Оберегая твой свет

Первый вечер проходит более чем сносно, делает вывод Юнги, с наслаждением откусывая огромный, обжигающе горячий кусок мяса с шампура. Жир стекает по подбородку, и он смачно вытирает его тыльной стороной ладони. Воздух густой и сладкий от дыма костра, смешанный с запахом хвои и углей. Рядом, развалившись на скамейке, хохочет от дурацких фантазий Тэхена подвыпивший Чимин. Его звонкий и заразительный смех разносится по всему лесу, лаская слух Юнги. Младший, ведомый алкоголем, то и дело заваливается набок, из-за чего Юнги, в конце концов, перекидывает ногу через скамью и садится позади Чимина, обвивая его руками и прижимаясь грудью к спине своей детки. Тело Чимина кажется таким хрупким, а запах его миндального шампуня — сладким и родным, пусть и смешанный с дымом и едва уловимым ароматом вишнёвого ликёра, который тот под шумок стащил у Тэхёна. Сейчас Чимин расслаблен и податлив, ластится и нежится в его руках, как котенок. Весь его вид — сплошная уютная нега. Щеки под влиянием алкоголя и холода покрылись бархатисто-розовым румянцем, а длинные ресницы, слегка подрагивая, отбрасывают крошечные тени на скулы. Юнги ведёт холодным носом по его щеке и Чимин издаёт тихое, довольно-воркующее урчание, инстинктивно вжимаясь в него ещё сильнее, словно пытаясь стать частью его самого. Его маленькие и удивительно мягкие пальцы лениво теребят мизинец старшего. Юнги, глядя на этого человека в своих объятиях, поверить до конца не может, что вот эта сладкая, мягкая булочка, тающая от одного прикосновения, и тот пылкий, страстный и требовательный грешный ангел — две крайности одной горячо любимой им сущности. Прямо сейчас Чимин кажется ему хрупким существом из зефира и сливочного крема, которое нужно беречь от малейшего дуновения ветра. И этот контраст заставляет сердце Юнги сжиматься от переполняющей, почти болезненной нежности. Он прижимает губы к виску младшего, просто дыша им, и в этом мире для него больше нет ничего, кроме треска огня и этого малыша. — Хватит уже пялиться на него, как голодный бульдог на котлету, — внезапно раздаётся голос Сокджина, который только что вернулся из домика с новой порцией маринованного лука. — У бедного Чимини от твоего взгляда лицо горит сильнее, чем наш шашлык. Пак, чьи щёки и без того пылают от огня и алкоголя, заливается новой порцией смущённого румянца и фыркает, оборачиваясь к Сокджину: — А ты ревнуешь, хён? Или хочешь, чтобы и на тебя так же смотрели? — Фу, ни за что! — Сокджин с отвращением морщится, но в его глазах играют озорные искорки. Сидевший напротив Намджун, до этого молча наблюдавший за сценой с лёгкой улыбкой, медленно отпивает глоток пива и ставит бутылку на снег. Его тёмный, проницательный взгляд скользит по лицу Сокджина, который уже начинает торжествующе ухмыляться, считая себя победителем в перепалке. — Странно, — тихо произносит Намджун, но его бархатный баритон легко перекрывает треск костра. Все взгляды невольно обращаются к нему. — А я вот уверен, что ты сегодня вечером всё-таки смотрел на кого-то другого. Он умышленно медлит, наслаждаясь моментом, пока на лице Сокджина ухмылка сменяется растерянностью, а затем и зарождающимся смущением. — И на кого же? — бурчит Сокджин, пытаясь сохранить невозмутимость, но его уши уже предательски алеют. Он перекладывает лук в большую тарелку к готовому мясу, стараясь игнорировать томный взгляд Джуна. Но вся проблема в том, что его видят и другие, поэтому Джин замирает и его глаза округляются от неожиданности. — Ну, я бы сказал, что объект твоего пристального внимания сегодня носит чёрный длинный пуховик, а ещё мастерски спалил половину шашлыков, — с убийственной нежностью заключает Намджун, наслаждаясь замешательством хена. Сокджин издает задушенный вскрик, и краснеет так, что может составить конкуренцию раскалённым углям. Он смущённо тупит взгляд, нервно стряхивая пепел с колена. Хосок, сидевший у костра, фыркает, а Тэхён, укрывшийся в толстовке с капюшоном, тихо хихикает. — Это... Это вообще не так! — пытается оправдаться Джин, размахивая только что взятым шампуром с мясом. — Я просто... следил, чтобы ты не спалил всё мясо до тла! Это общественно-полезная деятельность! — О, конечно, — мурлыкающе соглашается Намджун, подмигивая сгорающему от смущения хёну, но не может сдержать довольную улыбку. — Очень полезная. И очень пристальная. Видимо, требовалось изучить каждую черту моего лица, чтобы убедиться в степени прожарки мяса. Окончательно побеждённый Сокджин комкает бумажную тарелку и швыряет ею в Джуна под громкий смех всей компании. Тот пытается грациозно уклониться, сияя победной улыбкой, но валится на бок и падает в снег. — И эти пидорасами оказались… — уныло бормочет Хосок, сидя на корточках у костра, как настоящий шаман. Он смотрит на эту суматоху с видом глубокого разочарования. — Я тут атмосферу мистического ужаса пытаюсь нагнать, а вы устроили сцену из любовной дорамы. Намджун, отряхиваясь от снега, тут же появляется из-за скамейки. Его гордое падение только добавило ему очков, и он смеётся громче всех. — А что, Хоби, тебе тоже хочется элегантно окунуться мордой лица в снег? — подключается Джин, всё ещё красный как рак, но уже нашедший в себе силы для контратаки. — Мне? — фыркает Хосок, подбрасывая в костёр ветку. — Мне, мой дорогой пассажир голубого вагона, хочется, чтобы вы все сели ко мне поближе и послушали хоть одну страшную историю, а не строили глазки друг другу, выясняя, кто на кого смотрел дольше трёх секунд. — Никто ни на кого не смотрел! — тут же взвивается Сокджин, но его выдает такой искренний протест, что все только шире ухмыляются. — Ага, конечно, — снисходительно протягивает Джун, усаживаясь на место и смахивая с волос последние снежинки. — Это ты просто так, от нечего делать на шашлыки мои пялился. Они наверное обладают гипнотическим эффектом, особенно когда наполовину обуглились. — Ой, да оставьте вы его! — хохочет Чимин, уже начиная немного жалеть самого старшего. — Беги, Джин-хён, спасай своё мужское достоинство, пока Хосок не сочинил балладу о твоей тайной любви к Намджуну! — Да я уже сочинил! — немедленно заявляет Хосок, хлопая себя по коленям и широко ухмыляясь. — Но спою её только после страшной истории. — Давай, жги, — произносит молчавший все это время Чонгук. Его рот и все внимание наконец-то не заняты едой, и он подключается к всеобщему веселью. — Ты и так весь вечер порывался начать свою знаменитую историю о призраке с автостанции. Которую мы, к слову, слышали уже раз сто. — Послушаете