Адвокат дьявола: Дело о Мальчике, который выжил

      В реанимации царила особая атмосфера, знакомая каждому, кто хоть раз переступал порог этого отделения. Приглушённое освещение — достаточное, чтобы медперсонал мог работать, но не настолько яркое, чтобы тревожить пациентов. Постоянный хор механических звуков: писк мониторов, шипение аппаратов искусственной вентиляции лёгких, тихое гудение насосов инфузионных помп, негромкий шорох шагов медсестёр в мягкой обуви по полу.       Пахло дезинфицирующими средствами, лекарствами и чем-то ещё — трудноуловимым, но всегда присутствующим в больницах запахом человеческого страдания и надежды, смешанных воедино.       Палата номер три. Шесть коек, четыре из которых были заняты. Каждая — окружена медицинским оборудованием: капельницами, мониторами.       Третья койка от входа.       На ней — ребёнок.       Мальчик восьми лет, хотя на вид ему можно было дать шесть, не больше. Маленький, истощённый до крайности. Кожа бледная, почти прозрачная, через неё просвечивают вены и мелкие капилляры. Рёбра выпирают под тонкой больничной рубашкой. Руки — тонкие, как веточки, с выступающими костяшками пальцев и запястьями, кажущимися неестественно большими относительно предплечий.       Волосы — чёрные, всклокоченные, торчащие в разные стороны, словно их ни разу не расчёсывали как следует. На лбу, едва видная под прядями волос — тонкая линия шрама.       Необычной формы, в виде молнии.       Лицо спокойное. Глаза закрыты. Длинные тёмные ресницы бросают крошечные тени на впалые щёки.       В горле — интубационная трубка, подсоединённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Грудь мальчика поднимается и опускается в точном ритме, заданном аппаратом: вдох — две секунды, выдох — три секунды, пауза. Механическое дыхание — единственное, что сейчас удерживает его на грани жизни и смерти.       На запястьях — пульсоксиметр и манжета автоматического тонометра. На груди — электроды кардиомонитора, регистрирующие каждый удар сердца. Три капельницы: правая рука, левая рука, ещё одна — на тыльной стороне правой ступни, где медсестре удалось найти вену после долгих попыток. Через капельницы медленно поступают физраствор, глюкоза и сложный коктейль электролитов, призванный восстановить критически нарушенный баланс.       Монитор над кроватью показывал жизненные показатели:       ЧСС (частота сердечных сокращений): 87 уд./мин.;       АД (артериальное давление): 85/50 мм рт. ст. (низкое, но уже не критическое);       SpO2 (сатурация кислорода): 96% — это хорошо, аппарат ИВЛ работает эффективно;       Температура: 38.1°C (снижается под действием жаропонижающих).       Рядом с кроватью, на стуле у стены, сидит ночная дежурная медсестра — женщина лет сорока в синем халате, с усталым, но внимательным выражением лица. Зовут её Маргарет Уилкинс, и работает она в детской реанимации двенадцать лет. Видела многое. Слишком многое.       Но этот случай... этот мальчик...       Маргарет смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается. У неё самой было двое детей — мальчики десяти и двенадцати лет. Упитанные, здоровые, шумные, вечно ссорящиеся и очень любимые.       А этот ребёнок...       Доктор Уилсон показывал ей рентгеновские снимки. С первого взгляда было понятно, что означают эти переломы, эти шрамы, эта чудовищная дистрофия.       Маргарет много лет проработала с детьми. Знала, как выглядят жертвы насилия. Но каждый раз, каждый проклятый раз, когда в реанимацию привозили такого ребёнка, её сердце разрывалось заново.       «Как так можно? — думала она, глядя на маленькое тело под белой простынёй. — Как можно так поступать с ребёнком? С собственным ребёнком?»       Хотя нет, доктор Уилсон говорил, что это племянник. Значит, неродной.       «Пф, будто это меняет дело, — мысленно фыркнула Маргарет. — Племянник, родной сын — какая, к чёрту, разница? Это ребёнок. Беззащитный ребёнок».       Она поднялась, подошла к кровати, проверила капельницы — всё в порядке, растворы поступают равномерно. Посмотрела на монитор — показатели стабильны. Осторожно, очень осторожно, поправила одеяло, укутав мальчика чуть плотнее.       — Держись, малыш, — прошептала она. — Худшее уже позади.       Она не знала, насколько ошибается.       Потому что худшее только начиналось.       Но не для тела.       Для сознания внутри этого тела.

