Там, где рождается тьма II

8 марта 2019 года. Прошло ещё три недели. Снег окончательно растаял, но весна всё никак не желала вступать в свои права — март выдался холодным, промозглым, с постоянными дождями и серыми облаками над Хогвартсом. Каменные плиты двора были влажными от утреннего тумана, а сквозь окна Большого зала сочилась тусклая, рассеянная светлая мгла. Скорпиус Малфой всё это время почти не замечал погоды. Он жил по графику — трансфигурация, заклинания, тренировки, окклюменция. Почти каждую свободную минуту он проводил либо с книгами, либо на поле. Первый весенний матч — первого марта — закончился победой Слизерина. Игру против Гриффиндора он сыграл блестяще, вырвав снитч в считанные секунды до падения, когда сильный ветер чуть не сбил его с метлы. Он не смотрел в ту сторону, где парила Лили, как бы ни жгло в груди. Он не хотел. Теперь же, после занятий, он шел по длинному коридору, направляясь в Большой зал. День выдался необычно свободным: занятия по Защите от Тёмных искусств отменены — Снегг уехал, как и профессор Лэнгли. Значит, впереди несколько часов, которые можно было бы потратить на тренировку в Выручай-комнате с Хьюго… или на отдых. Никки шла рядом, обвив его руку своей, что давно стало привычным. Она что-то беззаботно рассказывала, смеясь. Скорпиус кивал, не вслушиваясь. Он всё реже ловил себя на желании отвечать — но она, похоже, привыкла к его молчаливому согласию. Им обоим хватало объятий в тени заколдованных ванных, полутемных коридоров и старых учебных классов. Больше — он дать не мог. Но Никки хотела другого. В конце февраля она сказала, что мечтает просто погулять с ним, поговорить без прикосновений, без тайных встреч. Чтобы он взял её за руку не в тени, а при всех. Чтобы она могла чувствовать себя не тайной, а избранной. Теперь она молчала, лишь сжимала его руку чуть сильнее, будто опасаясь, что он снова уйдёт. И в тот момент, как будто назло, за его спиной прозвучал голос — тихий, несмелый: — Скорпиус... Он замер. Голос, который не слышал несколько недель. Голос, которого боялся. Он обернулся, сдерживая внутренний спазм — и увидел её. Лили стояла чуть поодаль, руки сцеплены перед собой, взгляд опущен. Но в следующую секунду она посмотрела прямо на него. — Могу я с тобой поговорить? — спросила она негромко. — Буквально пару минут... Она бросила короткий взгляд на Никки, которая тут же напряглась и чуть сильнее прижалась к Скорпиусу. В её глазах — колючее непонимание. Он посмотрел на Никки. Тихо, но твёрдо сказал: — Иди без меня. Я скоро. Никки молча кивнула. Пальцы её скользнули с его руки, и она, не оборачиваясь, пошла в сторону зала, волосы развевались по спине. Скорпиус остался. Он стоял напротив Лили. Молчал. Смотрел на неё — в глаза, в которые не заглядывал всё это время. И снова ощутил, как в груди всё обрушилось. Она была такой же, как в тот день на матче: прямая, сдержанная, но в глазах — всё, что он пытался забыть. Он не сказал ни слова. И ждал. Лили отошла в сторону, к каменной нише между колоннами. Серое небо, виднеющееся за высоким витражом, подёрнулось лёгкой пеленой мороси. Всё казалось затихшим в ожидании их разговора. Скорпиус молча пошёл за ней и встал напротив. Она опустила взгляд, вцепившись пальцами в край мантии, а потом, не поднимая глаз, медленно засунула руку в карман. В пальцах у неё оказался тонкий серебряный браслет, украшенный крошечным подвесом в форме звезды. Тот самый браслет, что он подарил ей на день рождения в прошлом году. В день, когда он впервые её поцеловал. — Забери его… — голос её был тихим, почти шепотом. Она протянула браслет вперёд, но рука дрожала. Взгляд всё так же был прикован к полу. Скорпиус застыл, не сразу понимая. В груди что-то болезненно дёрнулось, а воздух будто сгустился. Он смотрел на браслет, потом на её руку. — Лили… — вырвалось у него, и имя её резануло изнутри. Он не произносил его так долго, что слова застряли в горле. — Это твой подарок, — продолжил он, едва слышно. — Я не приму его назад. Она подняла глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, хрупкие, расплавленные