Куколка

***

Изящные аристократические девичьи пальчики до побеления впиваются в прохладный бортик темно-изумрудный, почти чёрный, как и её душа. Волны холода прокатываются по напряжённому до самого предела телу, заставляя ещё сильнее хвататься за спасительный выступ в этой тьме, в этом хаосе, от которого звенит в ушах, от которого перед глазами разноцветные червячки и белоснежные точки, от которого хочется отгородиться, а на глазах сами собой выступают непроизвольные, постыдные и непрошенные слезы, о которых она так мечтала забыть раз и навсегда с самого своего детства. Её всю трясёт, такая хорошо знакомая паника вновь охватывает её, оковывает своими тяжёлыми оковами, которые вряд-ли снимешь даже при всём своём желании, каким бы сильным оно не было. Опять. Который раз. Который раз паника охватывает её? Отключает разум, бьёт по голове тяжёлым гаечным ключом, заставляет раз за разом отрывисто дыша хвататься за что-угодно лишь бы не упасть, заставляет сердце биться так часто-часто, как оно не бьётся даже при эйфории от первой подростковой влюблённости? Девушка вновь наивно старается отвлечься, сделать хоть что-то, хоть как-то освободиться, но всё тщетно. Паника нарастает лишь сильнее. В голове лишь бьёт набатом одна мысль. Её продали. Продали, как какую-то ущербную и плохо сделанную вещь по дешевле, а после продажи делают вид, что любят. Лживо. Подло. Лицемерно. Тошно. И невероятно больно. Если с жестокостью в свой адрес ещё можно было бы смириться, но чтобы родная мать, которая вроде как любит, которая была всё это время идеалом для неё, образцом для подражания, кумиром, которого она копировала при общении со своими одногруппниками, была на самом деле самым настоящим чудовищем в их и без того оставляющей желать лучшего семейке? Нагло врала всё это время, говоря, что никогда не бросит и не предаст, что всегда будет рядом, а сама согласилась за какие-то чёртовы деньги, будь они многократно прокляты, отдать своего единственного ребёнка для забав не менее прекрасного отца. В голове сами собой рисуются сценки из её прошлой жизни, жизни, которой она так отчаянно ненавидела, слишком больно, слишком ярко. Слишком живо. — Мама, а пощему бабущка говорит, щто я стращная? Пощему говорит, щто я дьявольское отродье? Пощему говорит, что мои пятна это метки дьявола и я стану монстром из-за этого? Я не хочу быть монстром, не хочу! Не хочу... - наивно задаёт она вопросы, полагаясь на то, что мама утешит, мама успокоит, она поможет, она же мама! Мама, она ведь всегда добрая, заботливая и не способна на предательство, ведь так? Так да не так. — Ну что ты, Драгоценная, она не права, я поговорю с ней и я бы не сказала, что ты страшная,но и не особо красивая, ты скорее симпатичная,- мама в самом деле утешает в меру своих возможностей, даря приятную и греющую израненную душу надежду, что всё образуется, что она правда поговорит с бабушкой. Вот только этому не суждено сбыться. Матери по просту не хотелось поднимать ссору из-за какой-то чепухи. Подумаешь, сказали, что некрасивая, не бьют же, значит и смысла нет что-то говорить. А тогда... Тогда Джуэл вновь нашла вполне себе правдоподобное оправдание для своего идеала. Мама ведь не специально, она просто забыла. У мамы много дел, больше всех в этом доме, а значит, она вполне могла забыть, с кем не бывает, ведь так? Картинка тут же меркнет, гаснет, потухает, уступая место новой. Более тошнотворной из всех. Мозг услужливо даёт картинки, показывающие всю гниль, какая только возможна, пряча в самые недра приятные вещи, дабы чуть позже поискать и в них признаки гниения, чтобы вновь показать, что вот, посмотри, как сильно ты заблуждалась. Мы ведь всегда будем вместе? Вы ведь не бросит меня больше, да? Не бросите же, да? Да? Да? Да? Первое предательство оставило неизгладимый след на её и без того травмированной приколами отца психике, что покидать маму, единственного адекватного человека не хотелось. По сравнению с всё тем же отцом она была более мягкой, понимающей, позволяла даже больше, чем требовалось, не возражала против бесконечных объятий и таких же бесконечных требований, просьб и прошений обнять, погладить, назвать ещё раз драгоценностью, рассказать ещё одну из тех сказок, что мама рассказывает долгими осенними вечерами, просто провести время вместе... Конечно. Как же я могу бросить своего самого любимого и самого лучшего ребёнка на свете? С поразительной лёгкостью, с широкой улыбкой, так, будто это совершенно нормальная такая практика отфутболивать ребёнка, как мяч от одного родителя другому и так до бесконечности. Но и самое страшное, она ведь была в курсе, что за человек этот Ричард, она сама много раз видела, как далеко он заходил, как делал больно каждый чёртов день, как унижал с садистским удовольствием, как глумился, как не гнушался избить тростью забавы ради. И на всё это мать смотрела со спокойной улыбкой, даже не пытаясь сделать хоть что-то, хоть как-то остановить, упросить перестать и после каждого такого акта насилия играла роль самой лучшей матери на свете, играя роль жертвы обстоятельств, которая не может повлиять ни на что, но она могла, просто не хотела. На все же вопросы она отвечала лишь, что не может, не в состоянии, что-то да постоянно мешало ей, да и вообще Ричард прекрасный отец и она не может подвергнуть сомнениям его воспитательные методы, всё же ему виднее. Виднее, как же. С Ричардом будет лучше, он ведь намного лучше, чем она. Да и