Куртка

Вторник, 16:10. Узкое информационное табло горело одним и тем же текстом, меняя только цифры. Смартфон крутился в руках, выполняя дополнительную функцию антистресс-игрушки. Казалось бы, откуда взяться стрессу? Ну, как минимум с того, что вроде бы скоростной поезд непонятно каким образом превращал путь в неохватную бесконечность, растягивая минуты в часы, а часы — в целые сутки. И всё это время ты беспрерывно едешь, едешь, едешь.. Не выдержав то ли градуса раздумий, то ли очередного пируэта между пальцев, тонкий телефон выскользнул и рухнул к ногам. С аккомпанементом из датского матерного. Видали? В этом пространстве без времени даже телефоны не выдерживают! Наклонившись, Хенрик стал шарить по полу в поисках смартфона, который по всем законам жанра взял и отлетел подальше. Но всё-таки возвращён обратно. Перевернув лежавшую корпусом вверх звонилку, Хансен изменился в лице. Экран украшали три аккуратные трещины наискосок. Будто сомнительный художник взял и нарисовал эти три ровных луча из нижнего левого угла в правый верхний, только вместо холста ему подвернулось тончайшее стекло дорогого аппарата. И это от удара не об бетонный пол. Вот тебе и айфон, вот тебе и качество. Громким нецензурным словом стоило бы подавиться, но Хенрик на такие уступки обществу не шёл. Немногочисленные пассажиры, что не сидел и в наушниках, осуждающе покачали головами, а кто-то даже цыкнул языком. Запихнув подальше в глотку остальные составляющие матерной тирады, Хансен резким жестом кинул телефон в дорожную сумку и скрестил руки на груди, злясь от ситуации и утопая в своём кресле и в дутой зимней куртке поглубже. Как обидевшийся на весь мир ребёнок. Зато комфортное сиденье и, — как там обычно говорят о преимуществах поезда? — вполне хватает пространства, где можно вытянуть ноги. Они как раз длинные и вечно не знающие покоя. Мог бы — пешком бы пошёл прямо по кромке моста. Но в плоскости запретов — нет, не мог бы. Хотя однажды пытался. Но вместо сюрприза получился только штраф, который он на всю улицу грозился оспорить судом. Да, Туборг своё дело знал. Жалко, что с ним в поезд не пускают. Так было бы гораздо веселее, чем без энтузиазма копаться в играх на телефоне. Что там ещё по плюсам проезда в поезде..? Вот, точно. Ещё место у окна завлекает своей функцией "два в одном": большую часть пути можно смотреться в отражение, как в зеркало, а при выезде на мост огромный проём становится живой картиной, гордо демонстрирующей приграничные пейзажи урбанистического Мальмё. Но смены вида из окна с темноты туннеля на ослепляющие переливы моря ещё придётся дождаться. А ждать.. Рука с грязными от путешествий по полу пальцами выудила телефон обратно из спортивной сумки. Двадцать минут. Нет. Всё-таки сорок одна минута пути — это чистое кощунство. * * * Выстроившись ровными рядами чёрным по белому, слова на бумаге всё глубже и глубже завлекали в очередную детективную историю. Широкоплечий блондин очень серьёзного вида выглядел как главный адепт проведения каждой свободной секунды жизни в библиотеке, но при всём своём образе был абсолютнейше холоден к классике. А вот всяческие скандинавские детективы мог спокойно поглощать по одному за вечер. Правда, то ли ему казалось, то ли издательства чем дальше, тем мельче печатали буквы на страницах. Да так, что глаза уставали. И ему небеспочвенно казалось, что честные -7.5 зрения умудряются идти в сторону усугубления даже при чтении в очках. Кстати, сколько он раз их поправил? Неизвестно, но со стороны засчитан пятый раз за две минуты. И то, как ладонь вцепилась в правую страницу книги, не иначе как в злейшего врага, демонстрируя вены на запястье. И как сомкнулись задние зубы, очерчивая и без того чёткие линии углов челюсти. У обожающего читать Бервальда никогда не случалось проблем с тем, как убить время. Но сейчас он не мог полностью расслабиться и перестать думать о другом. До лазурного оттенка голубые глаза резко поднялись от текста к циферблату. Часы над самым потолком зала ожидания