болью. От этого взгляда сердце у Скорпиуса резко сорвалось с места — и он отшатнулся, будто от удара. — Скоро я покину Хогвартс, — сказала она слабо. — Я не хочу, чтобы хоть что-то напоминало мне о тебе. Он не ответил. Слёзы больше не держались в её глазах — они текли по щекам, смывая остатки терпения, гордости, тишины. Она всхлипнула, сжав кулаки. — Забери его… пожалуйста… — Лили, — снова прошептал он, почти на грани. — Не могу. Это было для тебя. Останется твоим. И в следующий миг она с силой бросила браслет к его ногам. Звон серебра об пол — будто что-то в нём треснуло. — Т-тогда… пускай валяется! — выкрикнула она и, не дожидаясь его реакции, развернулась и побежала прочь, в сторону выхода из замка, прижимая к себе полы мантии, будто спасаясь бегством. Скорпиус смотрел ей вслед. На секунду всё в нём застыло, но уже в следующую — он наклонился, поднял браслет с холодного каменного пола, и, не раздумывая, бросился за ней. Он догнал её во дворе. Мокрые камни блестели от мороси, свежий ветер трепал её волосы. Лили сидела на скамейке под аркой, закрыв лицо руками. Её плечи мелко дрожали, и с губ срывались сдавленные всхлипы. Скорпиус подошёл медленно, стараясь не спугнуть, не разрушить этот хрупкий момент. Она услышала шаги, подняла голову. Её лицо было зарёванным, глаза красными, но в этом взгляде не было слабости — только боль, старая, накопившаяся, как недописанное письмо. — Зачем ты так со мной поступил? — её голос был хриплым, будто задетым внутри. — Я же… правда тебя любила, Скорп… Он ничего не ответил. Только смотрел. — Я ждала. — Лили сжала ладони, как будто держала в них свои сломанные ожидания. — Ждала, когда ты закончишь все эти свои героические походы, свою войну, спасение моего глупого брата. Зря я попросила тогда тебя… Думала — ты просто защищаешь его… из-за него избегаешь меня… Она выдохнула, плечи её поникли. — Но теперь… теперь я поняла. Ты просто не чувствовал ко мне ничего. Вот и всё. Она пожала плечами. Просто. Без драм, без упрёков. И от этого стало вдвойне больнее. А он стоял, всё ещё сжимая в ладони серебряный браслет. И не знал, как сказать, что чувствовал. Что чувствует. Потому что сам уже не был уверен. — Это не так, — тихо сказал он. Голос его прозвучал почти неслышно, как отголосок чего-то сломанного внутри. Он не знал, что сказать. Сказать, что любит её? Что каждую ночь думает о ней, даже лежа в чужих объятиях. Что не может смотреть в её глаза, потому что винит себя. В том, что не спас её брата. В том, что позволил Альбусу уйти, а потом дал ей обещание. В том, что был рядом… но не удержал. Он хотел сказать, что с Никки только потому, что так проще. Проще заглушить боль, заглушить мысли. Потому что с Лили — слишком остро, слишком живо. Потому что с ней — по-настоящему. Но он не мог. Не мог произнести ни слова. Всё застряло в горле, сдавленное страхом, виной, проклятой невозможностью быть тем, кого она заслуживает. А Лили всё сидела и смотрела. Ждала. Вновь ждала, как тогда. Когда он обещал, что всё будет иначе. Когда смотрел ей в глаза — и молчал, так же, как сейчас. Она опустила голову, провела рукой по лицу, стирая слёзы — но взгляд её уже был другим. Не умоляющим. Не надеющимся. Просто уставшим. Она поднялась с каменной скамьи. Резко, будто что-то внутри сломалось и решилось разом. — Прости, Скорпиус, — сказала она спокойно. — Но я правда не могу так. Он стоял, сжимая серебряный браслет, будто тот мог остановить её шаги. Словно в этой тонкой цепочке было всё, чего он не успел сказать. — Ты с Никки. Я всё понимаю… — она чуть пожала плечами. — Поэтому с этой секунды я больше не жду тебя. Моё сердце вновь будет свободным. Слова прозвучали так тихо, так чисто — как отпущенное заклинание. Как развеянный сон. Она обошла его, ни разу не оглянувшись. Её шаги были лёгкими, как будто груз наконец-то упал с плеч. А он остался стоять. Под серым небом. Со сжатыми губами и дрожащими пальцами, сжимающими серебряный браслет, который стал вдруг таким тяжёлым, будто впитал в себя всё, чего между ними не случилось. И с болью, которая, вопреки всему, только начиналась.