в сто первый значит, — отмахивается Хосок, усаживаясь поудобнее на низком стульчике и хватая себе горячее мясо. — Так вот… В 1999 году, — начинает он зловещим шёпотом, размахивая шампуром, — один парень тоже поехал с друзьями в горы... — ... И его до сих пор заставляют мыть посуду после шашлыков, потому что он всех заебал со своими историями! — тут же перебивает его Намджун, вызывая взрыв хохота. Хосок делает вид, что обижается, хватает с земли горсть шелухи от семечек вперемешку со снегом и швыряет в него. — Пошёл ты! Какой отдых без подобных историй, а? — А я бы послушал, — смущённо заявляет разомлевший от веселья и объятий Чимин, устраиваясь поудобнее в руках любимого. В его объятиях все страшные истории кажутся не больше чем выдумками. Поэтому, почему бы и нет? — Правда? — сияет Хосок, поворачиваясь к нему. — Да. Ты прав, для атмосферы не хватает только ужастика на ночь. — Значит, решено, — заявляет Юнги, поправляя забавную шапку с помпоном на голове Чимина, чтобы тот не замёрз. Истории Хосока он знает, это может занять больше времени, чем хотелось бы. Сам же он мечтает утащить своего малыша в спальню и качественно отогреть, но раз младшему весело, весело и ему. — Слушаем страшилки и дружно обсираемся в штанишки. Дружно получилось только застонать в унисон от досады и сесть вокруг костра, кутаясь плотнее в куртки и грея в руках дешевое пиво. Хосок затихает, его лицо становится задумчивым. Он подбрасывает в костёр сухую ветку, и искры взвиваются в чёрное небо, как светлячки, спешащие прочь от чего-то недоброго. — Ладно, — начинает он без обычного пафоса, и от этого его голос звучит более зловеще. — Хотите простую историю? Самую простую. Не про монстров и маньяков. А про то, что может быть прямо здесь и прямо сейчас. Хосок замолкает на секунду, его лицо, освещённое снизу вверх огнём костра, становится серьёзным и сосредоточенным. Он обводит всех медленным, пронзительным взглядом. — Лет десять назад примерно такая же компания как и мы, приехала в горы, — начинает он тихим голосом, в котором внезапно пропадает вся его привычная жизнерадостность. Чимин чувствует, как стайка мурашек бежит от копчика до загривка. — Сняла такой же неприметный домик. Может, даже этот самый, — Хоби кивает себе за спину, и все, как по команде кидают на него мимолетный взгляд. — И всё было хорошо у них до одной ночи. Хосок делает многозначительную паузу, в тишине которой треск поленьев кажется неестественно громким. Тэхён невольно ёжится и закидывает ногу на коленку Чонгука. — Так не сильно страшно, — бормочет он на вопросительный взгляд Гука и отворачивается, полностью сосредоточившись на рассказе. — Одному парню с шилом в заднице не спалось. Он вышел на крыльцо покурить среди тёмной ночи. Стоял, смотрел на звёзды… Наслаждался тишиной и спокойствием, в общем. Пока не заметил, что на опушке леса, в самой гуще теней, стоял человек… — продолжает Хосок, его голос становится почти неслышным, и все невольно подаются вперёд, чтобы расслышать. — Высокий, неестественно худой, в длинном чёрном пальто. Просто стоял и смотрел на дом, не двигаясь. Лица его парень не видел, как бы не вглядывался. Он попробовал спросить, кто это, но фигура ему не ответила. Но и не ушла. Просто продолжила смотреть, не шевелясь. Лишь полы его плаща едва заметно шевелились от ночного ветра. Он обводит всех взглядом, в котором теперь читается неподдельный ужас. — Парень вернулся в дом и запер дверь, умирая от тихого ужаса. Но решил не пугать друзей. На следующую ночь он снова увидел мужчину на опушке. Но теперь тот был ближе, метров на пятьдесят примерно, уже на краю поляны. Та же неподвижная поза, и тот же немигающий взгляд. Парень больше не звал его. Ему стало не по себе от страха и он подумал, что сошёл с ума. Он в ужасе забежал в дом и разбудил друга, чтобы они вдвоём вышли с фонарём и парень убедился, что он не один видит это существо... Они направили луч в ту сторону… — Хосок замолкает. Тишину нарушает только треск костра. Кажется, даже лес вокруг затих, чтобы послушать. Чимин неосознанно прижимается к Юнги и обхватывает его руку своими двумя, прижимая к груди. — Но там никого не было! Только след на снегу слишком большого для человека размера ноги. Тэхён, сидевший напротив, замирает с поднесённой ко рту бутылкой. Его пальцы побелели от напряжения, а взгляд стал отсутствующим, будто он мысленно уже видит эти следы на полу собственной комнаты. Помогают не окунуться в фантазию только пальцы Чонгука, едва заметно ковыряющие джинсы на его колене. — На третью ночь, — Хосок делает ещё одну паузу, медленно оглядывая всех, — мужчина стоял уже в десяти метрах от крыльца. Чётко виден был тёмный плащ и неестественно длинные руки. Его бледное, точно фарфор, вытянутое лицо было пугающим, но самым жутким… Были его глаза. В них не было эмоций. Он даже не моргал. Просто смотрел неотступно в одну точку. Чимин невольно жмурится, боясь смотреть по сторонам. Он чувствует, как по его спине, прямо под тёплой ладонью Юнги, бежит струйка холодного пота. Он сглатывает ком в горле, и даже ровный стук сердца любимого в спину теперь кажется не успокаивающим, а тревожным, словно отсчётом последних секунд перед чем-то неотвратимым. Стоит ли говорить, что он уже жалеет о своей просьбе? — Перепуганные ребята вызвали полицию. Те обыскали лес, но никого не обнаружили. Не единого следа. Сказали — дикие животные, игра света и тени. Вечером уехали. На четвертую ночь парни легли спать, запершись на все замки. А утром узнали, что одного из них не было. Он просто пропал. Его кровать была пуста… Но дверь-то в дом была заперта изнутри! И под окнами на снегу не было следов! — восклицает Хосок, заставляя вздрогнуть младших. — Но зато… На полу у кровати пропавшего они нашли грязные разводы. И на стекле снаружи — один-единственный чёткий отпечаток ладони. Как будто кто-то смотрел в окно. Долго смотрел… Вокруг костра стоит абсолютная тишина. Даже Юнги перестаёт перебирать пальчики Чимина, невольно замирая. — Его так и не нашли, — заключает Хосок, и его голос снова становится обычным. — А те, кто остался, рассказывали, что в каждую годовщину той поездки им мерещится эта фигура в плаще, и за спиной у неё стоит их друг с пустыми глазницами. Они просто стоят и смотрят. Словно присматривают себе следующего… Хосок улыбается своей солнечной улыбкой, которая сейчас кажется жутковатой. — Вот и всё. Никаких спецэффектов. Просто кто-то стоит и смотрит. Может, он и сейчас здесь. — Он пожимает плечами, подкидывая сухих веток в