изрядной долей скепсиса. – Не помню. На месте разберемся, – буркнул Лололошка, наконец находя на дальней полке заветные, когда-то купленные и так и не укороченные темные брюки, а также однотонную, строгую рубашку. Он швырнул одежду на кровать рядом с Эграсселем. – Давай быстрее, мы опаздываем. Позавтракаем по пути! Не дожидаясь ответа, он стремительно развернулся и вылетел из комнаты, направляясь в прихожую. Теперь его целью была верхняя одежда. Осенний ветер за окном не предвещал ничего хорошего. Он нервно обыскал вешалку, мысленно благодаря судьбу, что Дилан, судя по полному отсутствию звуков из его комнаты, все еще находился в объятиях Морфея. Будить его и пытаться объяснить ситуацию, в которой он собирается вывести в люди странного человека, появившегося вчера в их квартире, Лололошка точно не собирался. Он отчаянно надеялся, что они успеют вернуться еще до того, как его другу понадобится покинуть квартиру и обнаружить пропажу своей обуви или, что еще хуже, демисезонной куртки. Лололошка, наскоро набросив на вешалку первую попавшуюся куртку и запихнув ноги в старые кроссовки, рванул обратно в комнату, опасаясь, что его новый подопечный либо испарился в воздухе, либо, учитывая его манеры и техническую неосведомленность, мог как-то себе навредить. Картина, представшая его глазам, заставила его на мгновение застыть на пороге. Эграссель стоял посреди комнаты, залитый холодным утренним светом, струившимся из окна. Он принял странную, торжественную позу – его голова была слегка наклонена, а тонкие пальцы с невероятной, почти нечеловеческой осторожностью ощупывали кончик своего собственного уха, будто пытаясь удостовериться в его подлинности. Его взгляд был прикован к собственному смутному отражению в стекле, замутненному уличной пылью и каплями высохшего дождя. В этих болотных глазах читалось не просто любопытство, а целая буря сложных, противоречивых эмоций – глубочайшее изумление, граничащее с отторжением, и щемящая, ностальгическая грусть, словно он впервые увидел эту часть своего тела. Он изучал свое отражение с такой сосредоточенностью, с какой алхимик изучал бы редкий, неопознанный реактив, пытаясь разгадать его тайную природу. Лололошка невольно задержал дыхание, наблюдая за этой немой сценой. В этой фигуре, застывшей в лучах утреннего солнца, было что-то одновременно бесконечно хрупкое и безмерно величественное. Существо из сказки, заблудившееся в мире бетона и пластика, не иначе. Но тревожный взгляд на часы, мысленно отсчитывающие последние секунды до неминуемого опоздания, грубо вернул его к реальности. Он неуверенно кашлянул, нарушая завороженную тишину. Звук прозвучал нелепо громко в напряженной атмосфере комнаты. – В прихожей... Там есть зеркало, – пробормотал он, хрипло и неестественно громко после минутного молчания. Он протянул подобранную одежду. Эграссель медленно, будто против воли, оторвал взгляд от окна. Его глаза, все еще полные глубины только что пережитых эмоций, скользнули по Лололошке, затем по предложенным вещам. Он принял их с тем же видом, с каким коронованная особа принимает не слишком качественный дар от вассала – с легкой брезгливостью и молчаливым укором. Каждое его движение, даже простое застегивание молнии, было исполнено необъяснимой, врожденной грации, которая так контрастировала с лихорадочной суетой Лололошки. Шатен терпеливо, хотя каждая клетка его тела кричала о необходимости бежать, ожидал, пока блондин со своей неторопливой, почти церемониальной медлительностью облачится в человечьи одежды. Наблюдать за этим было особой пыткой. Он, казалось, изучал каждую пуговицу, каждый шов, как будто перед ним была не простая одежда, а сложный механизм с тайным смыслом. Наконец, когда последняя кнопка была застегнута, а прядь золотистых волос изящно отброшена назад, Лололошка не выдержал. Он больше не мог ждать. Адреналин и паника взяли верх над осторожностью и какими-либо приличиями. Он резко шагнул вперед, его пальцы с силой сомкнулись вокруг запястья Эграсселя. Кожа под его пальцами оказалась на удивление прохладной и гладкой. – Все, хватит, пошли! И, не дав Эграсселю возможности возразить, высказать протест или просто удивиться такому вопиющему нарушению личных границ, Лололошка рванул его за собой.