Одна ночь на КПП

Утро начиналось удивительно спокойно — таким спокойствием, которое бывает только перед тем, как что-то треснет. Небо висело низко, серое, тяжёлое, как недооценённый выговор. В казарме пахло горячими батареями, мокрой формой и терпеливым ожиданием — будто сама часть вздохнула и решила не спешить. Виолетта проснулась с тупой болью в висках, будто кто-то всю ночь стучал по черепу ложкой. Горло саднило, в теле пряталась слабость, но она привычно махнула рукой: «Переживу. Куда денусь.» Она встала, кое-как собрала волосы, просунула ноги в берцы — и уже на крыльце её накрыло волной холодного ветра. Мир закружился на секунду. Но она пошла дальше, потому что так делают все, кто не привык жаловаться.

***

В столовой она сидела тише обычного. Суп пах кислотой, ложка дрожала в руках. Катя Зацепина — энергичная, громкая, всегда в курсе всех микротрагедий части — скользнула взглядом по её лицу и прищурилась. — Вилка, ты чё… как с удава слезла? — Да нормально… просто… — Она хотела улыбнуться, но получилось жалко. Катя фыркнула, но запомнила. О, ещё как запомнила.

***

На занятии Виолетта держалась изо всех сил. Кира читала материал уверенным, ровным голосом, шагала вдоль рядов, и каждый её шаг отдавался чем-то спокойным, почти убаюкивающим. Но под конец пары глаза у Виолетты начали предательски слипаться. Лоб медленно, очень медленно опустился к столу. Стук был тихий, но в тишине класса прозвучал настолько громко, что Кира остановилась. — Малышенко?.. — голос сначала был строгим. Потом, когда Кира подошла ближе, увидела бледность и странные тени под глазами — стал намного мягче. — Поднимитесь. Виолетта моргнула, пытаясь вернуться в реальность. — Простите. — Вы в порядке? — Да. Нет, не была.

***

День дотянулся как резина. Кира наблюдала краем глаза — как Виолетта теряла цвет, как её шаг становился тише, как пальцы цеплялись за поручни, будто не доверяли собственным ногам. Вечером, после построения, когда все разошлись — Виолетта попыталась сделать вид, что идёт к себе. Но не дошла. Прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза — и тихо выдохнула, будто сдаваясь. И всё. Одного этого было достаточно. Кира подошла почти бесшумно. — Малышенко. Смотрю на вас весь день. Вы не вывозите. — Я просто устала… — Болезнь не называется «устала». У вас температура. — Я в комнате отлежусь, всё… Кира даже не слушала. Она стояла так, будто мир вокруг стал слишком маленьким. А потом — тихо, но окончательно: — Собирайтесь. Я вас забираю. — Куда? — Ко мне. — Но… почему? — Потому что у вас нет условий нормально лечиться. И потому что если вы свалитесь без сознания ночью — никто даже не услышит. Пауза. — А я — услышу. Виолетта не нашла, что ответить. Слова цеплялись за горло, ломались от жара. Кира просто протянула ей руку. И Виолетта взяла.

Катя Зацепина, стоявшая чуть поодаль и делающая вид, что протирает стекло у двери, впитывала всё глазами, как диктофон эмоций. И в тот же вечер, лёжа на койке, быстро, азартно и без тени сомнения набирала сообщение старшине дежурной части: «Товарищ старшина, Малышенко час назад уехала с Старшим лейтенантом. Да, прямо после отбоя. Видимо, заболела. Кира Андреевна её забрала к себе. Информация точная, я видела.» Отправила. Легла на бок. Хмыкнула: — Вот это контент…