почти потухший костер. — Кто из вас сегодня ляжет спать ближе к окну? Наступает гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием углей и внезапным коротким хрустом ветки со стороны леса. Звук такой чёткий и одинокий в наступившей тишине, что его нельзя списать на обычную лесную жизнь. Казалось, кто-то сделал неосторожный шаг и замер, прислушиваясь к их реакции. Вздрагивают все, а Тэхён испуганно ойкает и роняет бутылку в снег, но никто не обращает на это внимания. Все пристально смотрят в ту сторону, пока Чонгук уверенно не говорит, что скорее всего они спугнули лису. Чимин мелко кивает, но упорно продолжает глядеть туда. Его пальцы судорожно сжимают рукав Юнги, но он даже не чувствует этого. Весь мир сужается до узкой щели между соснами, куда он смотрит расширившимися от ужаса глазами. Нервный смех Джина, ворчание Намджуна, вскрик Тэхёна, даже голос Юнги, тихо спросившего: «Ты в порядке?» — всё это тонет в оглушительном гуле в его собственных ушах. Он перестает чувствовать холод, перестаёт чувствовать тепло костра — только ледяную тяжесть в груди. Чимин уверен, что там, в глубокой тени, где стволы деревьев сливались в сплошную чёрную массу, что-то шевельнулось. Нет, не шевельнулось — изменилось. Промелькнул и исчез едва уловимый силуэт, прямее и выше, чем должно быть животное. Просто на мгновение, будто кто-то сделал шаг из-за одного ствола и скрылся за другим. Или просто замер, слившись с темнотой. «Это лиса, — лихорадочно убеждает себя Чимин, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. — Или тень от языков пламени… Это следствие рассказа Хосока, он просто напугал меня, а я сам себе придумал все остальное». Но чем больше он вглядывается, пытаясь найти логичное объяснение, тем отчётливее ему мерещатся очертания — высокие, неестественно худые. Длинный плащ? Ствол дерева? Игра света и тени, как сказала бы полиция? Чимин не может оторвать взгляд, завороженный тем, что могло быть просто игрой воображения, но от чего кровь стынет в жилах. Единственной нитью, связывающей его с реальностью, была грудь Юнги, к которой он прижимается спиной, пытаясь впитать его спокойствие и уверенность. Но даже эта близость не может развеять парализующий страх, завладевший его телом. — Нахуй тебя, Хосок. Тебя и твои ебланские истории, — ворчит Мин, вставая и утягивая с собой напуганного Чимина. — Пойдем, малыш, ты весь продрог. Они возвращаются в дом в полной тишине. Смех и веселье как будто выветрились из них вместе с дымом костра, уступив место тяжёлому, липкому ощущению. Чимину кажется, что они сейчас абсолютно одни в этом мире — в крошечном домике среди гор и леса, где до ближайшей цивилизации несколько часов пути. Без связи и возможности позвать кого-то на помощь. И только сейчас это осознание со всей силы бьет ему в голову до громкого всхлипа. В прихожей пахнет старым деревом, пылью и холодом. Юнги щёлкает выключателем — тусклый свет желтоватой лампочки выхватывает из темноты груду курток, разбросанную обувь и лестницу на второй этаж, уходящую в чёрный провал. — Ну вот, детка, совсем замёрз. Сейчас я наберу тебе горячую ванну, — слишком громко говорит Юнги, пытаясь вернуть ощущение нормы и, конечно же, по-своему интерпретирует чиминово шмыганье носом. — Не надо… Просто давай ляжем спать, я… — скинув обувь и куртку, Чимин прижимается к Мину, тычется ему холодным носом в шею, словно слепой котенок. — Хочу, чтобы быстрее наступило утро. Пожалуйста, Юнги. — Все будет, детка, не волнуйся. Идём. Юнги заводит младшего в их комнату, тараща глаза в темноте, пока пальцы на ощупь не находят ещё один выключатель. Не сразу, но люстра на потолке мигнула раз, другой, и зажглась, отбрасывая на стены резкие тени. Яркий свет лампы на мгновение слепит их, но не может прогнать густую, почти осязаемую тень, затаившуюся по углам под потолком. — Всё нормально, — тихо говорит Юнги, проводя рукой по его спине. — Просто Хоби долбанутый, и истории его конченые. Он сам их придумывает, малыш, не бери в голову. Никто за нами не следит. Чимин кивает слишком быстро, и всё равно бросает взгляд на окно. За стеклом не видно ни единого огонька. Только сплошная черная стена, которая, казалось, двигается все ближе, поглощая крошечный домик. В горле у Пака пересохло так, будто он наглотался пепла от костра, а по спине бегали ледяные мурашки, не сходившие даже под ладонью Юнги. Внизу слышится шум и Чимин вздрагивает, когда на первом этаже резко открывается дверь. Но потом он слышит приглушенные голоса друзей и выдыхает. Они готовятся ко сну в гробовой тишине, прислушиваясь к скрипу половиц под ногами других ребят, к хлопающим дверям, к голосу Чонгука внизу, который отчитывает Тэхена за брошенный на пол среди комнаты чемодан. Обычные, привычные звуки. Такие домашние. Успокаивающие. Чимин уже почти уговорил себя, что всё это паранойя, когда в доме внезапно гаснет свет. — Юнги!... Абсолютная, густая темнота. Чимин беспомощно озирается по сторонам и тихонько всхлипывает, слепо вытянув руки вперёд. В наступившей тишине собственное сердцебиение отдается в ушах барабанным боем, заглушая все остальные звуки. — Я здесь. Стой на месте, малыш, я подойду сам. Тихий шорох где-то справа и Чимина обнимают такие родные и любимые руки, где он чувствует себя в безопасности. — Чё за хуйня? — сбоку через стену доносится голос Намджуна. — Пробки, по любому! — орёт Сокджин. — Чонгук! Иди проверь щиток! Внизу что-то грохается, слышна ругань младшего — он явно задел что-то в темноте. Юнги чувствует, как пальцы Чимина впиваются ему в руку. — Юнги... Я не вижу ничего, я… Мне страшно! — Ща всё будет, не боись. Шёпот Юнги теряется в его волосах и тонет в звуке гулко бьющегося сердечка. Ему невыносимо сильно не хочется отпускать младшего, но Юнги отходит и тянется к телефону на тумбочке. Включает фонарик. Луч света режет темноту, слепя его самого. Он направляет его в пол, чтобы осветить путь к двери… … и замирает. Луч выхватывает из мрака пол у кровати. И на тёмном дереве чётко видны два свежих, мокрых следа. Совсем небольшие. Словно кто-то босой и мокрый стоял здесь, пока они раздевались, и глядел на них. — Малыш, ложись в постель, — неестественно ровно и спокойно произносит Юнги. А у самого сердце готово выпрыгнуть из груди и телефон в руках дрожит, когда он улавливает новый, ужасно странный в сложившейся ситуации звук. Тихий, едва слышный звук чьего-то ровного дыхания. Не чиминова — его он узнает из тысячи. В их спальне есть кто-то ещё. Свет на секунду моргает и снова гаснет, оставляя