Там, где рождается тьма II

К восьми утра Академия уже напоминала улей, где каждый знал своё место и своё дело. По коридорам скользили мантии — зелёные, синие, чёрные, — мерцая в свете высоких окон. Гул голосов смешивался с запахом свежей полироли и чернил, и над всем этим витала сдержанная напряжённость: сегодня — работа с Ому́том Памяти. У входа висело расписание, аккуратное, как тетрадь, где строки ни разу не перечёркнуты: 08:00 — Омут Памяти: теория 09:40 — перерыв (10 мин.) 09:50 — Омут Памяти: практика 12:10 — обед Скорпиус и Хьюго подошли вовремя. Оба выглядели так, будто бы уже давно ходят сюда, хотя внутренне всё равно ощущали себя новобранцами. Из-за приоткрытой двери аудитории тянуло холодком, особым, «омутным»: от него кожа на руках становилась настороженнее, как будто даже поры умели слушать. Преподавательницей оказалась ведьма с ровной осанкой, серебристо-серыми глазами и шагом человека, который всегда приходит вовремя и всегда ждёт того же от других. — Мадам Перкинс, — представилась она. Вслед за её словами на доске вспыхнули три строки, строгие и чёткие, словно вырезанные ножом: М-19 — ордер на Омут. 15 до / 5 после. Цепочка хранения: перчатки — печать — журнал касаний. — Это не теория ради теории, — сказала она ровным голосом. — Запоминается не цитатой, а мышцами. Омут — это документ. У него есть физика: свет, звук, угол, «вкус» магии. Нарушите хоть что-то — в суде запись выбросят. Она показала, как держать палочку у виска: лёгким прикосновением, будто настраиваешь струну, — чтобы мысль шла сама. Как подпирают извлечённый фрагмент защитным плетением, словно окружая его прозрачным щитом. Как фиксируют кристалл: дата, время, инициалы, чем касались — всё безупречно, иначе работа теряет смысл. — Обычный зритель «сшивку» не заметит, — продолжила Перкинс. — Эксперт — заметит мгновенно. Ваша задача — не дать «сшивать». Она указала палочкой на вторую строку: 15/5. — Это не прихоть, а подпорка контекста. Без неё любая правда превращается в рекламный ролик. Скорпиус писал сухо и схематично — стрелки, формулы, пометки на полях. Хьюго, наоборот, аккуратно дублировал каждую строку, оставляя под ней широкие пустые поля: «вдруг пригодится». Элеонора сидела через ряд и, кажется, фиксировала лишь то, что потом нужно будет вложить в отчёт — каждое слово у неё ложилось чётко, экономно. — Вопросы? — спросила Перкинс, обводя класс внимательным взглядом. Скорпиус поднял руку. — Если фон «проваливается» на долю секунды, а сигнатуры нет, это дефект или монтаж? На губах преподавательницы мелькнула едва заметная тень улыбки. — Смотрите на свет, мистер Малфой, — ответила она. — Звук хитёр, а свет честный. Дальше проверите на практике.