***

А в это время Кира открывала дверь своей квартиры, придерживая за плечо Виолетту, которая стояла на ногах только благодаря упрямству и температуре. Вздох тёплого воздуха встретил их обоих. Тишина квартиры была такой мягкой, будто созданной специально, чтобы кто-то не боялся дышать. Кира сняла с неё куртку. Аккуратно. С почти пугающей бережностью. — Всё. Теперь вы дома. Тихо. Без претензий. Как будто так и должно быть. Квартира встретила их густой, домашней тишиной, будто сама воздухом сказала: «Ну всё. Теперь можно падать.» Виолетта едва прошла пару шагов — и мир снова накренился. Кира поймала её за локоть, за секунду раньше, чем она успела пошатнуться. — Сядьте. Дышите ровно. — Голос строгий… но в этом строгом тепла хватало, чтобы согреть весь подъезд. Пока Виолетта сидела на краю дивана, прижимая ладонь к горящему лбу, Кира исчезла в другой комнате — но быстро вернулась. В руках — плед, таблетка, вода, градусник, и маленькая, тёплая чашка с чем-то пахнущим ромашкой и мёдом. — Выпейте. — Не… неудобно… — Малашенко, — она встала прямо перед ней, чуть наклонившись, — сейчас не тот момент, чтобы демонстрировать героизм. И Виолетта послушалась. Хотя каждый глоток давался тяжело, будто тело не верило в возможность облегчения.

***

Когда температура поднялась выше, Кира молча пришла менять холодный компресс. Села рядом. Осторожно коснулась лба — и на секунду застыла, будто проверяла не градусы, а… то, что не должна чувствовать. Виолетта смотрела на неё из полусна — зрачки мутные от жара, дыхание тихое. — Вы… слишком беспокоитесь, товарищ лейтенант…— Она улыбнулась слабой, почти детской улыбкой. Кира отвела взгляд. — Просто делаю то, что должна. Вы — мой человек в части. Я отвечаю за вас. Голос был сухим, но пальцы на мгновение задержались на щеке чуть дольше, чем нужно. И Ки́ра сама это поняла. Отдёрнула руку. Выпрямилась. — ложитесь спать. Но ушла она только тогда, когда Виолетта окончательно провалилась в сон окончательно.

***

Солнце едва просочилось через шторы — и мир стал мягче. Кира сидела на кухне, пила крепкий кофе и перечитывала какие-то бумаги. В домашнем свете она выглядела моложе, спокойнее, почти обычной. Виолетта вышла, укутанная в плед, с взъерошенными волосами, от которых сама выглядела как беспомощный воробей. — Доброе утро, — сипло пробормотала она. — Для такого голоса оно подозрительно доброе, — спокойно ответила Кира. — Идите садитесь. Виолетта послушно села, откинулась на спинку стула. — Сколько я… тут? — Всю ночь. — И вы… не спали? — Ну, кто-то же должен был следить, чтобы вы не решили умереть назло мне.— Кира сказала это сухо, но уголок губ дрогнул. — Я не собиралась… — Вы выглядели ночью так, будто в трёх соснах заблудились. Она протянула чашку. — Держите. Иммунитет подлатаем. Виолетта взяла. Их пальцы случайно коснулись — и обе чуть замолчали. Но лишь на секунду.

***

В части уже кипела буря. Катя Зацепина кружила по казарме с видом человека, который точно знает, где спрятана кнопка конца света. — А я вам говорю! Кира её забрала! Домой! Ночью! — Она показывала пальцем на дверь, будто оттуда сейчас выйдет вся правда. — Может, просто заболела, — осторожно сказала одна из девчонок. — Да не просто! — Катя закатила глаза. — Старостина сама её под руку вела! Я видела! И в плед ею укутывала на дежурстве. — И что? — А кто у нас пледы раздаёт? Кошки, что ли? Девчонки прыснули. Катя была довольна. Она носила эту историю, как драгоценность, и перебирала её в уме снова и снова.

***

К обеду Кира приехала в часть сама — подать рапорт и забрать кое-что из документов. В коридоре столкнулась с парой молодых солдат, которые шептались так громко, что шёпот был совсем ни к чему. — …говорят, Малашенко у неё дома ночевала— — Товарищ лейтенант, она же забол… Они замолчали. Кира посмотрела на них так спокойно, что это было страшнее любой ругани. — Если у вас есть вопросы о здоровье личного состава, вы можете задать их мне. Но шёпоты в коридоре — не форма обращения к командованию. Чётко. Ровно. — Поняли? — Так точно! И они испарились. Кира медленно выдохнула. Плевать на слухи. Главное — чтоб она сегодня ела нормально.