чуть плыли во взгляде, но отчётливо показывали двадцать минут пятого. Светлые брови сдвинулись, кадык дёрнулся в секундном сглатывании, а палец едва заметно забарабанил по корешку книги в мягком переплёте. Внешняя непоколебимость дала трещину. Швед ждал и впервые настолько плохо справлялся с этим. * * * Белые боковые опоры вдоль путей резво мелькали за окнами, впервые за последние полчаса впустившими в себя яркий солнечный свет. Ну здравствуй, наземная финишная прямая до Мальмё. Эти широкие железные иксы крепче крепкого держат сам знаменитый мост Эресунн, а за ними плещется бескрайнее на вид море. На самом деле, моря здесь два: Балтийское и Северное. Как раз примерно где-то здесь они переплетаются и впадают кто в кого. По-северному сдержанные лучи уже шведского солнца подчёркивали голубизну поразительно живых, как будто совсем не местных по темпераменту глаз, вместе с тем раскрывая и отчётливые оттенки гораздо более подходящей для окружающей местности синевы. Жизнерадостный, искренний взгляд с легко читаемым флёром восторга, от которого впору закричать во весь голос. Как будто кто-то взял и долбанул ладошкой по застоявшимся водам притихшего моря, как дитё хулиганистое. И вроде дитё это ругают, но так, для проформы и любя. Хенрик осёкся в собственных мыслях. Он же сегодня на весь этот вагон матом крикнул.. Стало неудобно. Настроение-то поменялось на жизнелюбивое. А людей обидел всё-таки. — Я тут ругался вслух.. Вы извините меня, кто услышал! Хорошего дня! Люди удивляются ещё больше, чем когда он сматерился, и на лицах не привыкших к таким проявлениям тихих северян появляется изумление и поднятые брови. А растрёпанный парень, подхватив свою дорожную сумку, еле сдерживаясь от марафонского бега, быстро идёт к одному из выходов поезда под собственную широченную улыбку. Хотя до полной остановки ещё минут пять. Но усидеть он уже просто не способен. Впрочем, глядя на него, ставшего живым воплощением счастья, становится просто радостно самому. Хоть и немножко интересно, что ж его такое ждёт за пределами этого экспресса. * * * Целый вокзал, но люди не снуют вокруг разговорчивым роем и даже, кажется, не шуршат чемоданами, и не цокают каблуками. Швеция всё-таки. Они чинно и благородно идут каждый по своим делам, не портя атмосферой балагана чудесно красивое место здания Malmö C. Бетон и стекло, стекло и бетон. Тёмное и лазурь, лазурь и тёмное. А в промежутках — потрясающие причудливые скамейки под дерево. Не вокзал, а честный долг любого уважающего себя местного архитектора. Бервальд как-то слишком вписывался в местную обстановку: со своим тёмно-серым шерстяным пальто и ярким цветом глаз он больше напоминал часть обстановки, чем посетителя. И стоит так же непоколебимо, грузно. Ладонь крепко держит уже минуту как дочитанную книгу. Быстро, однако — четверть книги за десять минут. Только вот помнит ли Оксеншерна, о чём прочёл? Судя по рассредоточенному взгляду в никуда — очень вряд ли. Глаза точно с таким же безразличием сновали по строчкам, пока звучали мысли. А глаза — бирюзовые ледники. С такой отчётливой темноватой кромкой вокруг зрачка и по окантовке радужки. Такой взгляд — именно тот самый "до оцепенения": и жутко становится, и от восхищения слов не найти. Сейчас он строг, как никогда. Но никто не знает, что взгляд выглядит строгим просто так, из-за постоянной привычки. Если на что и сердится швед, так это на время. То самое, что крохотными, меньше крупинки сахара, песчинками падает ему прямо на оголённые нервы. Да, про оголённые нервы он сам себе признался. Для всех остальных это "совершенно секретно". Он накручен сильнее некуда. И повод точно так же неизвестен никому. * * * В большом зале ожидания с мельканием рекламных экранов и порядочным количеством людей чего-то не хватало. Швед, как будто устав смотреть вдаль в ожидании того, что всё равно не случится, опустил свой взгляд куда-то к полу. Жизни. Как будто не хватало жизни. На входе со стороны поездов скрипнули сбитые и неухоженные кроссовки, которые