их в кромешной тьме, из которой доносится этот жуткий, размеренный шёпот вдоха-выдоха. — Юнги… — дрожащий голос его мальчика выводит из оцепенения и старший пятится к кровати, куда уже забрался Чимин. — Почему телефон погас? — Батарейка села, — хрипит Юнги, прижимая к себе голову Чимина и чувствуя, как тот мелко дрожит. В этот момент он готов разорвать голыми руками любого, кто посмеет причинить вред его мальчику, будь то человек или нечто другое. Хочется спрятать свое сокровище от всего ужасного в этом мире и Юнги с удивлением замечает, что не боится за себя. Страх за малыша в разы сильнее. Страх, и отчаянная решимость защитить его во что бы то ни стало, а ещё сберечь его хрупкое сердце. — Не переживай, любовь моя, Чонгук сейчас разберётся с этим. Просто недоразумение. Мы ведь включили везде свет, пока раскладывались, вот пробки и не выдержали. Внезапно загорается свет во всем доме, словно услышав его. Вакуум лопается и остальные звуки прорываются в их комнату, заполняя пространство суетой за её пределами. Юнги осматривается, но не замечает следов присутствия кого-то, как, впрочем, и влаги на полу. Чисто. Сухо. Ни-че-го. — Ебаный Чон Хосок, — сипло цедит он, с трудом разжимая деревянные пальцы и поднимаясь, чтобы выключить свет. Но Чимин мотает головой, и впивается в запястье Юнги с такой силой, будто это единственный якорь, удерживающий его в реальности. — Не надо, хён, пожалуйста… — испуганно выдыхает, глядя на него огромными и блестящими от не пролитых слез глазами. — Ну что ты, милый мой… Это просто совпадение, — шепчет Юнги, садясь на край кровати и снова притягивая его к себе. Он гладит Чимина по волосам, вжимаясь пальцами в мягкие пряди, и пытается унять дрожь — и в теле младшего, и в своем собственном. Его сердце колотится где-то в горле, отдаваясь неровным стуком в висках. «Показалось. Это усталость, темнота и дурацкие истории», — яростно убеждает он сам себя, закатывая младшего в плотный, уютный рулетик из одеяла, как будто ткань может стать надежной защитой от невидимой угрозы. Чимин не сопротивляется, лишь доверительно прижимается к нему всем телом, пряча лицо в изгибе шеи. Скоро его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным, лишь изредка прерываясь тихим всхлипами во сне. Это тёплое сопение — единственное, что связывает Юнги с реальностью. Он готов поклясться, что в лепешку расшибется ради этого тепла, ради безопасности этого хрупкого человечка в его руках. Он так и не смог заснуть до самого утра. Лежал на спине, уставившись в потолок, тонувший в бархатной, почти физически ощутимой темноте, и иногда смотрел в чёрный провал открытой двери в спальню, где чудились обманчивые тени. Каждый скрип половицы в старом доме, каждый шорох ветра за окном заставлял его замирать, а руку инстинктивно сжимать на спящем Чимине, готовясь в любой миг спрятать его за спину, чтобы принять удар на себя. Это уже не просто страх, а нарастающий, иррациональный ужас, холодной змеёй заползавший в самое нутро. И только тёплое, ровное дыхание Чимина у него на груди не давало ему сойти с ума окончательно. *** Благодаря выпитому алкоголю, Пак довольно быстро проваливается в тяжёлый, беспокойный сон, как в глубокую трясину. Ему снятся тени у кровати, молчаливые фигуры у леса и влажные следы худых ладоней на зеркалах, которые не исчезают, а лишь множатся, сливаясь в одно большое, чёрное пятно. Он ворочается, хватается за Юнги, прислушивался к его ровному дыханию — единственному якорю в этом море ночного кошмара. Его сознание медленно возвращается из царства снов, выталкиваемое навязчивым чувством, что что-то не так. Не та уютная тишина, которая бывает только рядом с Юнги. Не то спокойное дыхание в шею. Воздух в комнате ледяной, пропитанный запахом страха. Чимин медленно открывает глаза. В комнату слабо пробивается серый утренний свет, окрашивая всё в тусклые, безжизненные тона. И первое, что он видит — фигура Мина. Тот сидит на краю кровати спиной к младшему, склонившись вперёд и не двигаясь. Замерший, словно изваяние. Парень в смятении замечает его дрожащие пальцы, что лежат на коленях. — Юнги? — хрипит не смело Чимин, сорвавшись на шёпот. Он слабо копошится, вылезая из теплого плена одеяла и робко тянет руку к своему парню. Старший вздрагивает, словно его бьет током, и медленно, очень медленно оборачивается. Чимин пугается его мертвенно-бледного лица и тёмных, почти фиолетовых теней, что залегли под любимыми широко раскрытыми глазами. На дне их читается такой немой, животный ужас, что у Чимина внутри всё леденеет. — Что... что случилось? — Он приподнимается на локте, сердце его колотиться где-то в горле. — Ты чего такой? Опять со светом проблемы? Или?... Юнги лишь качает головой. Его губы дрожат, он пытается что-то сказать, но вместо слов получается вытолкнуть только сдавленный, сиплый выдох. Он проводит ладонью по лицу, и Чимин видит, что его рука трясётся так сильно, что он едва может ею управлять. И тут до Пака доносятся звуки из-за двери. Снизу, с первого этажа. Не приглушённый смех и не возня, как вчера, а сдавленный, надрывный плач. Чей-то голос — Тэхёна? — прерываемый всхлипами и душераздирающим ревом. И поверх него громкий, истеричный, почти срывающийся на крик голос Сокджина. Он что-то кричал, но слов было не разобрать из-за гула в ушах. И на контрасте с этим - молчаливо замерший Юнги, который просто смотрел на него перепуганным насмерть взглядом. И Чимину вдруг становится страшно по-настоящему. Холодный пот, выступивший на спине — уже не просто капли, это ледяная река, мгновенно промочившая тонкую майку и заставившая тело сжаться в мучительном спазме. Сердце в груди у Чимина уже не просто колотится — оно словно сорвалось с какого-то внутреннего крючка и теперь бешено, с глухими ударами, бьётся где-то в горле, перекрывая воздух. В ушах нарастает шум, словно на него обрушился водопад, заглушая плач Тэхёна и крики Сокджина. Всё его существо, каждая клетка, кричит об одной-единственной, примитивной и всепоглощающей потребности — бежать. Сейчас же. Немедленно. — Ю-юнги, что там? Что п-происходит? — его собственный голос дрожит так, что он заикается, а в глазах блестят предательские слёзы. — Почему Тэхён плачет? Сокджин орет? Где... Он не успевает договорить, как дверь в их комнату резко распахивается без стука и Чимин моментально переводит туда взгляд. В проёме появляется Намджун, в пуховике и тёплых штанах. Его лицо ничем не лучше лица Юнги — такое же серое и осунувшиеся, а в глазах стеклянная пустота. — Юнги, — безжизненно