***

Квартира наполнилась запахом куриного бульона — простого, почти солдатского, но почему-то невероятно уютного. Кира стояла над плитой, мешая суп так сосредоточенно, будто от этого зависел исход учений. И периодически бросала взгляд в сторону комнаты, где, укрывшись пушистым пледом, тихо лежала Виолетта. — Чтоб ты знала, Малышенко, — пробормотала Кира себе под нос, — я вообще-то не обязана уметь готовить супы в три ночи. Но суп она всё равно сняла с огня первой, попробовала ложкой — слишком горячий, подождала. И только потом пришла в комнату. Виолетта приподнялась на локтях, глаза блестят от температуры, волосы прилипли к виску. — Не надо… я сама… — Ты сама даже стоит не можешь, — мягко, но уверенно отрезала Кира. — Держи. Она подсунула плед повыше, чтобы не дуло, подложила подушку под спину, села рядом и протянула ложку. А когда Виолетта попыталась отодвинуться, Кира тихо добавила: — Ешь. Не спорь. Сказано было спокойно. Заботно. Как говорят тем, за кого переживают больше, чем следовало бы. Виолетта послушно приняла первую ложку. Потом вторую. На третьей хмыкнула: — Вы так всех больных кормите? — Нет. Ты — исключение. Не задавай вопросов. Ложка за ложкой — суп уходил, а вместе с ним уходило и напряжение между ними. На кухне потрескивал чайник, за окном ветер шумел по подоконнику, а Кира всё так же сидела рядом, будто боялась, что если отойдёт хоть на шаг — Виолетта исчезнет. Когда суп был съеден, Кира протянула таблетки. — Это жаропонижающее. Это от горла. Вот это — от кашля. — Я не хочу… — А я хочу, чтобы ты думала головой, — мягко буркнула Кира. — Пей, Малышенко. Она терпеливо ждала, пока Виолетта сглотнёт каждую таблетку, затем подала воду, поправила плед, переставила лампу, чтобы свет не бил в глаза. И только убедившись, что Виолетта теплее, чем полчаса назад, закрыла окно и вернулась к кровати. — Спи, — тихо сказала Кира. — Организм сам разберётся. Виолетта закрыла глаза, чуть шевельнулась, устало прижимаясь к подушке. И вот тогда, когда ей показалось, что Виолетта уже провалилась в сон, Кира позволила себе сесть на край кровати и просто… посмотреть. На ослабевшие ресницы. На спокойное дыхание. На то, как уголок губ дрогнул — будто ей что-то хорошее приснилось. И впервые за долгое время Кира позволила себе подумать вслух. Очень тихо. — Ты мне нравишься сильнее, чем я хочу признавать… Она провела пальцами по краю пледа — осторожно, будто боялась разбудить. — И это… чертовски не вовремя. Взгляд смягчился. — Но… если уж судьба решила меня подколоть, — выдохнула она, — встречая людей вроде тебя… Ладно. Пусть так. Она убрала выбившуюся прядь с лба Виолетты, задержав руку на секунду дольше, чем позволяла себе обычно. — Спи, — прошептала почти беззвучно. — Пока ты спишь, я хотя бы могу не притворяться. И, не уходя далеко, Кира устроилась в кресле рядом — тихим стражем до утра. Пока дыхание Виолетты остаётся ровным. Пока больничная ночь остаётся тёплой.