***

      Темнота отступала медленно, неохотно, словно густой туман, который расползается под лучами утреннего солнца.       Андрей Сергеевич Кузнецов — а он всё ещё думал о себе именно так, не мог думать иначе — возвращался в сознание медленно, по крупицам.       Сначала — ощущения.       Тело. Маленькое, чужое, неудобное тело. Каждая клетка кричит о страдании, истощении, изношенности. Руки ноют от старых, неправильно сросшихся переломов. Рёбра — тоже.       Спина горит от шрамов. Желудок сводит от длительного голодания. Горло саднит от интубационной трубки.       Но самое страшное — это была не его боль.       То есть, сейчас это была его боль, потому что это было его тело. Но память об этой боли — память о том, как были нанесены эти травмы, как образовались эти шрамы — принадлежала другому человеку.       Ребёнку.       Мальчику по имени Гарри Поттер.       Андрей не получил воспоминаний мальчика — в этом он был абсолютно уверен. Его память оставалась кристально чистой, неповреждённой: сорок восемь лет жизни Андрея Сергеевича Кузнецова, от первого осознанного воспоминания (бабушка печёт пироги на кухне) до последнего (боль в груди, падение на пол кабинета, темнота).       Но тело помнило.       Мышечная память. Клеточная память.       Память о боли.       И этого было достаточно, чтобы понять: ребёнок, в чьё тело он вселился, страдал долго.       Годами. Систематически.       «Насилие над ребёнком, — мысль сформировалась автоматически, юридическое мышление работало даже в этой абсурдной ситуации. — В России это статья 156 УК РФ — неисполнение обязанностей по воспитанию, сопряжённое с жестоким обращением. Но... нет, стоп. Где я вообще? Россия? Нет, вряд ли. Последнее, что я слышал — английская речь. Британский акцент, если не ошибаюсь. Значит, Великобритания? Точнее — Англия?»       Андрей понимал, что законодательство другой страны имеет другие номера статей права. Работает по другой системе. Он специализировался на российском праве, хотя имел общее представление о международном праве благодаря матери. Но конкретные статьи британского уголовного кодекса, процессуальные нормы, система защиты детей — всё это было за пределами его специализации.       «Придётся изучать заново, — подумал он с горькой усмешкой. — Как будто я снова студент первого курса, а не доктор наук с тридцатилетним стажем».       Звуки, как будто издали.       Писк монитора. Шипение аппарата. Тихий шорох шагов. Голоса — английская речь.       Британский вариант английского, если быть точным. Акцент южной Англии.       «Англия. Я в Англии. В больнице. В детской реанимации».       Попытка открыть глаза.       Не получилось. Веки, словно приклеившись, отказывались подчиняться.       Попытка пошевелить рукой.       Пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно.       Рядом — шорох, быстрые шаги.       — О господи, он пришёл в себя! — женский голос, взволнованный, с нотками облегчения и радости.       Звук нажатой кнопки. Резкий писк телефона.       — Доктор Уилсон, срочно в третью палату! Пациент Поттер приходит в сознание!       Поттер.       Вот как его зовут.       «Меня зовут Поттер. Гарри Поттер».       Откуда он это знал?       Он не помнил жизни этого ребёнка. Но имя... имя как будто всплыло само, из глубин сознания, которое теперь было одновременно его и не его.       Быстрые шаги. Несколько человек вбежали в палату.       — Гарри? Гарри, ты меня слышишь? — мужской голос, спокойный, профессиональный, но с оттенком волнения.       Андрей попытался ответить, но в горле была трубка. Получился только невнятный, задушенный звук.       — Не пытайся говорить, малыш. У тебя в горле трубка, которая помогает тебе дышать. Просто кивни, если слышишь меня. Или сожми пальцы.       Андрей сжал пальцы правой руки. Слабо, еле заметно, но сжал.       — Отлично! Отлично, Гарри, молодец. Сейчас мы проверим, можно ли убрать трубку. Ты дышишь самостоятельно, показатели хорошие. Это не будет приятно, но потерпи минуту, хорошо?       