***

Десять минут отмерялись песочными часами в коридоре — время короткое, едва успеешь перевести дух. Поток курсантов потянулся к учебному залу суда: стены там были выкрашены в строгий серый цвет, а на дверях красовалась гербовая печать Академии. Хьюго шагал вприпрыжку, что-то бормотал под нос — то ли повторял вслух правила фиксации мыслей, то ли просто считал ступени. Скорпиус шёл рядом, но выглядел так, будто механически переставляет ноги, а сам находится где-то далеко за пределами коридора. — Ты меня вообще слушаешь? — Хьюго остановился и прищурился на друга. Скорпиус моргнул, будто возвращаясь из глубины омута. — Прости. Я просто задумался. — О своём первом опыте с омутом? — усмехнулся Хьюго, и глаза его блеснули насмешливым огоньком. — У тебя уже был опыт с омутом? — раздался сбоку женский голос. Элеонора появилась так неожиданно, словно выросла прямо из стены, и шагнула вровень с ними. На её лице не было улыбки, только внимательный прищур. Хьюго окинул её взглядом, в котором сквозила явная неприязнь. Скорпиус тяжело выдохнул, словно на мгновение опустил плечи, и прикрыл глаза, прежде чем ответить. — Не твоё дело, — тихо сказал он. Элеонора вскинула подбородок, движение получилось резким, словно она отмахнулась от случайного насекомого. — Хм. Ну и ладно, — бросила она, ускоряя шаг. Хьюго переглянулся со Скорпиусом и фыркнул так, что в коридоре это прозвучало громче, чем он рассчитывал Учебный зал суда был устроен просто и строго. Без бархатных занавесей и пыжистых мантий адвокатов, без присяжных и речей ради эффектности. Здесь — только холодные скамьи, высокий стол для протокола и серебристая чаша Омута, в которую медленно тянуло взгляд. Рядом — полка с кристаллами фиксации, тускло мерцающими, словно дремлющие светляки. — Работаете малыми связками, — сдержанно сказал ассистент, худой волшебник с аккуратно собранными волосами. — Каждая связка получает один кристалл и один спорный фрагмент. Задача: найти изъян и оформить короткое заключение — допустимо или недопустимо, и почему. Скорпиус, Хьюго и Стэн Кортин оказались в одной связке. Через ряд собрались Элеонора, Люка Вилсэк и Энтони Грабб. Мадам Перкинс наблюдала издали: она не вмешивалась, только кивком отпускала очередных к Омуту. В их кристалле колыхалась тонкая светлая лента — чужое воспоминание. Кабинет. Дверь. Стол. Скрип пера. Скорпиус не смотрел глазами — он слушал, склонив голову набок. На двадцать третьей секунде фон «комнаты» на миг стал слишком ровным, будто задохнулся. — Тут, — тихо сказал он. — Провал фона перед тем, как он повернул голову. Стэн коротко кивнул и без лишних слов отметил это в графе «Примечания». Хьюго, щурясь, наклонился ближе к стеклу кристалла: — Смотрите, — пробормотал он. — Перо на столе видно, а звука нет. Ноль. Как будто его вырезали. — Свет? — напомнила им мадам Перкинс, и казалось, её голос возник прямо из воздуха. — На стекле шкафа блики, — спокойно подняла руку Элеонора из соседней связки, не приближаясь. — До — три. После — два. Через миг — снова три. Угол источника не мог так быстро измениться. Значит, стык. И, уже себе под нос, почти шёпотом: — Ордер М-19 есть, но как основное это не пройдёт. Скорпиус обвёл взглядом строки бланка. — «Недопустимо как основное, допустимо как ориентир для обыска, М-12». И «цепочка чистая». Ошибка — на извлечении. Они сдали бланк. Перкинс мельком взглянула, кивнула — и перо само, без чьей-либо руки, вывело сбоку: «формулировки корректны». Хьюго шумно выдохнул, будто сбросил с плеч лишний груз: — Ещё немного — и я начал бы уважать все эти ваши «пункты». А я терпеть не могу, когда меня перевоспитывают. — Тебя спасло перо, — заметил Стэн спокойно. — И тишина. — И три огонька на стекле, — добавил Скорпиус. Он впервые повернул голову к Элеоноре. Взгляд — короткий, как вспышка. Она не улыбнулась. Но на миг перестала водить пером по бумаге. Перерыв объявили вовремя. В коридоре сразу стало тесно и шумно: кто-то уже раскупоривал термосы с чаем, кто-то спорил о «провале фона», Люка горячо доказывал Энтони, что «блики — субъективная ерунда». Но стоило мадам Перкинс чуть приподнять бровь — и спор осёкся, словно его выключили щелчком. Столовая Академии аврората оказалась почти такой же огромной, как Большой зал Хогвартса, только мрачнее. По сводам лениво плавали чары-иллюзии: высокие окна, сквозь которые будто лилось августовское солнце, время от времени мигали и зависали, как плохо подчинённые портреты. Одно облако, например, уже третий раз проплывало мимо и всё никак не могло исчезнуть. Хьюго шлёпнулся на лавку рядом со Скорпиусом, прихватив суп, хлеб и ещё пирог, и сразу выдал: — Если умру от этих тренировок, прошу: напишите на могильной плите «Не выдержал обеда». — Хватит всё время ныть. Ты слишком много репетируешь собственные надгробия, — сказал Скорпиус, разламывая хлеб. — Зато заранее подготовлюсь, — кивнул Хьюго и отхлебнул так, что половина супа едва не выплеснулась обратно. С противоположного края стола села Элеонора Чамли, уставив на них карие глаза с прищуром. Она молча отодвинула тарелку к себе, ножом разрезала пирожок и только тогда заметила их взгляды. — Чего? Я тоже хочу есть. — Мы думали, ты питаешься исключительно сухими правилами и печатными сводками, — невинно заметил Хьюго. — Тогда бы я точно умерла первой. Но, к счастью, я умею переваривать даже правила — в отличие от некоторых. — отрезала Элеонора, отломив кусок пирога. — Кстати, пирог холодный, но вкусный. Хьюго театрально прижал руку к сердцу: — Она умеет шутить! Мир рушится. Скорпиус не вмешивался: он внимательно слушал, как спорят другие группы курсантов за соседними столами. Люка Вилсэк громко доказывал Энтони, что «блики на стекле — чистая галлюцинация», Джастин пытался кого-то перекричать, а Нора Стивенс молча жевала яблоко, щурясь на иллюзорные окна так, словно собиралась их разоблачить. — Слушай, — наклонился Хьюго к Скорпиусу. — Если эти окна однажды сломаются, мы что увидим? Кирпичную стену? — Подземный коридор, — спокойно сказал Скорпиус. — Чудесно, — протянул Хьюго. — Значит, всю жизнь завтракаем под кирпичом. Вот оно — настоящее геройство. Элеонора усмехнулась, но спрятала это за кружкой. — Ты всё равно будешь ныть и есть пирог, — сказала она. — Верно, — согласился Хьюго с полным ртом. — А нытьё — это мой талант. Каждый герой должен быть хоть в чём-то лучшим. Элеонора бросила взгляд на край его мантии, где уже тёмнела капля супа. — Пятна в отчётах не учитываются, но начальники их видят, — нейтрально заметила и подтолкнула ему салфетку. — Спасибо, мам, — проворчал Хьюго, но промокнул пятно. — Брайан пишет, — напомнил Скорпиус, словно Элеоноры за столом и не было. — Про «зимнюю линьку» у драконов. Говорит, чешуя тускнеет и они хуже переносят охлаждающие чары. — Летом зимняя линька, интересно. — моментально подхватил Хьюго. — Я запишу. Он выудил блокнот и, склонив голову, начал старательно выводить: «после охлаждения — никакого перца». — После обеда — тренировка у Грюма, — сказал Скорпиус. — Нам в любом случае туда. — Нам, — повторила Элеонора спокойно, без ударения. Ни к кому не присоединяясь — просто констатировала факт. — Угу, — буркнул Хьюго. — Говорят, сегодня «тихо и в темноте». — И с «случайным шумом», — кинула Элеонора. Она встала, подхватила поднос. — До встречи. И ушла так же просто, как села: будто это был самый обычный, рабочий обед. Хьюго выждал три удара сердца. — Она меня раздражает, — честно признался он.