***

Утро вошло в квартиру тихо, почти на цыпочках. Свет из окна был бледным, зимним, и ложился на комнату мягкими полосами. На кухне глухо тиканули часы — редкий звук в тишине, где слышалось только ровное дыхание двух человек. Кира проснулась первой. Спина ныла от ночи в кресле, голова тяжёлая, но первым делом — взгляд на кровать. Виолетта лежала всё так же, под пледом, но уже с чуть спокойным лицом, а не горячечным. Щёки порозовели — хороший знак. Волосы растрепались по подушке, как будто ночь их тщательно перетрепала. Кира тихо потянулась, встала, подошла к кровати и приложила ладонь к лбу Виолетты. — Нормально… — пробормотала она, выдыхая с облегчением. — Температура почти ушла. Молодец. Она даже позволила себе короткую, невольную улыбку — ту, которую никто в части никогда не видел. Повернулась, чтобы уйти на кухню поставить чай. Но в этот момент кровать тихо заскрипела — и Виолетта слабым голосом прошептала: — Кира?.. Кира мгновенно развернулась. — Я здесь. Не дергайся, лежи. — Который час?.. — Виолетта попыталась приподняться, но глаза тут же закружились. — Шестой. Рано тебе ещё подниматься. — Мне… в часть надо… побудка скоро… — А вот туда ты сегодня точно не пойдёшь, — спокойно, но жёстко сказала Кира. — Основание — ты выглядишь так, будто можешь заснуть даже стоя. — Я нормально себя чувствую, — упрямо выдохнула Виолетта. Кира тихо фыркнула: — Не начинай. Если бы ты чувствовала себя нормально, ты бы сейчас не держалась за одеяло двумя руками, чтобы не упасть. Виолетта действительно держалась. Она нахмурилась, но, видимо, силы спорить быстро иссякли. Она просто опустила голову на подушку и выдохнула, чуть дрогнув губами — то ли от слабости, то ли от раздражения на собственное тело. Кира присела на край кровати. — Слушай меня внимательно. — Голос стал мягче, почти тёплым. — Ты никуда не идёшь. Я уже предупредила за тебя. Скажут, что ты на больничном, ясно? Виолетта подняла на неё глаза — чуть растерянные, чуть благодарные, но пытающиеся держать серьёзность. — Ты правда… предупредила? — А что мне оставалось? — тихо сказала Кира, одёргивая угол пледа, чтобы накрыть лучше. — Ты вчера еле стояла. Я не могу тебя вот так… бросить. Последнее слово сорвалось будто само, и Кира чуть сжала губы, осознавая, что сказала слишком честно. Чтобы скрыть это, она резко поднялась. — Всё. Сейчас сделаю чай. И… — она замялась, что редко с ней бывает. — Сварю кашу. Никуда ты не денешься. Виолетта едва заметно улыбнулась — мягко, лукаво, таким тёплым движением губ, что Кире пришлось отвернуться, иначе это заметно бы её задело. — Спасибо… — шепнула Виолетта. Кира остановилась в дверях, не оборачиваясь, но плечи её чуть дрогнули — будто это простое «спасибо» попало куда-то слишком глубоко. — Просто лечись, Малышенко, — сказала она негромко. — Это… всё, что тебе сейчас надо делать. И ушла на кухню, где зажурчала вода, посыпалась крупа и пахнуло чем-то удивительно домашним — будто эта маленькая кухня впервые за долгое время стала местом заботы, а не просто точкой, где кипит чайник. А Виолетта осталась лежать, прижимая плед к подбородку, и не могла понять — от жара ей тепло, или от Киры.

***

Кира вышла из квартиры тихо, почти бесшумно — чтобы не разбудить Виолетту. Дверь щёлкнула едва слышно, коридор встретил холодком подъезда, и только тогда Кира позволила себе короткое встревоженное выдох-полусердце. Катя, конечно, побежит докладывать. Уже побежала. Она такая — нос по ветру, язык впереди мыслей. И Кира успела дойти до КПП, когда её фамилия прозвучала по рации: — Старший сержант Медведева, подойдите в кабинет старшины. Тон был тот самый. Не злой — настороженный. «Ну вот, началось», — выдохнула она и пошла.

***

Старшина сидел за столом, над бумагами, и даже не поднял головы, когда Кира вошла. Только сказал, глухо: — Закрывайте. Кира захлопнула дверь, встала по стойке. — Что случилось? — наконец поднял взгляд старшина. — Отчего у меня утром бегает перепуганная Зацепина и орёт, что Малышенко исчезла из казармы? Кира невольно сжала зубы. Катя… ну конечно. — Товарищ старшина, Малышенко заболела. Температура под сорок. Я забрала её к себе, чтобы не оставлять одну. Ночью её шатало так, что она бы по лестнице не спустилась. Условий в части на лечение нет. Старшина смотрел пристально, как будто решал — ругать или слушать. — Почему не оформили больничный? — Не успели. Был вечер, медчасть уже закрыта. Старшина нахмурился, но голос стал мягче: — Лечить младших по званию у себя дома — не протокол. Но… — он вздохнул. — Я знаю тебя. Если ты взяла ответственность — значит, была причина. Кира тихо кивнула, взглядом в пол. Она не умела оправдываться. Только факты. Только реальность. — На три дня я дам официальное освобождение, — сказал старшина, уже подписывая бумагу. — Но сегодня же Малышенко должна явиться в медчасть. Поняла? — Так точно. Он задержал взгляд чуть дольше. — И, Кира… — впервые за весь разговор его голос стал почти человеческим. — Ты бы мне сразу сказала, если такие дела. Не через десять пересказов от Зацепиной. Кира чуть вздохнула. — Поняла. — Всё. Иди. И… проследи, чтобы она не слегла окончательно.