Андрей хотел сказать:       «Я понимаю. Я взрослый человек. Я доктор юридических наук, профессор, президент ассоциации. Я пережил инфаркт. Потерплю и вашу проклятую трубку».       Но не мог сказать ничего.       Потому что для врачей и медсестёр, склонившихся над кроватью, он был не Андреем Сергеевичем Кузнецовым.       Он был Гарри Поттером.       Восьмилетним мальчиком, жертвой жестокого обращения, который чудом выжил после клинической смерти.       Экстубация — процедура удаления интубационной трубки — была именно такой неприятной, как предупреждал врач. Ощущение постороннего предмета, выскальзывающего из горла, вызвало приступ кашля. Слабого, судорожного кашля, от которого заболела грудь и рёбра.       — Спокойно, спокойно, дыши медленно, — доктор придержал его за плечи, не давая дёргаться. — Вот так. Медленный вдох. Выдох. Ещё раз. Отлично.       Кашель прекратился. Андрей — нет, Гарри, он должен был привыкать думать о себе как о Гарри — сделал несколько медленных, осторожных вдохов. Лёгкие болели. Горло саднило.       Но дышать самостоятельно было... странно правильно.       — Гарри, попробуй открыть глаза, — мягко попросил доктор.       Попытка вторая.       На этот раз получилось.       Веки, тяжёлые и непослушные, приподнялись. Свет — даже приглушённое освещение реанимации — больно ударил в глаза. Андрей зажмурился, затем медленно приоткрыл глаза снова, давая зрению адаптироваться.       Размытые пятна постепенно обретали чёткость.       Склонившееся над ним лицо. Мужчина лет пятидесяти, седеющие виски, добрые карие глаза, морщины у глаз и рта. Белый халат. Стетоскоп на шее.       — Привет, Гарри, — тихо сказал доктор, и улыбнулся. — Я доктор Уилсон. Ты в больнице, в госпитале святого Варфоломея. Ты был в критическом состоянии, но сейчас тебе, видно, становится лучше. Ты понимаешь меня?       Андрей кивнул. Движение далось с трудом — шея была слабой, голова тяжёлой.       — Отлично. Скажи, как ты себя чувствуешь? Что-то болит?       Попытка заговорить.       Голос — слабый, хриплый, совсем не похожий на привычный Андрею глубокий баритон — с трудом вырвался из горла:       — Всё... болит...       Детский голос. Высокий, тонкий. Голос ребёнка.       Андрея накрыло волной нереальности происходящего. Он говорил. Слышал собственный голос. И это был не его голос. Совсем не его.       — Я понимаю, Гарри, — доктор Уилсон взял его за руку, осторожно сжал маленькие пальцы. — Мы дадим тебе обезболивающее. Сейчас тебе станет легче.       Медсестра — та самая женщина, что сидела у кровати — что-то ввела в капельницу. Почти сразу по венам разлилось тепло, и боль начала отступать. Не исчезла полностью — такие глубокие, застарелые повреждения не вылечить одним уколом — но притупилась, стала терпимой.       Анальгетик. Вероятно, морфин или что-то подобное.       — Гарри, — доктор Уилсон говорил медленно, чётко, глядя ему прямо в глаза, — ты в безопасности. Понимаешь? Ты в больнице, и здесь никто больше не причинит тебе вреда. Мы позаботимся о тебе.       Андрей смотрел на доктора и понимал, что тот говорит не просто так. Это была не обычная фраза утешения для напуганного ребёнка.       Это было обещание защиты жертве насилия.       «Он знает, — понял Андрей. — Он видел травмы. Видел шрамы, переломы. Он знает, что со мной делали. С Гарри. С этим телом».       И вдруг нахлынуло осознание полноты ситуации.       Он, Андрей Сергеевич Кузнецов, мужчина сорока восьми лет, доктор юридических наук, профессор, адвокат с многолетним стажем — оказался в теле маленького ребёнка.       Ребёнка, который подвергался систематическому физическому насилию.       Ребёнка, который умер от истощения и обезвоживания.       Ребёнка, который... как-то воскрес? И в момент воскрешения его сознание было замещено сознанием умершего взрослого мужчины из другой страны?       «Я... я не понимаю..., — подумал Андрей. — Полное, абсолютное безумие. Такого не бывает. Не может быть. Это противоречит всем законам физики, биологии, и особенно — здравому смыслу...»       