***

После обеда Министерство заметно пустело: лифты звякали ленивее, в атриуме фонтан шептал уже скорее себе, чем прохожим. Ученики «по программе» разошлись по домам. Семеро — Скорпиус, Хьюго, Элеонора Чамли, Нора Стивенс, Блейк Флетчер, Джастин Мур и Эйвери Ривз — спустились в подвал. Каменные стены держали прохладу и тишину, словно это не коридор, а кладовая, где сберегали звуки. На двери тренировочного зала висела медная табличка: «Т-3. Стучать бессмысленно». Внутри пахло мелом, мокрым камнем и чем-то аптечным — будто тишину перед уроком протёрли спиртом. Грюм стоял у чертёжной доски, как у личного щита. Магический глаз крутился отдельно от головы, деревянная нога отмеряла терпение, каждый шаг — как удар палкой по полу. — Вчера я сказал: кто струсит — не приходите, — хрипло начал он. — Раз пришли все семеро, значит, трусов нет. Посмотрим, надолго ли. Он повернул голову чуть вбок: — Чамли. Вас не было в первый раз. Сегодня слушаете вдвое. Элеонора коротко кивнула. — Команды, — сказал Грюм. — Не дружбы — команды. В каждой: «ведущий», «ухо» и «подхват». Решайте. Быстро. Решили без споров. В тройке Скорпиуса «ведущим» стал он сам, Хьюго — «ухо» (он действительно чутко улавливал чужую магию), а «подхватом» пошла Элеонора, молча поправив край мантии. Нора с Блейком составили пару, Джастин примкнул к Эйвери. Грюм взмахнул палочкой — и дальний коридор утонул в вязком полусумраке. С потолка защёлкали редкие капли, где-то в стене шуршала бумага, а далеко-далеко, издевательски звонко, трелькнул маггловский телефон. — Сухой коридор, — бросил Грюм. — Дойти до конца, не задев канта. Разговаривать нельзя. Язык — касания. Одно — «стоп», два — «ниже», три — «выше», четыре — «опасность слева», пять — «справа». Всё, что услышите, — не ваше. Не ведитесь. Пошли. Первыми шагнули Нора и Блейк. На втором повороте «газетный шорох» оказался слишком громким — Блейк дёрнул плечом, и мелкий кант на полу пискнул, как мышь. Их вернули к началу, смущённых и запыхавшихся. Очередь Скорпиуса. Он выдохнул, опустил плечи — так учил когда-то отец: «кисть — поверни, полой не мети». Хьюго положил палец на локоть: «стоп». Впереди блеснула тонкая, как лезвие, линия мела. Элеонора двумя касаниями показала: «ниже», а потом ногтем указала на носок — там пол предательски пружинил. Скорпиус сначала сделал шаг по-своему — а уж потом «исправился», будто сам догадался. Мантия прошла в миллиметре от белой линии и не шелохнула её. Дальше шли плотнее. В стене кто-то заплакал младенцем. Хьюго едва не прыснул — но сдержался. Элеонора один раз тихо «подхватила» его плащ пальцами, не дав задеть каменный выступ. На четвёртом повороте коридор шепнул имя — ласково, так, как его не называл никто. У Скорпиуса заледенели пальцы. Хьюго ткнул «стоп», Элеонора — «ниже». Он снова почти ослушался, но вовремя смягчил шаг. Мел промолчал. — Хватит, — сказал Грюм, когда обе тройки вернулись. — Терпение — часть тишины. Ещё раз. Теперь добавлю голоса, от которых вы обычно теряете голову. И правда — вторую попытку они прошли под свист, уговоры и даже звонкий смех, очень похожий на чей-то знакомый. Шли лучше. Потом Грюм поставил на стол миску с водой и стеклянную чашу. — Обезображивание. Дамблдор умел прятаться. А у вас шаги громче мыслей. Смотрите. — Он шепнул заклятие: на плечо Блейка скатилась капля и упала на пол звонче колокольчика. — Вода сдаёт хамелеонов. Снег сдаёт ещё лучше. Элеонора подалась вперёд, сохраняя правильную дистанцию. — По виску холодком идёт, — заметила она. — На морозе «рябь» сильнее. — Верно, — кивнул Грюм. — Запомнили. На каменной плите тем временем вспухла вязь — три короткие черты, угол, кольцо. Воздух сделался суше. — Рунные замки, — сказал Грюм. — На севере их ставят хоть на курятник. Ломать шумно. Проход ищите головой. Скорпиус уступил «ведение» Элеоноре. Она ладонью, не касаясь, «нащупала» холодный поток. Хьюго вставил кончик палочки меж двух нитей. Воздух вздохнул — и проход распахнулся, как дверь смазанного шкафа. — Уже прогресс, — буркнул Грюм. — Никого не угробили. Он глянул на песочные часы. Песок медленно сыпался, как вечер в Министерстве. — Домашка: три строки — когда нужно прекращать преследование и звать подмогу. Абзац — что сегодня не сделали и почему. Он выдал каждому тонкую карточку — допуск в зал на вечерние часы — и задержал взгляд на Элеоноре: — Чамли. В первый раз опоздали — в этот раз — не спорили. Это прогресс. С завтрашнего дня — спорьте по делу. — Поняла, — сказала она. И больше ничего. Семеро поднялись наверх уже в полумраке. Фонтан в атриуме шептал в пустоту, шаги гулко отдавались в коридорах. Академия словно показывала второй характер — вечерний, серьёзный, без слов. — Терпеть не могу тишину, — честно сказал Хьюго. — Она слишком громкая. — К этому можно привыкнуть, — отозвался Скорпиус. — Быстрее, чем думаешь.

***

Утро пахло нормальным домом: тёплым хлебом, свежим пергаментом и тем тревожным чайком, который всегда варят накануне контрольной. Скорпиус завтракал быстро и молча; Хьюго делал вид, что не нервничает, но дважды промахнулся мимо чашки с сахаром. К восьми они уже заходили в Академию — точно, как стрелки встают на деление. На стенде висело расписание: 08:00 — Защита от тёмных искусств (практика) 09:40 — перерыв 09:50 — Магическое право: процессуальный кодекс 11:20 — перерыв 11:30 — Основы строя и полномочия 13:00 — обед 14:00 — продолжение курса (кейсы) 15:00 — Отряд Грюма Зал был голый, словно из него вычистили всё лишнее: только маты на полу, манекены-мишени да тонкие светящиеся нити, натянутые на уровне колен, локтей и плеч. — Мастер Роуэлл, — представился худой волшебник с бледным шрамом на шее. Голос у него был короткий, без украшений, как у человека, который всю жизнь разговаривал командами. — Схема «щит–ступенька–перехват». Без фокусов. Протего, шаг, Экспелеармус. И никаких закорючек в воздухе. Росчерк — это время, а время убивает. Они работали парами. Скорпиус двигался точно: щит поднимался не стеной, а плоской волной, которая сразу оставляла место для следующего шага; перехват — короткий, в кисть, не в локоть. Всё без пафоса, будто он писал буквы в тетради. Хьюго же за первые десять минут дважды задел «нить локтя» и получил от манекена щелчок по пальцам. Первый раз выругался, второй — просто зашипел, потом наконец-то поймал ритм. Элеонора, напротив, шла как метроном: не быстро, но неизменно. В связке с Норой она сняла два удара подряд — так легко, будто поправила у противника галстук. — Локоть у тебя слишком высоко, — заметила она, проходя мимо Хьюго. — Держи ниже — и не заденешь нить. — Спасибо, профессор, — буркнул Хьюго, — у меня и так полно достоинств на уровне локтя. Нора тихо улыбнулась, словно светлячок мигнул — и пропал. Скорпиус уловил, что у Элеоноры щит всегда одинаковый: не «красивый», а точный. Такое он уважал, но оставил при себе. К концу занятия Роуэлл загнал всех повторять связку без слов. Десять раз подряд. Воздух в зале стал густым и сухим, палочки будто стали тяжелее. Вышли из зала довольные: никто не упал, никто не взорвался, и даже Хьюго больше не задел ни одной нити.