вся эта тенденция оправдывать льющееся бурной рекой насилие должно было вызвать хоть каплю недоумения, но не в её случае. С присущим ей упорством, Джуэл раз за разом вновь находила подходящие оправдания. Мать ведь не плохая, она просто зависимая, она хочет, просто не может, Ричард не даёт такой возможности, мать ведь тоже страдает от него. Картинка вновь меркнет, вновь потухает и мозг предоставляет совершенно новую, можно сказать, свежую картинку. Мамочка, Вам плохо? Вы злитесь? Вы разочарованы? Мамочка, посмотрите, это я для Вас сделала, Вам нравится? Мамочка, Я сделала что-то не так? Скажите, я исправлюсь! Я честно исправлюсь, мамочка! Не молчите, не молчите, пожалуйста... Ну, хотите, избейте меня, только не надо молчать! Ну, хотите я что угодно сделаю! Наказание игнорированием было ещё одним грехом, на который мать была падка, но использовала лишь тогда, когда Ричарда не было рядом, с ним же она играла в свою им одним понятную игру, суть которой была предельно простой : исключить неугодного члена их и без того маленькой семьи и насмехаться над ним до тех пор пока он не искупит весь свой грех, а так на полных правах можно было унижать, причинять боль любого характера и по множеству раз напоминать о никчемности. Но и этому можно ведь найти оправдание, да? Мать заставляют участвовать в этом, это вовсе не её осознанное желание, вовсе нет. Признать, что мать такой же гнилой человек больно, неприятно, это значит распрощаться с идеализированной фигуркой раз и навсегда, признать, что не такая уж она и добрая, заботливая, понимающая, тёплая, всепрощающая, такая, с которой можно обсудить всё на свете, просто обнять без причины и в любое, а не только в отведенное время, да просто чувствовать эту самую любовь. Но и разочароваться в том, что с учётом этой гнилости сама становишься такой же, так же обещаешь своим друзьям быть рядом, а после пропадаешь на месяц и более, так же обещать невозможное, но правда, стараться сделать хоть что-то, даже если оно ничтожно. Паника наконец сходит на нет и она без сил опускается на такой же холодный пол и, обхватив колени руками, утыкается в локти, силясь справиться со своим разочарованием. Если идеал оказывается лишь красивой оберткой, то чем она сама лучше? Значит ли, что она станет такой же или уже... Стала? Из этого мерзкого и гадкого состояния вырывает такой хорошо знакомый запах дорогих и крайне противно приторно пахнущих шоколадом сигарет, окутывающих комнату неприятным дымком, серым, свинцовым, едким, выжигающим внутренности и вызывающим ещё большую тошноту, постепенно переходящую в крайнюю степень отвращения к обладателю этой мерзости. Своему отцу. — А вот и наша Куколка, - Ричард, наконец заметив свою жертву, присаживается рядом, приобнимая за плечи, так, будто это не он сам раскрыл болезненную правду, не он сам и рассказал и даже показал документ о продаже, не натолкнул на все эти размышления о ничтожности, — Ну что ты? Не можешь прийти в себя, да? А я говорил тебе, что мамаша твоя человек мерзкий, но ты мне не верила, моя дорогая, так что смысл страдать сейчас, когда у нас есть дела поважнее. Кислый комок рвоты подкатывает к горлу, просится наружу. Хочется вырваться и убежать подальше от всех, лишь бы не видеть этих опостылевших лиц, не слышать полные фальши голоса, просто отвлечься, абстрагироваться хоть как-то, а ещё лучше вернуться в школу, там хорошо, там её друзья, которые хоть как-то помогают в трудную минуту, там её "дети" о которых она заботится в силу своих возможностей, опекает всех этих наивных первокурсников от сложностей жизни, поддерживает, травит байки, мотивирует на великие свершения, решает все их проблемы и они платят ей своей искренней любовью, скрашивая рутинные будни, делясь впечатлениями о дне прошедшем. — Куколка, - голос Ричарда станковится настойчивым, в нем чувствуется металлическая нотка, — Оставь это на потом, - его цепкая рука хватает за волосы, тянет вверх, заставляя невольно ойкнуть от волны боли, прошедшей по всему телу, по каждой его клеточке. Мерзко от этих прикосновений, от соприкосновения с этой бархатистой кожей, от лицезрения этой довольной ухмылки и этого взгляда... Взгляда человека, упивающегося своей властью. Хочется крикнуть, что есть сил : Оставьте меня наконец в покое, ненавижу вас всех! Но страх парализует, не даёт такой возможности, это стоя на расстоянии более чем 5 метров можно сказать, всё что думаешь, а вот так нет, что-то не работает. — Выгодное предложение ждать тебя не будет, так что идём, - Ричард тут же встает с пола, таща свою жертву за волосы в другую комнату, дабы как следует повеселиться. Нет, не в плане утех сексуальных, нет, намного больше ему нравилось получать удовольствие эстетического характера, где можно обнажить свою драгоценную куколку и кропотливо подбирать наряд, в котором она будет сиять, а дальше уже от настроения. Боль становится сильнее, она ослепляет, оглушает, парализует, заставляет вновь чувствовать себя маленьким глупым ребёнком, которого будут жестоко наказывать за совершенную провинность, причём так жестоко, что можно потерять сознание, захлебнуться в собственной крови, получить пару-тройку сильных, но не критичных для жизни переломов и вывихов. Не в силах справиться с этим прескверным чувством она что есть силы зажмуривает глаза, что они начинают болеть так же сильно, как и кожа головы, кажется, ещё немного и скальп будет успешно снят. Но этого происходит. На удивление.