Но факты были упрямой вещью.       Факт: он осознаёт себя.       Факт: он находится в чужом теле.       Факт: это тело реально, материально и находится в британской больнице.       Факт: медицинский персонал обращается к нему как к ребёнку по имени Гарри Поттер.       Вывод: либо он сошёл с ума в момент смерти, и всё это — галлюцинация умирающего мозга, либо... либо реинкарнация реальна.       Андрей Сергеевич всю жизнь был материалистом. Верил только в то, что можно доказать, измерить, зафиксировать. Душа, загробная жизнь, переселение — всё это было для него сказками, придуманными людьми, которые боялись смерти и небытия.       Но сейчас он не мог отрицать реальность происходящего.       Слишком много деталей. Слишком много ощущений. Боль в теле — настоящая, физическая боль. Запах дезинфицирующих средств — резкий, въедливый. Писк монитора — монотонный, раздражающий. Прикосновение руки доктора — тёплое, успокаивающее.       Всё это было реально.       Значит, нужно это принять.       Принять и адаптироваться.       Это он умел. Всю жизнь адаптировался к меняющимся обстоятельствам: новые законы, новые процедуры, новые стратегии защиты. Адвокат, который не умеет быстро перестраиваться под изменившуюся ситуацию — мёртвый адвокат. В профессиональном смысле, конечно.       Хотя в его случае — и в буквальном тоже.       — Гарри? — Доктор Уилсон слегка наклонил голову, изучая его лицо. — Ты меня слушаешь?       Андрей моргнул, сфокусировал взгляд на докторе.       — Да, — выдавил он хриплым голосом. — Слушаю.       — Хорошо. Скажи мне, ты помнишь, что случилось? Помнишь, как попал в больницу?       Вопрос был непростым: доктор проверял сознание, память, когнитивные функции.       Стандартная процедура после реанимации.       Но Андрей не мог ответить правду.       Не мог сказать:       «Я не помню, потому что это был не я. Я — это Андрей Кузнецов, мужчина средних лет, из Москвы, который умер от инфаркта и каким-то образом оказался в теле этого ребёнка».       Это звучало безумно даже в его собственной голове.       Поэтому он ответил то, что казалось логичным:       — Не... не очень помню. Лишь помню, как упал.       Технически это была правда. Тело помнило падение. Последнее, что чувствовал Гарри Поттер перед смертью — как мир накренился, и он упал на траву.       Доктор Уилсон кивнул, его лицо смягчилось.       — Да. У тебя был тепловой удар и сильное обезвоживание. Ты потерял сознание и... — он на мгновение замялся, подбирая слова, — был в очень тяжёлом состоянии. Но ты выжил, Гарри. Ты сильный мальчик.       «Какой я вам мальчик, — хотел сказать Андрей. — Мне сорок восемь лет. Я профессор, доктор юридических наук, адвокат. У меня за плечами долгие годы практики, сотни выигранных дел, тысячи изученных документов...»       Но он молчал.       Потому что понимал: в этом мире, в этой реальности, он — Гарри Поттер. Маленький ребёнок. И если он хочет выжить, адаптироваться, понять, что происходит — он должен играть эту роль.       А играть роли он тоже умел.       «Адвокаты — великолепные актёры», — говорила Моника Белуччи.       И она была права.       — Гарри, — доктор Уилсон говорил осторожно, выбирая слова, — нам нужно поговорить о твоих травмах. О старых травмах. Переломах. Шрамах. — Он помолчал. — Мы знаем, что с тобой плохо обращались. Очень плохо. И я хочу, чтобы ты знал: это не твоя вина. Ничего из того, что с тобой делали — не твоя вина. Ты понимаешь?       Андрей смотрел на доктора и чувствовал странную смесь эмоций.       С одной стороны — это были не его травмы. Не его шрамы. Не его боль. Он не помнил, как их наносили. Не пережил этого опыта.       С другой стороны — это было его тело сейчас. Эти шрамы теперь были на его спине. Эти неправильно сросшиеся кости — в его руках и рёбрах. Эта боль, пусть и притуплённая анальгетиками — его боль.       И доктор, склонившийся над ним с таким состраданием в глазах, пытался помочь ребёнку, которого уже не было.       Потому что Гарри Поттер умер.