***

Магическое право: процессуальный кодекс Мадам Перкинс ждала их уже у доски. Высокая, с гладко собранными в пучок серебристыми волосами и цепким взглядом, она производила впечатление человека, который ещё до завтрака способен развернуть заседание суда — и выиграть его. На доске ровно и свежо сияли три слова: Ордер. Омут. Цепочка. Сегодня без длинных лекций про «что это» и «зачем»: только — как жить с этим. — Статьи М-12 (обыск) и М-19 (Омут) любят путать, — сказала Перкинс. Голос её был твёрдым и сухим, как стук костяшек по дереву. — Суд — не любит. Ордер М-19 выдаётся только при наличии внятного основания. Не «потому что я хочу узнать правду», а потому что существуют формальные критерии. Она щёлкнула палочкой. На стене вспыхнула таблица: «кто подписывает, кому подотчётно, когда недопустимо». — Запоминайте, — продолжала Перкинс, — «пятнадцать до — пять после», перчатки, печать, журнал касаний. Любое сомнение в цепочке — и вся ваша прекрасная история в Омутах идёт в корзину. Скорпиус записывал коротко, в столбик, будто составлял список заклинаний. Хьюго, напротив, выводил широкими мазками, оставляя поля для «а вдруг». В его тетради это походило на дневник с комментариями: «можно ли подсмотреть?» или «кто хранит журнал?» Элеонора почти не писала — лишь ставила крохотные галочки там, где знание совпадало с её памятью. Казалось, она отмечает контрольные точки на карте, которой владеет лучше всех. Перкинс давала им примеры — словно подбрасывала угольки в костёр: — Коллекционер драконьих яиц, — щёлкнула. — Следствие требует вскрыть память, потому что одно яйцо числится похищенным. Допустимо? — Нет, — отозвалась Элеонора. — Пока нет доказательств владения именно тем яйцом. — Мошенник с фальш-амортенциями, — щёлк. — Только через ордер М-12, — хором несколько голосов. — Аврор, который решил, что он судья. — И тут Перкинс чуть приподняла бровь. Аудитория загудела. Несколько курсантов засмеялись, но тихо: видно было, что пример — не гипотетический. К концу пары в тетрадях было столько стрелок, что они начали походить на схемы метро: линии расходились, сходились, образовывали развязки, и в центре всегда сиял круглый «Омут». — Вопросы? — спросила Перкинс, опуская палочку. Поднялся Хьюго. — Если Омут «чист», но фон проваливается на миг, — уточнил он, — это — дефект извлечения? — Смотрите на свет, — ответила Перкинс. Без улыбки, но так, словно между строк прозвучало: «умный вопрос». — Его «подрисовать» тяжелее. И никогда не забывайте: Омут — ориентир, не приговор. Она посмотрела на них всех так, что стало ясно: ошибки в зале простительны. Ошибки в суде — никогда.

***

Следующий лектор оказался сухопарым волшебником с круглой, начищенной до блеска пряжкой на поясе, которая сверкала при каждом его шаге. Казалось, он сам был воплощением дисциплины: костлявые руки держали свиток так, словно это был жезл власти, а голос звучал ровно и монотонно, будто он переставлял мебель по комнатам — тщательно, без лишних эмоций. — Визенгамот, — начал он, чеканя каждое слово, — суд, а не парламент. Министр магии — исполнительная власть, а не глава всего. Конфедерация Магов — это не волшебная ООН, а клуб, где каждый делает вид, что слушает другого. Аврорат — не армия, а правоохранительный орган. При каждом его «не то» половина аудитории подавляла зевок. Он щёлкнул пальцами, и на стене сама собой развернулась диаграмма: длинная «лестница полномочий», на которой от дежурного по коридору тянулась тонкая линия до самого верха — к Главе Аврората. — Запомните, — сухо произнёс он, постукивая указкой, — где вы находитесь, чтобы не прыгать наверх жезлом «ради пользы». Тишина повисла такая, что слышно было, как перо Скорпиуса царапает бумагу. Хьюго наклонился к нему и прошептал: — Если он скажет «подотчётность» ещё раз, я подотчётно усну лицом в тетрадь. Хоть какая-то польза от лекции. Главное — не храпнуть. Скорпиус едва не прыснул, но взял себя в руки. — Стань подотчётным книге, — ответил он и внезапно уловил в собственном тоне нотки матери. — Хотя бы сегодня. Хьюго состроил гримасу так искренне мученика, что с задней парты раздался приглушённый смешок. Лектор тут же метнул взгляд — острый, как гвоздь. Элеонора, сидевшая прямо, будто проглотила линейку, не оборачивалась. Но по лёгкому движению плеча Скорпиус понял: она слышала каждое слово их перепалки. И, возможно, уже мысленно ставила галочку в своём безжалостном внутреннем журнале. Когда диаграмма на стене дошла до самой верхушки, лектор щёлкнул пальцами — изображение сжалось в свиток и исчезло. — Теории достаточно, — произнёс он ровным голосом, будто ставил точку в бухгалтерском отчёте. — Перейдём к практике. Сегодня вы попробуете смоделировать условное заседание. По аудитории прошёл ропот. Хьюго шевельнулся на скамье, и Скорпиус сразу знал — сейчас он что-то выкинет. — Вы, — лектор ткнул длинной костлявой указкой в первого попавшегося, — исполняете роль председателя Визенгамота. Вы — защитник. Вы — прокурор. Остальные — свидетели и заседатели. Он раздал свитки с ролями, словно раздавал квитанции в банке. — Дело простое: в лавке у Олливандера пропало десяток палочек. Ваше задание — провести слушание, не нарушая процедуры. Запомните: каждое слово должно соответствовать уставу. — А если я не знаю устав? — спросил кто-то с задних рядов. — Станете обвиняемым, — сухо ответил лектор, даже не моргнув. Хьюго вытащил свой свиток, прищурился и тут же показал Скорпиусу: — «Подозреваемый номер три». Прекрасно. Я собираюсь всё отрицать. Даже если меня спросят, ел ли я завтрак. Скорпиус закатил глаза. — Может, хотя бы притворишься, что понимаешь, где находишься? — Притворяться — моя сильная сторона, — шепнул Хьюго и важно расправил плечи, словно собирался сейчас сыграть в спектакле главную роль. Элеонора получила роль обвинителя. Она сжала свиток так, будто уже собиралась прижать к стенке каждого в этой комнате. — Отлично, — сухо сказал лектор, оглядывая их. — Начинайте. Скорпиус поймал себя на мысли, что впервые за день ему стало по-настоящему интересно: наблюдать, как его однокурсники будут путаться в сухих правилах, было сродни игре в шахматы, где фигуры сами себя съедали. Аудитория вмиг превратилась в зал суда: на стенах вспыхнули заклинаниями иллюзорные колонны, стулья вытянулись в строгие ряды. У преподавателя на поясе звякнула пряжка — и всё будто стало официальнее. — Заседание объявляю открытым, — сказал назначенный председатель, высокий паренёк, нервно перелистывая свиток. — Подсудимый, назовите своё имя. Хьюго поднялся, расправил мантию, и, встав посреди «зала», отчеканил: — Хьюго Артур, сын простого пекаря, — и многозначительно хлопнул себя по животу. — Всё ещё жду доказательств, что палочки не сами сбежали в поисках лучшей жизни. По залу прокатился смешок, но Элеонора тут же шагнула вперёд, держа свой свиток, как оружие. — Утверждаете, что десяток палочек «сами сбежали»? — её голос прозвучал холодно, словно она и правда собиралась отправить Хьюго в Азкабан. — Какую именно дверь они, по-вашему, использовали? — Заднюю, разумеется, — невозмутимо ответил Хьюго. — Там, где всегда пахнет булочками. Скорпиус уткнулся в свиток, чтобы скрыть улыбку. — В протокол, — отозвался председатель, явно растерянный, — «подозреваемый номер три утверждает, что палочки… любят булочки». — Это не смешно, — резко бросила Элеонора. — Преступление остаётся преступлением. Если мы позволим "подозреваемым" превращать заседание в балаган, завтра из Азкабана сами сбегут дементоры — якобы за пирожками. — Ну, по крайней мере, они станут дружелюбнее, — пробормотал Хьюго, и снова кто-то прыснул со скамей. Тогда вмешался Скорпиус: он поднялся, заговорил ровно, почти как его отец, когда подытоживал заседание Министерства. — По-моему, мы должны держать линию рассуждений в рамках фактов. Исчезли палочки, есть очевидец, есть подозреваемые. Если мы будем позволять «сбежавшим булочкам» размывать картину, мы сами окажемся виновными в нарушении процедуры. Скорпиус сказал это так сухо и серьёзно, что на миг даже Элеонора кивнула, а Хьюго надулся, будто ему испортили лучший номер. Лектор, наблюдавший за всей сценой с видом равнодушного мебельщика, щёлкнул пальцами — иллюзии рассеялись, зал вновь стал обычной аудиторией. — Итог, — произнёс он. — Половина слушания превратилась в комедию, другая половина — в лекцию. Нормально. В реальности у вас будет именно так: подозреваемые, которые несут чепуху, и коллеги, которые думают, что они преподаватели. Учитесь лавировать. Он собрал свитки. — А теперь запишите: «суд — это умение терпеть глупость и при этом сохранять процедуру». Хьюго шепнул Скорпиусу на ухо: — Я официально требую компенсацию булочками. Скорпиус только хмыкнул, но подумал, что такой суд действительно стоит выдержать.