***

Выручай-комната была непривычно тихой. Ни шороха, ни дыхания, только потрескивание огня в камине, разрывающее пустоту. Скорпиус сидел на полу, опершись спиной о край дивана, и глядел в пламя. Оно танцевало перед ним, будто насмехалось — весёлое, золотое, живое — в то время как внутри всё было мёртвым. В пальцах он всё ещё сжимал серебряный браслет — тонкий, как воспоминание. Браслет Лили. Он лежал в его ладони, холодный, как её взгляд, пронзивший его за мгновение до того, как она ушла прочь, оставив в сердце дыру. Скорпиус не шевелился. Он не плакал. Он даже не злился. Он просто… существовал. Как будто исчез из тела, оставив оболочку перед огнём. Сердце внутри было тяжёлым, и каждый вдох давался как после удара. Он ненавидел себя. За то, что был слаб. За то, что не сказал. За то, что солгал — не только Лили, но и Никки. За то, что молчал. За то, что боялся. Он смотрел на браслет. Долго. Потом вдруг резко сжал кулак, встал и шагнул к камину. — Прости, — прошептал он… и бросил украшение в огонь. Пламя взвилось, серебро вспыхнуло — ярко, почти как патронус, и исчезло, оставив после себя только пепел. Скорпиус опустился обратно на пол и закрыл лицо руками. Он не мог кричать. Не мог выть, как хотелось. Только глухое, вязкое отчаяние переполняло его, как туман, подступающий изнутри. Позади послышался скрип двери. Он не обернулся. Не хотелось, чтобы кто-то видел его в этом состоянии. Но шаги всё равно приблизились, и рядом опустился Хьюго, сев прямо на пол. — Не видел тебя на обеде, — осторожно начал он. — Что-то случилось? Поругался с Никки? Скорпиус покачал головой. В голосе у него не было ни силы, ни иронии — лишь тень самого себя: — Нет… С Никки всё… хорошо. Хьюго посмотрел на него внимательнее, нахмурился. На лице Скорпиуса будто не было крови. Он выглядел так, как будто его только что обескровили заклятием. Прежде чем Хьюго успел спросить ещё что-нибудь, Скорпиус заговорил: — Я чувствую себя последним ублюдком, Хью. Хьюго от неожиданности выпрямился: — Что? Почему? — Я… — Скорпиус сжал пальцы, словно хотел сломать себе руку. — Я люблю Лили. Тишина. Хьюго даже не сразу понял, что он это действительно сказал. Он уставился на друга, не зная, что ответить. — И всегда любил, — добавил Скорпиус, всё так же глядя в огонь. — Даже когда пытался себя убедить в обратном. — Лили? — переспросил Хьюго, почти шепотом. — Мне точно не послышалось? Скорпиус кивнул. Медленно, будто это решение отнимало у него силы. — Я использовал Никки. Чтобы забыться. Чтобы заглушить то, что чувствую к Лили. Мне казалось, так будет проще… что станет легче, если я просто закрою глаза. Но легче не стало. Ни на секунду. Он вздохнул и закрыл глаза. — Я не подумал о Лили. Я был эгоистом. Я думал, она забудет. А она... всё это время ждала. И я разбил ей сердце. А теперь — разобью и Никки. Потому что я не могу больше жить, прячась. Хьюго долго молчал. Потом осторожно положил руку на плечо друга. — Ты поступил как человек, Скорп. И ошибся... Но, может, теперь… теперь ты наконец начнёшь быть собой. Огонь в камине всё ещё трещал, но теперь он казался мягче. Скорпиус молчал. Он не знал, можно ли что-то исправить. Он только знал одно: дальше так быть не должно. Он медленно выдохнул и прошептал: — Я больше не хочу быть тем, кем стал. Хочу быть тем, кем должен. И огонь на мгновение качнулся, будто согласился с ним.