произносит он, лишь коротко мазнув взглядом по Паку. — Какого черта ты ещё не собран? Я же сказал одеваться, мы уезжаем. У нас нет времени на… Чимин от этого тона теряется, теряется и от явного пренебрежения со стороны старшего. Он плотнее кутается в одеяло, мечтая закрыть глаза и проснуться в новом дне, но по-другому. Не тогда, когда Юнги выглядит, как сама смерть и впервые в жизни с ним не так спокойно. Хочется заползти в самый дальний угол и больше никогда не видеть такого старшего. Юнги резко встает, заслоняя собой Чимина от Намджуна, и его голос звучит хрипло, но твердо: — Выйди. — Юнги, ты не понимаешь... — начинает Джун, делая шаг вперёд. — Остальные тоже умрут, если… — Я сказал, ВЫЙДИ! — рявкает Юнги так громко и яростно, что Намджун отшатывается, а младший взвизгивает от неожиданности, инстинктивно вжимаясь в подушки. Голос Мина — не привычный бархатный баритон, а сорванный, хриплый рёв загнанного зверя. — Закрой дверь и жди внизу! Мы спустимся. Вдвоём. Просто дайте мне пять ебаных минут! Последняя фраза обухом бьёт Чимина по голове. Пять минут? Для чего? Что можно успеть за пять минут, когда внизу уже случилось нечто необратимое? То, чего он так и не узнал, а Юнги скрывает от него? — У нас НЕТ столько времени! Погода портится слишком быстро! — орёт в ответ Намджун, и его голос срывается, чего с ним никогда не бывает. В его обычно таком уверенном взгляде теперь плещется откровенная паника. Он делает шаг вперёд, его рука тянется, чтобы схватить Юнги за локоть, чтобы встряхнуть, достучаться. — Если мы сейчас же не... не соберёмся, не уедем отсюда к чёртовой матери… Кто-то может погибнуть, как... как... — Прекрати сеять панику! Это была случайность. Ужасная, чёртова случайность, — перебивает его Юнги, с силой высвобождая руку. — Случайность? — Намджун издаёт короткий, истеричный смешок, полный отчаяния. — Ты сам-то веришь в эту хуйню? Это явно убийство! Мы... — Закрой свой гребанный рот, хён, ты пугаешь его... — хрипло рычит Мин, приблизившись вплотную. Слюна брызгает с его искусанных губ. Боковым зрением он видит, как Пак, сидящий на кровати, съёживается, пытаясь стать меньше, его плечи поднимаются к ушам, а глаза становятся огромными, стеклянными от непролитых слёз и слепого ужаса. И это зрелище рвёт последние, истончившиеся до предела нити его самообладания. Он больше не соображает. Им движет слепая, инстинктивная ярость — защитить, оградить, создать хоть какую-то иллюзию безопасности для того, кто сейчас разваливается на части позади него. Рука Юнги со сжатым кулаком взмывает вверх, но вместо удара он с силой впивается пальцами в скользкую ткань куртки Намджуна на его груди, резко дёргая его к себе. — Ты видишь это? — Мин шипит ему в лицо, встряхивая его так, что у того сбивается дыхание. Их лбы почти соприкасаются и Намджун на мгновение теряется — в глазах Юнги не просто гнев. Там настоящая, неконтролируемая одержимость, безумие и отчаяние.— Ты видишь, что с ним происходит? Ещё одно твоё слово и он сломается окончательно! Ты этого хочешь? А? Ты хочешь получить ещё одного... ещё один… Он не может договорить, даже в мыслях не может поставить рядом имя любимого и слово «труп». Оно застревает у него в горле, вызывая новый приступ тошноты. Юнги больше не видит перед собой друга. Он видит только угрозу и источник паники для Чимина. Его пальцы впиваются в ткань ещё сильнее, белые костяшки сильно выделяются на чёрном фоне. Намджун замирает. Шок от чужой агрессии на секунду пересиливает его собственный ужас. Он видит в глазах Юнги ту самую грань, через которую Мин готов переступить ради того, кто сзади приглушённо всхлипывает, зажав уши ладонями. И в этом внезапном молчании становится слышно прерывистое дыхание Чимина. Юнги с силой отталкивает Намджуна от себя к дверному проёму. — Вместо того чтобы стоять тут и орать про убийства, как последняя истеричка, занялся бы чем-то полезным, — выдыхает он, отступая на шаг и проводя рукой по лицу. — Собери вещи, проверь, всё ли в машине, сделай хоть что-нибудь, кроме размазывания соплей и запугивания тех, кто и так на грани! — Юнги, я не... — Пять. Минут. — Тихо, но не менее опасно перебивает он. — И приведи внизу всех в чувство. Чтобы к нашему приходу там не было истерик. Понял? Или мне нужно спуститься и сделать это самому? Все ещё растеряный и бледный Намджун молча поправляет скомканную куртку и на секунду задерживает на Мине взгляд, в котором мелькают одновременно обида, страх и странное понимание. Пака игнорирует, резко разворачивается и выходит, притворив дверь без единого звука. — Чимин, детка… Юнги падает на колени перед кроватью и хватает руки младшего в свои ледяные, всё ещё трясущиеся пальцы. Чимин мотает головой, не желая слушать то, о чём ему собирается рассказать старший и до боли кусает нижнюю губу. — Слушай меня, малыш. Только меня. Дыши глубоко. Вдох и выдох. Давай, детка, — его глаза лихорадочно блестят, в них плещется паника, которую он отчаянно пытается обуздать ради него. — Юнги, я чертовски сильно боюсь! Что случилось? Скажи мне! — шепчет Чимин сквозь прерывистое дыхание. Слезы медленно, одна за другой, катятся по бледным мягким щекам. — Чимина... детка моя... — Юнги прижимает его ладони к своему лбу, пытаясь собраться. — Ты уже слышал… с Хосоком... — он сглатывает, и его голос срывается на шепот. — Он... он мёртв, Чимин. Мир вокруг Пака плывет. Звуки — плач Тэхёна, приглушённые голоса внизу — резко исчезают, сменяясь оглушительным гулом в ушах. Но этого же не может быть, верно? Всего несколько часов назад Хосок лучезарно улыбался ему, сидя у костра, как он может быть… — Что? — выдыхает младший с истеричным смешком, отчаянно мотая головой. Он выдергивает свои пальцы из рук Юнги. — Это... это не смешно... Я поверить не могу, что ты посмел так жестоко пошутить надо мной… это.. — Это не шутка, Чимин. — старший тянется к нему, но тот отползает назад, путается в одеяле и обессиленный шоком и паникой, заваливается на бок, прямиком в объятия своего парня. Который мягко ловит его дрожащее, беззащитное тельце и прижимает к груди так сильно, будто пытается вдавить внутрь, вглубь, спрятать от всего мира. — Я бы никогда... Никогда, слышишь?... Он чувствует, как на его шею капают горячие слёзы Чимина, слышит приглушенный душераздирающий вой, что рвётся из горла. И его собственное сердце разрывается на части. — Его нет, — выдыхает Юнги прямо в его волосы, целуя макушку, вжимаясь губами в кожу, пытаясь хоть как-то передать ему хоть каплю своей силы, своего