***

После обеда аудитория словно снова ожила: стены вытянулись в строгие панели, доска мигнула — и на ней одна за другой вспыхивали слова, будто сами вылетали из чернильницы. «Взлом порт-узла». «Гоблинская касса». «Ложный Патронус». — По группам, — бросил куратор, хлопнув ладонью по кафедре. — Пять минут. Ордер, порядок, граница полномочий. Поехали. Скамьи загудели. Скорпиус наклонился вперёд, пальцы сжали перо так же строго, как он сам: — Взлом порт-узла. Ордер М-7. Преследование разрешено до пересечения третьего круга защиты. Если координат нет — стоим и зовём тех, у кого они есть. — А если узел — под покровом? — буркнул Хьюго, облокотившись на стол так, будто собирался провалиться в дремоту. — Тогда ты уже не преследователь, а нарушитель, — отчеканил Скорпиус, не моргнув. Куратор не вмешивался, только его зачарованное перо само писало галочку рядом с фамилией Малфоя. Следующая карточка зажглась ярче. «Гоблинская касса». — Подотчётность... — вздохнул Хьюго, закатывая глаза. — Можешь стать подотчётным пустому кошельку, — сухо заметила Элеонора, почти не глядя на него. Она записывала так быстро, что чернила едва поспевали. — Дело гоблинов — всегда совместное. Ни один ордер не действует без их печати. Хьюго на это тихо ругнулся себе под нос. С Соседней парты кто-то рассмеялся. Третья карточка мигнула. «Ложный Патронус». — Это — умысел, — сказала Элеонора, уже не поднимая глаз. — Ордер М-19 только с обоснованием. Любое иное — приравнивается к вмешательству в память. — А если это ребёнок, который решил «поиграть в героя»? — спросил Хьюго. — Тогда ордером будет горшок и ремень, — буркнул куратор, и аудитория захохотала. Перо снова черкнуло галочку. Полтора часа пролетели как пять минут: карточки вспыхивали и таяли, а в тетрадях появлялись стрелки, пометки и каракули. У Хьюго вся страница выглядела как карта квеста, у Скорпиуса — строгий список, у Элеоноры — ровные линии, будто она знала ответы заранее. И ровно в три — будто кто-то выдёрнул из воздуха нить — доска вспыхнула и побледнела. Слова проступили резко: «Отряд Грюма». Скамьи заскрипели в унисон. Семеро новобранцев поднялись почти одновременно. В воздухе будто запахло озоном, хотя никто не колдовал.