***

Когда Кира открыла дверь квартиры… она застыла. В квартире привычный запах пыли и табака, кажется который впитался в стены сменился на запах свежести, полы блестели, вещи были окуратно сложены. На полках в прихожей больше не было привычного слоя пыли, который не доходили руки убрать его. Виолетта стояла посреди кухни. Бледная, лоб ещё влажный от оставшегося жара, но — с тряпкой в руке. На плите чайник, на столе аккуратно сложенные вещи. И самое главное — торчащие коленки из огромного кириного худи. Худи почти до середины бёдер, рукава закрывают пальцы. Она в нём выглядит маленькой. И невероятно домашней. Кира закрыла дверь за собой и опёрлась спиной о стену. — Это что… — выдохнула она. — Ты делаешь? Виолетта замерла, будто её поймали на преступлении. — Убираюсь… — тихо сказала она. — Ты же меня пустила сюда. Я не могу просто лежать. Это некрасиво… — Некрасиво, — перебила Кира низким голосом, — это когда человек с температурой носится по кухне, как будто завтра проверка из штаба. — Я нормально, — попыталась улыбнуться Виолетта. — Почти не кружится… И в этот момент она слегка пошатнулась. Совсем чуть-чуть. Но Кира подхватила её раньше, чем та успела упасть. — Ложись, — тихо, но непреклонно сказала она. — Немедленно. — Но я… — Виолетта. — И в её голосе впервые за утро прозвучало нечто… сокровенное. Тон, от которого не спорят. — Если ты собираешься падать — падать будешь только на кровать. Понятно? Виолетта моргнула, как будто от этих слов стало теплее, чем от одеяла. И просто кивнула. Кира проводила её до дивана, укрыла пледом, подоткнула угол так старательно, словно заворачивала в защитный кокон. — Медчасть сегодня обязательно, — сказала она уже спокойнее. — Мне старшина разрешил больничный на три дня. Так что лечить тебя буду официально. — Официально? — Виолетта улыбнулась уголком губ. — Ты теперь типа моя… санинструктор? Кира хмыкнула, отворачиваясь, чтобы не выдать свою улыбку. — Типа того. Но очень строгий санинструктор. И если ты ещё раз встанешь без разрешения — я тебя на руках понесу. Поняла? Виолетта слишком быстро отвернулась к окну, но Кира всё равно заметила — она улыбается. И Кира тоже, уже на кухне уткнувшись в чайник, чтобы никто не видел, позволила этой улыбке тихо расползтись по лицу.

***

Медчасть пахла хлоркой, старыми бинтами и чем-то успокаивающе-больничным. Виолетта шагала чуть медленнее обычного, будто старалась не показывать, что ей всё ещё тяжело. А Кира шла рядом — тихо, но так, что любая дверь открывалась перед ними сама, будто чувствовала её присутствие. — Не обязательно идти так близко, — пробормотала Виолетта, чтобы хоть как-то смягчить стыд за собственную слабость. — Обязательно, — спокойно ответила Кира. — Если упадёшь — я должна успеть тебя поймать. — Я не упаду… — Конечно. — В голосе Киры мелькнула лёгкая ирония. — Ты же у нас кремень. Виолетта закатила глаза, но улыбнулась — совсем чуть-чуть, почти незаметно.