тепла. — Тэхён... Тэхён нашёл его утром. На крыльце... Он замирает, сжимая зубы, пытаясь подобрать слова, которые не добьют того, кто и так рассыпается на части у него на руках. — Тэхён нашёл его на крыльце со сломанной шеей. Думаю, он умер быстро, не мучаясь, — жмурится Юнги, ошибочно предполагая, что данный факт как-то свернёт начинающую истерику. Но это чудовищная ложь. Картина, которую он увидел, мелькнув в дверном проёме, прежде чем оттащить оттуда кричащего Тэхёна, навсегда отпечаталась в его сетчатке: неестественно вывернутые конечности, пустой, застывший взгляд, направленный в свинцовое небо, капли застывшей крови на его пижаме… И тишина. Звенящая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями Тэхёна. А вокруг не единого следа. Ничего, что могло бы хоть как-то подсказать им о том, что случилось. Юнги не расскажет об этом никогда, заставит и других молчать. А особенно о том, что это выглядело так, будто Хосока перемололи в гигантской мясорубке, а потом аккуратно выложили у их порога. Сейчас его единственная задача — уберечь свет в своих руках от этого всепоглощающего мрака. Даже если для этого придётся окутать его тьмой лжи. — Нет... нет-нет-нет... — Пак повторяет снова и снова, захлёбываясь, как будто пытается отменить только что услышанное, вернуть всё назад. Его пальцы цепляются за спину Юнги так, что оставляют следы, словно он единственная скала в бушующем океане безумия. — Не может... не может этого быть... Хосок... а как же... а история его... В сознании Чимина с ужасающей ясностью всплывает вчерашняя история Хосока. Высокий худой человек с немигающим взглядом, о котором тот рассказывал. Отпечаток ладони на стекле… «Они просто стоят и смотрят. Словно присматривают себе следующего...». Его собственный страх, его шепоток Хосоку: «Правда? Я бы послушал... для атмосферы...» Пак сам его позвал. Его любопытство, его глупая, детская жажда острых ощущений сыграли с ним и его друзьями злую шутку. Всё это рушится на него с чудовищной и сокрушительной силой так, что дыхание перехватывает. Сильный спазм давит на горло и кислород перестает поступать в мозг до ярких пятен, плывущих перед глазами. Последнее, что он видит — искажённое страхом лицо Юнги, его губы, что-то кричащие уже беззвучно. Последнее, что он чувствует — это его руки на щеках и спине, которые ловят его обмякшее тело. А потом — только чёрная, бездонная, но такая спасительная пустота, куда он и проваливается с коротким, тихим выдохом. *** Чимин сидит на диване в гостиной, отрешенно глядя в окно. За ним бушует снегопад — слепящий, беспощадный, запечатавший их в этом проклятом доме, как мух в янтаре. Пак смотрит в эту белизну и видит лишь саван. Огромный, бесконечный саван, наброшенный на их маленький, пропитанный страхом, домик. Каждая снежинка, прилипающая к стеклу, кажется ему похоронным цветком. Намджун предлагал уехать сразу же, но никто не знает, хорошо или нет, что они не сделали этого. Начавшийся снегопад исключил для них подобную возможность. Но и оставаться в этом доме никак нельзя. Пак вяло кусает ноготь на большом пальце, отрешенно обводя гостиную взглядом и цепляясь за детали, которые должны были быть уютными, а теперь кажутся зловещими. В камине потрескивают дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. Но вместо тепла они несут лишь жутковатую театральность, будто подсвечивают сцену перед началом очередного акта трагедии. Напротив в огромном кресле, сидит Чонгук с непроницаемым лицом. За весь вечер он не произнес ни слова, и Чимин бы обязательно полез к нему с утешениями, не будь он под большой дозой успокоительного. На коленях Гука, прижавшись щекой к его груди, спит Тэхён. Дыхание Кима ровное, неестественно глубокое — спасибо тем же пилюлям, которые щедро подмешал ему в чай Намджун по просьбе Чона. Под их действием реальность стала ватной, отдаленной, будто все это происходит с кем-то другим. И сквозь эту пелену доносятся обрывки спора с кухни. Голоса приглушены, но от этого каждое слово кажется еще острее, еще страшнее. — … не можем же мы просто оставить его там! — слышится дрожащий голос Сокджина. — Он же наш друг! Это кощунство! — А что ты предлагаешь? — холодно спрашивает Юнги. В его тоне нет ни капли эмоций, только усталая, тотальная решимость. — Принести его сюда? И может положить в ванну со льдом, а? Ты готов за ним там ухаживать? — Ты совсем ебанулся?! — почти кричит Джин. Слышен звук чего-то ударяющегося о стол. — Это Хосок! Наш друг Хосок! Я… Он так боялся темноты… — Он ничего уже не боится, — голос Мина режет похуже ножа, и Чимин едва заметно морщится. — А мы — боимся. И будем бояться до тех пор, пока не решим эту проблему. Он начнет разлагаться. Понимаешь? Лучше оставить его на улице. Пак сжимает пальцы на коленях, впиваясь ногтями в кожу сквозь ткань красных пижамных штанов. Он хочет встать, заткнуть уши, закричать, чтобы они замолчали. Но ватные ноги и тяжёлая голова не слушаются. Он может только сидеть и слушать, как его друг и любимый человек спорят о том, как лучше поступить с телом ещё одного товарища. Пак снова поворачивается к окну. К безупречно белому, чистому, безразличному снегу. И ему кажется, что это не снег за окном, а пепел. Пепел от их дружбы, их веселья, их нормальной жизни. И он медленно, неумолимо накрывает всё вокруг. Чимин почти засыпает под треск огня в камине, пока тяжелые шаги не прогоняют его дрему. Пахнущий дымом и мятой Юнги молча ставит на стол еще одну кружку с чаем, а Чиминову, уже остывшую, забирает и уносит на кухню. Затем возвращается и садится на ковер у ног своего парня, и обнимает их, прижавшись лбом к его колену. Дрожь, исходившая от такого родного, сильного тела, едва заметна, но младший чувствует ее каждой клеткой своей онемевшей кожи. Молчание в комнате становится еще гуще, его нарушает только треск поленьев да ровное дыхание спящего Тэхёна. — Где Намджун? — внезапно хрипит Чонгук. Он не поднимает глаз, продолжая смотреть на пламя, а его пальцы все так же медленно гладят спину Тэхёна. Юнги вздыхает, и его дыхание обжигает Чимину колено сквозь тонкую ткань штанов. — На улице. Говорит, будет искать следы. И попытается поймать связь на возвышенности. Чонгук резко поднимает на него глаза. В них вспыхивает неподдельная тревога. — Сейчас? В такую пургу? Это же безумие. Он ничего не увидит и не сможет найти дорогу обратно, а потом вообще замерзнет нахуй. Это опасно, хён! — Знаю, — тихо отвечает Юнги. Его пальцы сжимают щиколотки Чимина чуть сильнее. Почти болезненно. — Но он