***

К трём часам дня камень в подвале остыл так, будто его вынесли прямо из сугроба. В воздухе было тихо и пусто, и именно в этой тишине дверь тренировочного зала «Т-3» приоткрылась сама собой. На пороге свежим мелом прочертили линию — не ровную, а ломаную, с зубцами, будто кто-то торопился или нарочно оставил ловушки. Сегодня коридор был уже, чем вчера, а по краям висели крошечные стеклянные подвески, прозрачные, как семечки: дотронься — и тонко звякнут. На потолке свисали редкие верёвочки с латунными крючками, внизу — неровные ступени, один из которых имел едва заметную выемку. Грюм обвёл семерых взглядом. Его живой глаз скользил по ним, как человек проверяет, все ли пальто висят на крючках, а магический вращался медленно, будто уже знал, кто оступится первым. — Вчера вы учились молчать, — сказал он так, словно речь шла не о вчерашнем дне, а о целой жизни. — Сегодня — учитесь не верить. Коридор даст вам то, что вы привыкли слушать. Не отвечайте. «Ухо» держит темп, «подхват» страхует полы мантии, «ведущий» не геройствует. Кто повернёт голову на голос — идёт сначала. Первые пошли Нора и Блейк. Стеклянные подвески дрогнули от их шага, но — без звона. Где-то вдалеке хлопнула дверь, чья-то «тетрадная» ругань скатилась по стенам — не их. Они вернулись. У Норы на щеке светился меловой след: чиркнула краем линии. Она сама призналась, усмехнулась: — Ещё раз. Теперь очередь Скорпиуса. Его тройка: он — «ведущий», Хьюго — «ухо», Элеонора — «подхват». Скорпиус опустил плечи, сделал первый мягкий шаг — без шороха. Хьюго коснулся его локтя один раз — «стоп»: прямо в воздухе, на линии, висел невидимый крючок; если не знать — зацепишься воротом. Элеонора, даже не прикасаясь, показала ногтем: левее. Они прошли первый излом мела. И тогда коридор включил голоса. — Скорпиус, — раздалось спокойно, тёпло, как в конце длинного дня, когда чай уже налит. — Не спеши. Подними голову. Это был голос Лили. Не подражание — настоящий тембр. Скорпиус не поднял голову. Хьюго дважды коснулся локтя — «ниже». Элеонора едва-едва подтянула полой мантии его тень, чтобы она не задела зубец линии. Следом загремел знакомый, утренний лай — Рекс. Так он делал, когда почтовая сова путала окна. Шаги Скорпиуса дрогнули — тело откликнулось само. Но Хьюго постучал пять раз — «опасность справа», хотя лай шёл слева: коридор любил менять стороны. А потом прозвучало то, что ломает не слух, а мысль: — Малфой, — сказал голос Альбуса. — Поздно. Как всегда. Ни грома, ни угрозы. Просто ровно, уверенно. И у Скорпиуса внутри на миг стало пусто и холодно. Он впервые за всё упражнение повёл плечом, будто собираясь доказать не ему — себе. Хьюго ткнул один раз — «стоп». Элеонора дважды — «ниже». Но полшага уже ушло. Полы мантии задели зубец. Мел пискнул тонко, как мышь, которой наступили на хвост. Стеклянная подвеска звякнула, и коридор сбросил их назад к началу. Грюм не ругался. — Запомнили, что вас обмануло. Теперь — запомните, когда. — Когда пошёл доказывать, — сказал Скорпиус. — Понял. — Ещё, — кивнул Грюм. Второй заход начался иначе. Перед входом они коротко, без слов, условились: если услышат «тот» голос, ведущий отдаёт шаг «уху» на два темпа. Хьюго кивнул; Элеонора слегка подалась вперёд — готова подхватывать полы мантии, как портниха ткань. Лили позвала снова — тише. Рекс тявкнул — левее. Пахнуло лавандой — старая рамка с фото у Нарциссы. Но когда коридор дошёл до голоса Альбуса, Хьюго сам положил палец на локоть — «стоп», и трижды — «выше». Над ними качнулась верёвочка с латунным крючком. Скорпиус уступил шаг, как договаривались. Элеонора мягко подтянула край мантии за зубец. Мел молчал. Дальше коридор шепнул голосом Гермионы — тем самым, что говорил: «нарушили — будут последствия». Но это уже было легче. Скорпиус шёл, считая шаги, Хьюго слушал, Элеонора держала полы мантии в порядке. Там, где пол начал пружинить, они уже знали: порожек-обманщик. Выход оказался ближе, чем казалось. На последнем зубце мел почти пискнул, но промолчал. Стеклянные подвески замерли. Они вышли, как из сна. Грюм кивнул. Не похвалой, а отметкой: «понял, исправил». — На ошибку ушло меньше круга, — сказал он. — Этого иногда хватает, чтобы остаться в живых. Остальные проходили по очереди. Нора с Блейком — со второго круга чисто; у Норы было лицо, которое всем уже заранее сказало «потом». Джастин с Эйвери сорвались на чей-то домашний смех, а потом прошли, стиснув зубы. — Довольно, — сказал Грюм. — Вещи, которые вы слышали, — ваши. Вещи, которые вы сделали, — мои. Он распахнул соседнюю дверь. Там вытянулась каменная площадка, под потолком вспыхнул белый «небесный» свет, из стены выдвинулись кованые фонари, а на полу сами собой выцарапались дуэльные круги. — Проверим, чем вы бьёте, когда молчите, — сказал Грюм. — По местам. Соседняя аудитория распахнулась так, будто у неё были лёгкие: стены ушли в сторону, потолок потемнел и поднялся, словно облака разошлись, а под ногами проступила булыжная мостовая с узкой полосой выжженной травы. На «горизонте» маячил лес, и в воздухе пахнуло хвойным дымком, мокрым камнем и чем-то ещё… живым. На миг все забыли, что они под Лондоном — казалось, будто вышли на настоящую тренировочную площадку где-то в горах. — Здесь всё настоящее ровно настолько, насколько вам это нужно, — хрипло сказал Грюм. Он взмахнул палочкой — и вокруг поля поднялась прозрачная стена-щит. Свет в ней колебался, как в воде. — Для зрителей — безопасный периметр. Для вас — никаких случайных героических попаданий. Два круга вспыхнули на камне — дуэльные площадки. — Пары, — отрезал Грюм. — Малфой — Чамли. Уизли — Мур. Остальные — смотрят и учатся глазами. Его магический глаз крутанулся и на миг задержался на Скорпиусе. — Я слышал про ваши хогвартские забавы и авроров, которые потом жаловались на самоуверенность. Впечатлили рассказы. Но меня интересует то, что я вижу сам. — Условия? — сухо уточнил Скорпиус. — Только палочка и то, чему вас учат здесь. Никаких амулетов, кулонов и прочих костылей. Убийственные — под запретом. Всё остальное — по уму. Скорпиус молча снял мантию. Хьюго подскочил, чтобы забрать её — и едва не выронил: из карманов посыпались медные пластинки с рунами, узелковые шнуры, два футляра и… вторая палочка. — У него там мастерская, — пробормотал Джастин, щурясь. — У него там жизнь, — буркнул Хьюго, осторожно прижимая всё это к груди. Элеонора сложила свою мантию ровным квадратом, вынула из кармана два амулета и оставила рядом. Волосы собрала в высокий хвост — и шагнула в круг. Скорпиус вошёл в свой. Ветер