когда-то давно были идеально белыми. Но оранжевые шнурки и общая небрежность добавляли того самого. Чего-то. Датчанин оглянулся по сторонам, не пряча открытой улыбки. Жизни. А вот и он. Вдруг что-то заметил и лицо изменилось. А потом, мультяшно подкрадываясь, разбежался и.. Да. Только Хенрик мог без предупреждения напрыгнуть со спины на спокойно стоящего человека, будучи здоровым во всех смыслах лбом. Чудом не упавшая фигура жертвы в сером пальто резко обернулась. А этот явно не адепт таких порывов. Но человек как развернулся, так и замер. — Ты.. — Ну ты же не предупреждал, что приедешь меня встречать! Вот и я не предупредил! И снова тишина. На секунду, но по ощущению время так и не перестало тянуться. В одних глазах — огромное неверие в реальность, в других — сшибающий всё на своём пути свет без предела и конца. Три месяца. Три чертовски долгих месяца. Без единой встречи, звонка и даже сообщения. Они уже и сами не помнят, почему решили разъехаться. Но видя их сейчас, можно уверенно сказать, что это была какая-то дурацкая ошибка или блажь. Ведь изначально договорились встретиться спустя ровно три месяца в середине дня. И по итогу оба здесь. Хенрик резко выдохнул, словно переводя дух. Улыбнулся, как-то непривычно застенчиво или виновато, закусив нижнюю губу. И, судя по взгляду, поплыл, как сливочное масло в жаркий день. Он не помнил, чья вина их развела на это время, но был готов взять всё на себя. До последнего обвинения. У Бервальда глаза-ледники, но и они могут таять. Миллисекундная метаморфоза и взгляд стал совсем другим. Тёплым. Рука, державшая детектив, уже не потела. И напряжённые плечи расслабились. Захотелось в ответ на дурацкое приветствие в шутку толкнуть "оппонента" плечом и разрушить всю эту ненужную серьёзность. — Какая дурацкая синяя куртка. И точно такой же дурацкий-дурацкий смешок. Но всё-таки так проявилось радостное облегчение датчанина. И вновь Бервальд решил очередную их проблему. Ничего нового, он всегда был смелее и умнее. А куртка и впрямь дурацкая. Швед глядел и поражался. Даже головой качал. Ярко-синяя дутая лаковая куртка, да ещё и с безумно оранжевым худи. Это же надо додуматься. — Вот видишь, как мне было плохо? Датчанин развёл руками и полноценно засмеялся, а потом эти тёплые руки в очень тёплой куртке загребли шведа в радостные приветственные объятья. Наконец-то они состоялись. Кажется, в момент этих обнимашек они умудрились устроить целый раунд "вопрос-ответ". Что нет, Хенрик не употребляет и взял такую куртку по приколу. Что да, Бервальд правда очень скучал и очень сильно рад видеть. Что если нет, почему тогда от волос Хенрика пахнет травой. Что если да, почему тогда Бервальд не целует при всех. И там, и там ответами послужили два цыканья. То есть "неважно, отстань". Как же они всё таки похожи. — О, опять детектив? Ты ж мой ходячий тру-крайм! А я тебе кстати пять новых привёз, ну пять или шесть, не помню.. Надеюсь, ты такие не читал! Они правда на датском.. Но почти всё ты же поймёшь, поэтому всё равно круто, да? Они уже шли в сторону выхода и швед едва заметно улыбнулся. Видели зайчика Duracell в рекламе? Вот это он приехал. Внутреннюю батарейку Бервальда заряжать. Только на этот раз он своего неугомонного зайца больше не отпустит. Даже если все батарейки будут заряжены на сто процентов. — Смотри. Бервальд внезапно остановился, показал на пол и присел, будто завязывая шнурки. Хенрик, которому всегда всё интересно, присел рядом. И, пока никто не смотрит, поцеловал. Поцелуй на людях, как и хотелось Хенрику. Выдумки шведа порой поражали даже Хансена. Но в том числе за это и полюбил. Как только датчанин попытался ответить на поцелуй, всё закончилось. Видимо, в этот момент тягучее время резко ускорилось. — Ну э..! — Всё. Я сделал. Теперь ты. — Что? — Про траву говори. Ветер на выходе из вокзала растрепал и так растрёпанные волосы. На такой план-капкан Хенрик так не нашёлся, что сказать. Опять его обвели вокруг пальца. Видимо, придётся всё-таки рассказывать.