***

За столом в медчасти сидела фельдшер Зайцева — женщина лет пятидесяти, с вечной вязаной кофточкой и взглядом, который видел всё, даже то, что человек хотел спрятать. Увидев девушек, она подняла бровь: — Так… а что это у нас? Малышенко, вы чего белая как стена, а? Всю ночь танцевала с ангиной? Кира ответила за неё: — Температура до сорока. Слабость. Ломота. Зайцева метнула на неё взгляд со скрытой улыбкой: — А ты кто ей, диагноз? Или личная сиделка? Кира напряглась, но промолчала. А вот Виолетта неожиданно вспыхнула: — Она меня выручила. Зайцева качнула головой. — Знаю я, как она “выручает”. Медведева, если бы вы не приволокли её сами, она бы у меня сейчас в коридоре лежала. Молодец… хотя вы же не за похвалами пришли. Она коснулась лба Виолетты пальцами. — Жар держится… Сейчас оформим больничный. Тебе постельный режим, чай, таблетки… и никаких подвигов. Поняла? — Поняла. Зайцева заполнила бумагу, поставила штамп. — Всё. Можете идти. Но если температура вырастет — сразу обратно. И… — она прищурилась, глядя на Киру. — Присмотри за ней. Только без фанатизма. — У меня всегда всё в меру, — сухо сказала Кира. Зайцева прыснула. — Вот именно этого я и боюсь. Когда они вышли на улицу, холодный воздух ударил в щеки. Виолетта вздрогнула — лишь на секунду, но Кира всё увидела. — Идём домой, — сказала она, вкладывая ей в руку перчатки. — И никаких “я сама”. Пока я рядом — ты не сама. От этих слов у Виолетты вдруг потеплело не лбу — а где-то под рёбрами.

***

К вечеру квартира Киры стала похожа на маленький остров тепла. На кухне тихо кипел чайник, в комнате пахло таблетками, мятой и чуть-чуть — чистотой после дневной уборки. Виолетта лежала на диване, завернувшись в плед, как в кокон. Щёки розовые — то ли от жара, то ли от стыда, что она снова без дела лежит. За окном уже темнело, и оттуда тянуло ночным ноябрьским холодом. Кира стояла у плиты, что-то помешивая в маленькой кастрюле. Суп — простой, куриный, но ароматный. Домашний. Тёплый. Заботливый. Она сама не замечала, как медленно и глубоко дышит, как будто боялась ошибиться даже в количестве соли — лишь бы Виолетте стало легче. — Ты можешь просто разогреть что-нибудь— тихо сказала Виолетта, приподнимаясь. — Могу, — согласилась Кира. — Но ты всё равно будешь есть нормальный суп. — Ты как… — Виолетта провела пальцами по пледу, глядя куда-то вбок. — Как будто… ухаживаешь. Кира повернулась к ней. Свет лампы падал на её лицо так, что взгляд казался мягче, чем она сама себе позволяла. — Я приглядываю, — поправила она. — Между этими двумя понятиями есть разница. — Какая? Кира замолчала на секунду. Кажется, впервые за долгое время она растерялась. — Ухаживают… когда чувствуют, — наконец сказала она тихо. — А я… просто отвечаю за тебя. Это другое. Это звучало уверенно, жестко — но голос дрогнул. На полтона. На вдох. Только Виолетта заметила. Кира поставила перед ней тарелку супа. — Ешь, пока горячий. Виолетта взяла ложку. Суп был почти слишком горячим, но очень вкусным — густым, насыщенным. Таких она в армии не ела давно. Кира села рядом — не вплотную, но ближе, чем позволял обычный протокол. Она смотрела, как Виолетта ест, как чуть подрагивает её рука, как в глазах постепенно мягчает усталость. И вдруг, словно сама того не желая, тихо сказала: — Когда ты болеешь… у меня всё внутри… — она замолчала, подбирая слова. — Не на месте. Хочется держать рядом. Чтобы… не потерять из виду. Виолетта подняла глаза. Медленно. Осторожно. И впервые увидела — Кира действительно волнуется. По-настоящему. Так, как не волнуются за «просто сослуживца». Суп стал теплее в руках. Мир — тоже. Когда Виолетта закончила, Кира забрала тарелку и вернулась только после того, как дом снова наполнился тихим звоном посуды. Кира села на край дивана. — Таблетки через двадцать минут. И я посижу здесь, пока ты не уснёшь. — Ты же не обязана… — Обязана, — коротко сказала Кира. — Пока ты болеешь — я за тебя отвечаю. Виолетта улеглась удобнее, поджав ноги. Сон подкрадывался быстро — тепло супа, мягкость пледа, дыхание Киры рядом, ровное, тихое, почти успокаивающее. Перед тем как уснуть, она услышала, как Кира шепчет — очень тихо, думая, что Виолетта уже не слышит: — Чёрная луна моя… хоть бы ты поскорее поправилась. И Виолетта провалилась в сон с таким чувством, будто её действительно держат за сердце — аккуратно, ладонью, словно обещают: «Я не дам тебе упасть».