***

Большой зал гудел голосами и звоном столовых приборов. Пахло тыквенным рагу и свежим хлебом, за окнами уже сгущались сумерки, и свечи, парящие над столами, освещали лица учеников мягким золотистым светом. Скорпиус вошёл в зал молча, его шаги глухо отдавались в камне. Он опустил голову, стараясь не встречаться взглядами ни с кем, но почувствовал, как на него тут же уставились — с правой стороны. Никки. Она сидела на прежнем месте, за столом слизерина, и, заметив его, резко повернулась, будто ждала весь вечер. Глаза её метались — сначала испуг, потом укол облегчения, и тут же, за ним, как волна — укол уязвлённой ревности. — Где ты был? — прошептала она, когда он сел рядом, не глядя на неё. Скорпиус не ответил. Он просто взял тарелку и стал есть, размеренно, молча, как будто весь день не ел вовсе. Никки ждала, пока он сам заговорит, но не выдержала: — Я волновалась. Ты исчез. Мы же шли вместе… Он продолжал есть, даже не повернув головы. — Ты… был с ней? — спросила она чуть тише. Эти слова будто царапнули его изнутри. Он медленно отложил ложку и повернулся к ней. Не злобно — тяжело. Глубоко. — Не твоё дело, — сказал он глухо, но в голосе не было холода. Лишь усталость. Глубокая, разъедающая. Он снова взялся за еду, доел молча и встал, не проронив больше ни слова. Повернулся и пошёл в сторону подземелий. Никки вскочила почти сразу, бросив салфетку на стол. — Подожди! Скорп! — догнала его уже в коридоре, когда каменные стены начали заворачиваться в спираль к слизеринским подземельям. Он не обернулся, лишь шёл вперёд, быстро, ссутулившись, как будто хотел исчезнуть в полумраке. — Прости, я... — её голос дрогнул. — Я просто... испугалась. И… я ревную, да! Потому что ты мне не безразличен, Скорпиус. Потому что я хочу быть с тобой, а не просто… Он резко остановился. Они стояли перед лестницей, ведущей вниз. Каменные стены были сырыми от вечной сырости озёрного берега. Он медленно обернулся. Она подошла к нему ближе, дыша неровно. И, прежде чем он успел отвернуться, она поцеловала его. Сначала мягко — будто просила прощения. Он остался неподвижным. Но потом, на секунду, поддался. Лёгкий наклон головы, дрожащие пальцы, что скользнули по её запястью. Он ответил — неуверенно, будто не мог с собой совладать. Как человек, который хочет тепла, но знает, что обжигается. — Пойдём ко мне, — прошептала она, когда отстранилась. — Девочки ушли гулять, нас никто не побеспокоит. Он посмотрел на неё. Не так, как мужчина, смотрит на ту, кого любит. А как человек, ищущий в другом спасения от собственного одиночества. Он кивнул. Молча. И пошёл за ней вниз, в глубины слизеринских коридоров, где отражения в мокрых стенах казались чужими. Где можно было спрятаться от чувств. Хоть ненадолго.

***

Он лежал, раскинувшись на постели, уставившись в потолок, который терялся в полумраке. Тяжёлое дыхание понемногу выравнивалось. Под спиной было тепло, постель ещё хранила следы их недавней близости, но Скорпиус чувствовал только странную, давящую тяжесть внутри, будто отравился чем-то липким и чужим. Слева, у зеркала, Никки застёгивала рубашку. На лице её играла довольная полуулыбка. Она поправила волосы, бросила на него быстрый, довольный взгляд. В комнате всё ещё пахло — сладким, слишком сладким: духами, лавандовым порошком на подушках, чем-то карамельным, и ещё... чем-то тошнотворно-фальшивым. Или это был не запах. Дверь была заперта им же — заклинанием, которое не снимется обычным «Алохомора». Он знал, что никто не войдёт. Но теперь, когда всё было кончено, ему невыносимо хотелось оказаться за её пределами. Скорпиус медленно поднялся, сел на край кровати и потянулся к рубашке. Ткань шуршала под руками, пуговицы не хотели попадать в петли — пальцы дрожали. Он не смотрел на Никки, но ощущал на себе её взгляд. Когда он застегнул последнюю пуговицу, она подошла ближе. Осторожно взяла его за руки, как будто что-то хрупкое, сжав ладони и заглянула ему в глаза. — Скорпи… — её голос дрогнул, в нём была робость, почти детская неуверенность. — Я люблю тебя. Она сказала это тихо, с надеждой — будто в этих словах заключалась вся её защита от одиночества, вся её вера в него, как в нечто настоящее. Скорпиус не ответил. Он смотрел на неё, и в груди глухо стучало что-то холодное. Он не чувствовал боли. Не чувствовал облегчения. Не чувствовал любви. Только пустоту, обрамлённую стыдом. Если он скажет правду — он ранит её. Если солжёт — окончательно предаст себя. С его губ сорвалась улыбка… или, может, это была ухмылка. Он сам не понял. Мышцы лица двигались автоматически, как у человека, давно отучившегося показывать, что на душе. Не сказав ни слова, он обошёл её, на ходу поднял палочку и коротким взмахом снял заклинание с двери. Открыл. И вышел. Никки осталась стоять посреди комнаты, растерянная, с приоткрытым ртом. Её ладони медленно соскользнули в пустоту. Перед ней тихо хлопнула дверь. А за дверью — тишина и шаги. Уходящие всё дальше и дальше.