сказал, что не может сидеть здесь. В четырёх стенах с… — он не договорил, но все поняли. С этим знанием, что там, у порога, лежит их друг. — Намджуну сейчас тоже тяжело, как и нам всем. Он чувствует ответственность за весь этот кошмар, ведь поездка сюда — его идея, — Чонгук настораживается и поворачивается в сторону хёна, уловив в его голосе недовольство. — Это он нас сюда привёз. Всех нас. И теперь ему нужно что-то сделать. Даже если это бесполезно в такую погоду, — Юнги медленно качает головой, сжимая сильнее пальцами ноги Чимина. — Даже если это самое настоящее самоубийство. Он замолкает, и в тишине снова звучит завывающий за окном ветер. Он кажется голосом самого этого места — холодным, безжалостным, насмехающимся над их попытками что-то изменить. Чимин медленно переводит взгляд на белокурую макушку, чувствуя некую фальшь в словах своего парня. Пак и сам не понимает, что не так. То ли дело в раздражениии, с каким Юнги это все высказал, то ли в ледяной уверенности, с какой он выплюнул последнюю фразу. Или может быть, дело в стальной хватке — ему больно и неприятно, Юнги никогда еще не причинял ему боли. Сквозь лекарственную дымку до Чимина медленно доходит, что это уже не утешение, не прикосновение испуганного человека, цепляющегося за любимого. Юнги вцепился в него так, будто боялся, что Чимин вот-вот исчезнет, растворится в воздухе. Или словно пытался приковать его к этому месту, к этому креслу, к себе самому. Но зачем, Чимин ведь и так принадлежит ему целиком и полностью?.. Ему становится физически не по себе. По спине бегут противные мурашки, но не от страха за Намджуна, а от странного ощущения плена. Он привык к другому Юнги — к тому, чьи объятия были хоть и сильными, но всегда нежными, в которых он тонул, а не чувствовал себя обездвиженным. Он инстинктивно пытается едва заметно отодвинуть ногу, но хватка Юнги лишь усиливается, став ещё болезненней. Старший даже не шевелится, будто не замечает этого движения. Его дыхание по-прежнему обжигает колено Чимина, но теперь оно кажется не теплым, а обжигающе-горячим, как дыхание зверя в западне. — Он вернётся, — вдруг тихо, но чётко говорит Чонгук, прерывая хоровод странных мыслей и ощущений Пака. Он снова смотрит в огонь, а его рука ложится на голову Тэхёна, прикрывая ему ухо, будто пытаясь оградить даже во сне от страшной реальности. — Он должен вернуться. — Будем надеяться на чудо, — хрипит Юнги, и Чимин промаргивается. От того смутного чувства опасности не остаётся и следа. Его личный островок безопасности сейчас ласково целует коленку под тканью штанов, заботливо поправляет плед на плечах и проникновенно смотрит в любимые глаза. — Как ты, мышонок? Мин мягко проводит пальцами по виску младшего, смахивая черную прядку. Его прикосновение снова такое тёплое и уютное, но Пак чувствует лёгкую дрожь в его кончиках пальцев. — Мне гораздо лучше, спасибо… — шепчет он, машинально прижимаясь щекой к его ладони. — Только я очень хочу домой, Юнги… Это всё похоже на какой-то затяжной кошмар… — Я знаю, детка, я понимаю, — хён садится рядом и притягивает его ближе, обняв за плечи. Чимин утыкается носом в его шею, вдыхая такой любимый, успокаивающий запах. — К сожалению, это не сон, а наша страшная реальность. — Вы правда оставите Хосока на улице? — приглушенно спрашивает брюнет, обдавая чужую прохладную кожу горячим дыханием. Руки Юнги на мгновение замирают на его спине, затем снова начинают медленно гладить. — Да. — Могу я… — Нет, — Мин отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза твёрдым взглядом, но в глубине можно заметить застывшую печаль. — Не зачем тебе это видеть. И даже если захочешь, ты не найдёшь. Я переложил его подальше от дома и накрыл старым одеялом. Чимин кивает, всхлипывая, и отчасти понимает решение Юнги. Но все-таки это друг и младшему хотелось бы попрощаться с ним. Ведь надежды на то, что они похоронят его в городе почти нет. — Как думаешь… у нас есть шанс выбраться отсюда? — Конечно, — Мин снова привлекает маленькое дрожащее тельце к себе, и его губы касаются виска Чимина в лёгком, воздушном поцелуе. Он наощупь находит руку младшего и сжимает её. — Как только улучшится погода, мы сразу же отсюда уедем. Пак, с тоской глядя в окно на затянувшуюся пургу, уныло качает головой, его затылок трется о грудь Юнги. — Мне кажется, что нет… Это место теперь нас так просто не оставит. Он не оставит. Пальцы Юнги, переплетённые с пальцами Чимина, на мгновение сжимаются. — Какой он? О чём ты говоришь? — блондин закусывает губу, внимательно вглядываясь в лицо своего мальчика. Даже Чонгук, до этого безучастно смотревший в огонь, переводит на них хмурый взгляд. Его рука непроизвольно сжимает плечо спящего Тэхёна. — Он… Ну Тихий гость. Человек из рассказа Хосока… — Ты правда в это поверил? — снисходительно фыркает Чонгук. Его пренебрежительный тон внезапно, как игла, неприятно колет Юнги. Тот вспоминает мокрые следы на полу и звук чужого дыхания в кромешной тьме. А действительно ли это только показалось?.. — О чём ты, детка? — спрашивает Юнги, игнорируя Чонгука и проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони Чимина. — Я плохо спал ночью, мне снилось… Всякое. И то, что случилось в доме после нашего возвращения толкает на подобные мысли. Я не хочу в это верить, но здесь слишком много совпадений. — Каких? Хосок поскользнулся на крыльце и свернул себе шею! Так может умереть кто угодно! — продолжает спорить Чонгук, раздражённо откидываясь на спинку кресла. Юнги до боли закусывает губу, чтобы промолчать. Нельзя говорить, что Хосок сломал себе не только шею. Эмоциональные младшие смогли сожрать такое объяснение, но вот остальные… — А тебе не приходило в голову, зачем Хоби пошёл на улицу среди ночи в одной чёртовой пижаме, а? — вспыхивает уязвлённый Чимин, вырывая свою лапку из рук Юнги и жестикулируя ею. — Перепил! С ним часто такое бывает! Бывало, то есть… — спотыкается Чонгук и жмурится, сдерживая подступивший к горлу ком. Его пальцы бессознательно впиваются в рукав собственного свитера. — Он часто приводил себя в чувство на свежем воздухе. Юнги вновь помалкивает, глядя, как играет свет от камина на бледном лице Чимина. Он снова берет его руку в свою, на этот раз крепче, и прижимает к своей груди, чувствуя, как быстро бьётся под пальцами Пака его собственное сердце. Хосок выпил в тот вечер не больше трёх банок пива. По сравнению с их прежними гулянками, это считай что понюхал пробку от бутылки. Мин всё больше склонялся к тому, что Чимин частично прав, потому что