в комнате шевельнул его рукава: значит, иллюзия «поля» дышала по-настоящему. Он поднял палочку, кивнул — готов. — По сигналу, — сказал Грюм и щёлкнул пальцами. Щелчок был почти неслышимым. Но Элеонора сорвалась первой. Не рывок — низкий старт, почти вдоль земли. Воздух рядом с ней резанул, как струна. Скорпиус успел поднять щит, и тут же, бесшумно, кинул Экспелеармус. Луч пролетел мимо — будто ударил по туману. Элеонора исчезла. Не вспышкой — тенью. Воздух едва дрогнул, и её силуэт рассыпался на три: слева, справа и за спиной Скорпиуса. Тени были слишком хороши — одинаковые тени на земле, одинаковый наклон плеч. Скорпиус хмыкнул уголком рта, поднял щит куполом. В тот же миг все три «Элеоноры» обрушили на него град бессловесных заклятий. Щит дрогнул, треснул на макушке, но устоял. Он не стал отвечать в лоб. Вода закружилась вокруг него спиралью — Агуаменти. Короткий жест — и ветер взвился, закрутил струю, превращая её в вихрь. Две иллюзии распались, третья — переломилась, как картинка на воде. Вместо них поднялся туман, густой, молочный. Стук по щиту усилился. Тук-тук-тук — будто кто-то стучал серебряными напёрстками. И тогда Скорпиус почувствовал: в голову входит кто-то чужой. Легилименция. Мягкая, вежливая, будто дверь открыли вовнутрь. Он напрягся не мышцами, а мыслью. Сложил сознание, как ящик с отделениями, прикрыл полки. Снаружи — ровно. Внутри — тиски. Туман исчез одним её жестом. Элеонора стояла напротив, подбородок чуть приподнят, глаза блестят от фонарей. Он не стал ждать. Два шага — и локальный скачок: метка в круге вспыхнула, и Скорпиус оказался у неё за плечом. Бесшумный Остолбеней — прямо в спину. Она ускользнула, как масло по горячему камню. Заклятие ударило в булыжник и рассыпалось красными искрами. Её ответ пришёл сбоку — плоский толчок. Воздух под коленями пропал, подошвы не нашли дороги. Он приземлился правильно: носок, пятка, плечи низко. Но земля под ногами покрылась невидимым льдом — руна «Иса». Лёд не скользкий, а «неверный»: шагнуть можно, но уверенности — нет. — Вот так, — хрипло сказал Грюм, не вмешиваясь. Скорпиус срезал её линию контр-жестом, лёд ушёл. Пустил вдоль земли солнечный блик — слепящий, но короткий. Ещё шаг, и снова услышал её: камень у ботинка звякнул хрустально, щит дрогнул. Он перехватил инициативу. Снял купол, оставил щит вплотную к телу. И рванул вперёд — не скачком, а шагами теней. «Щит — ступенька — перехват». Лаконичная связка, без росчерков. Элеонора подняла палочку выше. Ветер усилился, траву пригнуло набок. Она готовила длинный удар. Скорпиус улыбнулся краем рта. Она тоже. — По местам, — крикнул Грюм остальным. — Учитесь. Пока эти двое бьются, смотрите на их ноги, а не на искры. Элеонора ударила палочкой в булыжник — коротко, точно, словно вгоняя клинок в ножны. Камень вздрогнул, вспучился, раскололся — и в тот же миг распался на десятки пылающих осколков. Огонь, сорвавшийся с каменной плоти, швырнул в Скорпиуса потоками, будто зимний ливень, только раскалённый. Купол поднялся сам — звонкий, прозрачный щит лёг ему на плечи, как вторая кожа. Первая струя пламени ударила и отозвалась в рёбрах чистым звоном, вторая пришлась глухим толчком, третья осыпала щит мелкой, злой, горячей дробью. И тут же — холод у виска, тонкий, как перо, проведённое по льду: чужая мысль. Не ломая — входя. Элеонора шла в голову мягко, но напором, будто знала точно, где у двери ручка. Скорпиус захлопнул «ящики» памяти: ровные крышки, пустые полки. Держать купол и сознание разом — всё равно что балансировать на льду с ножами в руках. Он сорвался скачком, метка вспыхнула едва заметно, купол ушёл вместе с ним, и огонь обрушился в пустоту. Вода послушалась сразу. Агуаменти вытянулось в тяжёлую, гибкую струю, обрело плоть и выросло в водяного дракона. Он рванулся вперёд, сметая огненную крупу, и врезался в щит Элеоноры. Вспышка пара заволокла круг, белая и плотная, как туман. Скорпиус вынырнул из неё у неё за спиной — короткий скачок, бессловесный остолбеней — но пусто: она ушла, будто нитка из-под иглы, — на толщину пальца и вовремя. Он поддел её невидимой ступенью, рывком потянул вниз; щит принял удар, и в тот же миг она уже трансгрессировала, не снимая защиты, на противоположный край. Воздух прорезали красные и белые молнии; щиты вспухали и гасли, как пузыри на воде. И снова — чужая прохлада, острее, настойчивее. Элеонора врезалась в его разум на полном ходу. Скорпиус даже усмехнулся про себя: ход правильный. Но если дверь толкают — её можно толкнуть навстречу. Он тонко повернул мысль — и шагнул прямо в её взгляд. Мир оборвался. …Сзади — белая пустота. Впереди — свинцовое море. На краю утёса — девочка с каштановыми волосами, сбитыми ветром в спутанные пряди. Стояла неподвижно, как взрослая. Скорпиус шагнул к ней, но она резко оглянулась, схватила его за руку — горячую, живую — и твёрдо сказала: — Не туда. Страница перевернулась. Теперь — его поле. Высокая трава, мокрая от крови. Элси протягивает ладони — пальцы красные. Аврора плачет так, что режет слух. Роза бледна, как соль. Гермиона рыдает всем лицом, без звука. Драко лежит неподвижный. Гарри и Рон — тоже. Хьюго — лицом в землю, мёртвенно тихий. А над ними стоят Альбус и Лили — и их смех чужой, зеркальный. Элси поднимает глаза, и её слова звучат так просто, что в горле становится пусто: — Это твоя вина. Скорпиус выкинул видение из головы хлёстким движением — будто срываешь горящий уголёк в снег. Воздух вернулся с ударом в грудь, круг — с сухим звоном света. — Вот значит как… — сказал он очень тихо. Теперь он двигался иначе. Скачки — короткие, ломаные, как линии старого чертежа; удары — без росчерков, точно в темп. Элеонора держалась упрямо, но уже впритык. Хьюго разинул рот за куполом, а Грюм повёл бровью, не пропуская ни одного движения. Элеонора расширила поле. Палочка — вниз, снова в булыжник; камень вспыхнул и расправил крылья: дракон из огня. Затем второй. Затем третий. Жар пополз к куполу, воздух стал сухим. Три зверя бросились смыкать круг. Скорпиус ответил водяными: тяжёлые, тёмные силуэты сцепились с пламенем, рёв и шипение слились в один звук. И снова — крючок в сознании. Он успел закрыться — почти. На миг нога не нашла метку. Этого хватило. Огненная пасть схватила его прямо в скачке трансгрессии, вытянула наружу. Плечо вспыхнуло жаром; камень ударил в спину; воздух вырвался кашлем. Рубашка горела наискось от воротника, осыпаясь чёрной крошкой. Драконы погасли сразу, как свечи на сквозняке. Элеонора уже была рядом — коленом в пыль, лицо серьёзное до