***

Каменные стены казались теснее обычного. Воздух был влажным и душным, пахло чем-то приторным — не то духами Никки, не то её смехом, всё это скопом сидело у него под кожей. Он не спешил. Он просто шёл. Без цели. Без нужды. Просто — прочь. Его шаги отдавались глухим эхом, и каждый из них звучал как упрёк. Он шёл всё выше, мимо портретов, мимо факелов. Он сам не знал, куда. Сердце било в груди тяжело, не потому что бежал — потому что убегал. От неё? От себя? От правды? «Ты ведь знал, что это не то. С самого начала. Зачем ты туда вернулся?» Он знал ответ. Потому что это было проще, чем думать. Проще, чем вспоминать, как в его руках дрожала Лили. Как в голосе её дрожала правда. Проще, чем чувствовать. Никки не спрашивала. Не ждала слов. Она отдавала себя — и он брал. Как вор. Как жадный. Как слабый. Скорпиус остановился у старого окна, узкого и запылённого. Снаружи хлестал дождь. Он смотрел сквозь стекло и ничего не видел. Только себя. Только этого пустого, измождённого парня с чужими глазами. Он прижался лбом к стеклу. Холод. Наконец. Хоть что-то настоящее. Хоть что-то, что не липнет к коже, не пахнет сладким. «Я стал таким, каким клялся не быть. Я использую её. Я — не лучше тех, кого я презирал…» Он выдохнул. Тяжело. Тело болело. Не от любви — от тяжести, которую он в себе носит. Он не плакал. Не мог. В нём будто замёрзла даже вода. Но в самой глубине груди ворочалось другое — тяга. Тёплое, соблазнительное воспоминание о теле, которое позволяло забыться. О губах, которые не задавали вопросов. Он злился. На себя. На эту слабость. Он хотел снова прикоснуться, снова раствориться — и ненавидел себя за это. «Это как яд… Тепло, пока пьёшь. А потом жжёт изнутри.» Он толкнул плечом дверь ближайшего кабинета и вошёл внутрь. Старый класс пустовал. Он сел на лавку, сцепил пальцы и опустил голову. Он был не готов проститься с Никки — но уже знал, что это неизбежно. Именно в этот момент он впервые назвал это тем, чем оно было: бегством. И ему стало страшно. Потому что другого пути — он пока не видел.