так виртуозно самостоятельно убиться не смог бы никто. Но вся проблема в том, что Юнги в принципе не верил во всю эту паранормальную бесовщину, несмотря на то, что в памяти свежи были воспоминания предыдущей ночи. А значит… — А что делал ты, Чонгук, когда мы все спали? — тихо спросил Юнги, не отпуская руку Чимина. Чонгук подвисает, и выражение его лица меняется со скоростью света от вопросительного до негодующего. Он резко выпрямляется, чуть не потревожив Тэхёна. — Ты сейчас серьёзно, хён?! — вскрикивает он, заставив Чимина вздрогнуть и инстинктивно прижаться к груди любимого. Юнги не отводит взгляда, его пальцы всё так же мерно поглаживают костяшки Чимина, а тон абсолютно спокойный, когда он бросает: — Вполне. Чонгук не успевает ответить, как дверь в гостиную с силой распахивается. На пороге стоит Сокджин, обводя всех решительным, даже отчаянным взглядом. — Я ухожу искать Намджуна, — заявляет он, преступая порог гостиной. — Ты с ума сошёл? — сипит Чонгук, инстинктивно прикрывая рукой спящего Тэхёна. — Уже темнеет, и если его не найти сейчас, мы можем лишиться ещё одного друга! — голос Сокджина дрожит от страха. Он нервно теребит в пальцах подол своего жёлтого свитера. Юнги, не отпуская руку Чимина, медленно поднимает на него глаза. Его лицо — каменная маска. — Ну, а так будет минус три… — тихо, но отчётливо бросает он себе под нос, глядя в пустоту где-то за спиной Сокджина. — Юнги! — взрывается Чонгук, шокированный его холодностью. — По факту зато, — флегматично заявляет Юнги. Его большой палец продолжает автоматически водить по ладони Чимина, но это движение теперь кажется механическим, лишённым тепла. — Джин, ебанулся? Возомнил себя крутым спасателем с огромным опытом в горах? — он цедит слова сквозь стиснутые зубы. — Да ты столько снега видишь в первый раз в жизни, как и мы. А у Намджуна хотя бы опыт есть, сам знаешь, как он любит эти вылазки ебаные. Он не пропадёт. — Он бы вернулся уже, как ты не понимаешь! — Сокджин делает шаг вперёд, его лицо искажается гримасой боли. — Он бы не оставил меня… — он спотыкается на слове и резко замолкает, губы его дрожат. Он глубоко, с шумом вдыхает, пытаясь взять себя в руки. — Джин, я думаю, лучше остаться и подождать, ведь… — тихо, почти шёпотом, начинает Чимин, робко протягивая к нему свободную руку. Но слова застревают у него в горле, обрубленные ледяным, презрительным взглядом, который бросает ему Джин. Взглядом, полным такой ненависти и раздражения, что Пак отшатывается, прижимаясь к Мину. — Я твоего мнения вообще не спрашивал! — шипит Сокджин, его слова отчего-то бьют больно, как удары хлыста. — Сиди и помалкивай в своём углу! Если бы не ты со своим нытьём и обмороками, мы могли успеть уехать отсюда до начала этого долбанного снегопада! Неженка, блять! Юнги мгновенно выпускает руку Чимина. Он поднимается с кресла с такой звериной грацией, сглаженной быстротой, что Сокджин инстинктивно делает шаг назад. До этого бесстрастное лицо Юнги искажается слепой яростью. — Повтори, — приказывает он низким, опасным тоном, останавливаясь в сантиметре от Джина. Всё его тело излучает такую агрессию, что воздух, кажется, трещит. — Повтори, что ты только что сказал про него. Я тебя очень прошу. Сделай мне одолжение. Сокджин замирает на секунду, его глаза расширяются от шока, а затем сужаются от ярости. Он делает шаг вперёд, сжимая кулаки. — Хочешь сказать, я не прав? Сначала мы ждали всё утро, пока он проснётся! И пока ты соберёшь свои яйца в кучу, чтобы сказать ему о смерти друга! — он тычет в грудь Юнги пальцем. — Сколько времени мы потеряли? А теперь по вашей вине застряли здесь! Юнги не отступает ни на миллиметр. Но ощутимо напрягается, слегка расставив ноги, словно готовится к нападению. Он медленно, почти насмешливо, обводит взглядом Сокджина. — Ты можешь винить меня в чём угодно, — негромко произносит он враждебным тоном. — Но не смей даже думать о том, чтобы обвинять Чимина в том, что твой хахаль проебался с нашим отпуском! Сокджин резко бледнеет, затем на его щеках проступают густые алые пятна. Он выглядит совершенно растерянным, словно его ударили ниже пояса. — Что?.. Я... — он бессмысленно шевелит губами, не в силах вымолвить ни слова. — Не ожидал, что я знаю о вас? — Юнги язвительно усмехается, и в его улыбке нет ни капли тепла. — Вы два самых очевидных пиздабола. Только притворяетесь, что не ладите друг с другом. А ты ещё и лицемер сраный, постоянно бросающий в нас с Чимином камни, пока сам тайком лазишь в трусы к Джуну. За спиной Мина Чимин замирает, его глаза становятся огромными. Он смотрит то на Сокджина, то на Юнги, словно впервые видит их обоих. — Хочешь пойти на поиски Намджуна? — Юнги делает ещё один шаг вперёд, заставляя Сокджина инстинктивно отпрянуть. — Иди. Проваливай. Но запомни — не возвращайся без него. Потому что мне тоже есть что ему сказать. О том, как он "заботился" о нашей безопасности, пока у него под носом творилось это дерьмо. Джин стоит, опустив голову и прерывисто выдыхая. Вся его решимость куда-то испарилась, сменившись жалкой, унизительной растерянностью. Он больше не смотрит ни на кого, уставившись в пол. Юнги, наконец, отворачивается от него с таким презрением, будто только что отряхнул с ботинок что-то неприятное. Он возвращается к Паку, и его выражение лица мгновенно меняется — гнев уступает место привычной младшему нежности. Он снова берёт его руку в свою, крепко, почти судорожно сжимая. — Идём, малыш, уже поздно. Тебе нужно отдохнуть. Чимин все ещё под действием препаратов позволяет увести себя наверх в их комнатку. Там Юнги клацает выключателем, и комнату озаряет тусклый свет от единственной лампочки, но Чимину хватит и этого освещения, чтобы не было так тревожно. Говорить не хочется, думать о чем-то тоже, тем более старший все ещё хмурится, пока забирает у него плед и кивает на расправленую кровать. В голове странная пустота, возможно лекарство все ещё на него действует, но так даже лучше. Так кажется, что все это происходит не с ним, не в его реальности. И, закрывая глаза, пока Юнги пристраиватся сзади, крепко обнимая со спины, брюнет почти убеждает себя, что это все глупый затянувшийся сон. Но резкий, леденящий скрип распахнутой входной двери и лёгкий, почти невесомый перезвон колокольчиков разрезает тишину этого дома. Сокджин отправился на поиски Намджуна, игнорируя просьбы Чонгука остаться. Чимин бросает взгляд в окно, натыкаясь на непроглядную тьму. Есть шанс что они выберутся отсюда? Или это Тихий гость выманил к себе очередную жертву?