***

Каждую субботу они с Никки, Хьюго и Ирмидой ходили в Хогсмид. Это стало чем-то вроде традиции — лёгкой, беззаботной, как будто всё в их мире не рушилось по швам. Но в это утро Скорпиус не хотел вставать. Он не хотел никого видеть. Ни Хьюго, ни Ирмиду. Тем более — Никки. Он лежал на кровати, закинув руку на глаза, как будто это могло укрыть его от реальности. Грудь сжимала тревога. Он знал — сегодня он должен решиться. Он больше не может жить в этой липкой паутине компромиссов. Ему противно от себя. От своей слабости. «Я опять сорвусь. Опять поцелую её. Потому что не смогу удержаться. Потому что мне будет проще. Потому что я — трус.» Внутри будто ворочалась огромная тяжесть. Он вспоминал, как когда-то не сделал ничего, когда Альбус начал исчезать — сначала из себя, потом из их жизни. Как не решился удержать Лили, когда та смотрела на него с надеждой. Как прятался, вместо того чтобы бороться. «А теперь я сделаю больно Никки. Разобью и её. Я уже не знаю, чьё сердце больше не выдержит — их… или моё.» Он хотел выть. Бежать. Исчезнуть. — Брат, ты чего? — голос Брайна вывел его из мыслей. Скорпиус не ответил. Он просто продолжал лежать, не шевелясь, словно тело принадлежало кому-то другому. — Я в норме, — отозвался он наконец. Голос был глухой, уставший. — Ага. Я слышал, как ты поздно вернулся, — продолжил Брайн, натягивая на себя пальто. — Опять с Никки зажимался? — Нет. Я не знаю, где она была. Я просто гулял. Брайн фыркнул. — Ну-ну. Только не расклеивайся, мужик, — сказал он и, приблизившись, понизил голос, будто в спальне кто-то мог подслушать. — Женщины — сплошная головная боль. Поэтому я не привязываюсь. Ни к кому. Он одобрительно кивнул себе, проверил, всё ли сложил, и направился к двери. — Ладно, я пошёл. Меня ждут… — он подмигнул, — …дамы. Дверь за ним захлопнулась. В спальне снова стало тихо. Скорпиус медленно сел на кровати. Его лицо было без выражения, но в груди бурлило. Сегодня он примет решение. Сегодня он впервые не будет трусом. Но и станет кем-то другим. Тем, кто разбивает. Тем, кто причиняет боль. Он поднялся. Оделся молча. Медленно, словно собирался не в Хогсмид, а на казнь. Свою. Утро было хмурым и промозглым — сырая прохлада висела в воздухе, как невидимая паутина, и туман лениво стелился по внутреннему двору Хогвартса, укрывая булыжники тонкой дымкой. Скорпиус шёл, втянув голову в поднятый воротник пальто, словно надеясь спрятаться не только от ветра, но и от себя самого. Шаги глухо отдавались в сером пространстве, будто кто-то следовал за ним по пятам. Хьюго и Ирмида уже ждали у старого дуба, на котором тонкими голосами щебетали весенние дрозды. Ирмида размахивала пакетом с мармеладными жуками, а Хьюго что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя в воздухе. Они повернулись, заметив Скорпиуса. — Эй, где Никки? — спросила Ирмида, приподнимая брови. Скорпиус пожал плечами, не останавливаясь. — Не знаю, — буркнул он, пряча руки в карманы. Он уже собирался пройти мимо, когда позади них раздался звонкий, чуть запыхавшийся голос: — Подождите меня! Все обернулись. Никки выбежала во двор, волосы её — чёрные, как вороново крыло, — подпрыгивали кольцами, танцуя на холодном ветру. Шарф развивался за плечами, и в её лице было столько жизни и лучистой лёгкости, что прохлада словно отступила на шаг. — Привет, милый! — воскликнула она, подбегая и беря Скорпиуса под руку. Он чуть вздрогнул от неожиданного прикосновения. Она прижалась к нему, её щека коснулась его плеча. Он медленно перевёл на неё взгляд, не успев ничего сказать. — Прости, что опоздала. Никак не могла найти попаду. Представляешь, даже акцио не помогло! Оказывается, я оставила её в ванной... — Она рассмеялась звонко, непринуждённо, как будто всё было как прежде, как будто прошлой ночи — не было. Скорпиус едва заметно кивнул. Никакие слова не приходили в голову. Он чувствовал, как ледяная тяжесть вновь оседает в груди. Никки продолжала говорить, весело что-то рассказывая Ирмиде, а он шёл, позволяя ей держаться за его руку. Не сопротивляясь. Его шаг был уверенным, взгляд — твёрдым, но внутри всё бурлило. Его собственное тело словно предавало его: реагировало, притягивалось, хотело тепла. А разум — молчал. Или, наоборот, говорил слишком громко. Он знал, что решение созревает. Что не сможет жить во лжи слишком долго. Но пока — ещё не сегодня. Сегодня он просто идёт по дороге в Хогсмид, держит её за руку и молчит, слушая, как гудит в ушах ветер и как где-то под кожей шевелится отвращение к себе. Такое знакомое. Такое тягучее. И где-то очень-очень глубоко внутри — словно нота, сыгранная на грани слышимости, — звенела мысль: “Скоро.”