невозможности. — Не шевелись, — приказала она твёрдо. Палочка — уверенная, без дрожи. — Агуаменти. Эпискей. Ленире. Тонкая струя воды зашипела, коснувшись ожога. Боль сначала ослабла, потом почти прошла. Он прижал плечо ладонью и заметил краем глаза, что Элеонора внезапно замерла. Рубашка сгорела до самого плеча. Кожа открылась вся: тесный узор — руны, стежки, кольца, словно карта моря. На предплечье — змея. — Это… — выдохнула она. Купол дрогнул и осел. К краю уже спешили Нора с баночкой густой мази, Блейк с повязкой; Джастин протягивал пузырёк; Эйвери подал воду. Хьюго вцепился в его здоровое плечо так крепко, будто держался за поручень в шторм. Грюм подошёл ближе. Его тень упала на Скорпиуса, и всё вокруг — шум, вспышки, движение — мгновенно остановилось, словно по приказу. — Довольно, — произнёс он негромко, и даже воздух словно присел от этого голоса. — Ошибку не носят, как орден. Её носят в голове — место и время. Он глянул на Скорпиуса живым глазом — прямо, остро, без жалости и без намёка на снисхождение. — Проиграл — не беда, — бросил он сухо. — Твой отец тоже проиграл свой первый бой Гарри Поттеру. Чуть руку себе не сломал: напыщенный, самоуверенный… — угол рта дёрнулся, будто в воспоминании было что-то почти смешное. — А теперь сидит в кресле главы Аврората. Упорство — ваш фамильный конёк, Малфоев. Но я всё же надеюсь, что ты больше в мать. Хотя… тоже та ещё девка. Нора уже накладывала повязку — от мази пахло травами и лекарствами. Элеонора отступила назад, стараясь отдышаться; в её взгляде появилась сосредоточенность и спокойствие. — Следующая пара, — отрезал Грюм. — Уизли — Мур. Остальные — наблюдают. Рты закрыты. Стеклянный купол поднялся вновь, прозрачный, но ощутимый, как вода, которая сжимает грудь. Хьюго бросил Скорпиусу быстрый взгляд — «живой?» — и шагнул в круг. Джастин Мур выпрямился напротив — плечи квадратные, палочка на уровне сердца. Выражение у него было такое, будто он читает сложную инструкцию и, в отличие от большинства людей, действительно её понимает. Щёлк — и тишина в куполе стала плотной, рабочей. Хьюго ушёл с первого же удара — быстро и низко, будто его пригнул сильный порыв ветра. Шуток не было. Джастин встретил его безупречным Протего — заклинания столкнулись, разлетевшись по щиту искрами. Сражение стало похоже на шахматную партию. Джастин действовал точно и сдержанно: шаг, поворот, короткий взмах, защита словно по учебнику. Хьюго, наоборот, двигался непредсказуемо — с прыжками, обманными манёврами, взметая пыль и заставляя щит дрогнуть. Дважды он так удачно подловил Джастина на невидимой ступеньке, что тот сам не удержался от улыбки и сразу сменил стойку. — Хорошо, — пробормотал Грюм, даже не отводя глаз. — Дышат. Джастин атаковал первым — быстро, слаженно, почти красиво. Ослепляющее заклинание ушло в потолок, свет отразился и ударил сверху; следом — короткий удар по щиту и заклинание в ногу. Хьюго резко отступил, повернув плечо, словно на шарнире, и ответил простым, прямым Экспелеармус — без звука, но мощно. Джастин успел поднять защиту: щит выдержал, палочка лишь едва дрогнула. — Ещё, — велел Грюм. Теперь Хьюго изменил тактику. Он перестал прыгать — движения стали короткими, сдержанными, почти бесшумными. Дважды он взмахнул палочкой, и воздух рядом с локтем Джастина будто стал тяжелее — всего на секунду, но этого хватило. Заклинание Джастина сбилось, пошло не туда, и Хьюго мгновенно воспользовался моментом. Его контратака попала точно в уязвимое место: щит треснул, как старая крышка. Палочка Джастина дрогнула в руке; он сам остановился, поднял ладонь: — Есть. Купол осел. — Решение верное, — заключил Грюм. — Силы не мерили. Мерили головы. Мур — сухо: — Техника чистая. Добавить грязи — в смысле жизни, а не правил. Уизли — чуть пристальнее: — Умение убирать себя со сцены, когда это выгодно, — редкий дар. Но не подменяй им закон. Щелчок — и на краю купола вспыхнули крупные буквы: «РАЗБОР — УТРОМ». — На сегодня всё. Завтра в восемь — защита, в девять пятьдесят — кодекс. В три — снова я. Домой идёте головами вперёд. Кто попытается думать по дороге — не забывайте дышать. Смеяться никто не стал, но воздух полегчал. Купол исчез, «лес» втянулся в стены, комната вернулась к обычному камню и запаху мела. Скорпиус поднялся сам — повязка держала крепко. Элеонора, проходя мимо, коротко кивнула ему, без торжества и без извинений. Он ответил тем же. — Жив, — констатировал Хьюго, нагнав его. — Это хорошо. Потому что если бы ты сейчас умер, мне бы пришлось объяснять, почему я выиграл у Мура, а радоваться некому. — Радуйся завтра, — хрипло сказал Скорпиус. — Сегодня записывай, где я ошибся. — Уже записал, — Хьюго стукнул пальцем по виску. — Прямо тут. Он покосился на Элеонору: — И ты тоже. — Угу, — спокойно подтвердила она. — Прямо тут. И, уже отходя, добавила: — В следующий раз без дракона «между». Мы оба это учли. Коридор встретил их прохладой и запахом камня. Лифт звякнул — тонко, будто чайная ложка ударила по фарфору. Академия отпускала их неохотно, но по-честному — с уроком, который ещё гудел в плечах и держал спину прямой. Холодный воздух тянул снизу; стены сочились влагой, а факелы потрескивали, кидая на пол неуверенные тени. Скорпиус и Хьюго шли молча — усталость осела в каждом шаге, делая мантию тяжелее, чем броню. — Ну тебе-то не привыкать, — буркнул Хьюго, стараясь не хромать. — В Хогвартсе ты каждый день тренировался… — И всё равно проиграл девчонке, — спокойно ответил Скорпиус. — Недооценил. Это тоже ошибка. Позади легли быстрые, лёгкие шаги. Оба обернулись. Элеонора догоняла их, приподняв подол мантии, чтобы не цеплять за швы каменных плит. — Прости, Скорпиус, — сказала она тихо, останавливаясь рядом. — Я не хотела тебя ранить. Он удивлённо вскинул бровь — не так из-за слов, как из-за интонации; в ней было меньше гордости и больше честности, чем он ожидал. — Не извиняйся, — сказал Скорпиус. — Это бой. В бою случается всё. Ты всё сделала правильно. Уголок её губ дрогнул. — И всё равно… я испугалась. По-настоящему. — Она замялась, потом решилась: — Можно вопрос? Они остановились втроём у ниши с обгоревшим факелом. — Эти руны на твоей руке. И метка, — Элеонора кивнула на повязку, под которой белела кожа. — Я не видела ничего подобного. Скорпиус едва заметно усмехнулся, но промолчал. Хьюго, наоборот, с готовностью закатал рукав. — Это не просто тату, — гордо сообщил он и показал льва — тёмного, с приоткрытой пастью. — Рычит, когда я глупости делаю. — Я поняла, что не просто, — сухо сказала Элеонора, рассматривая внимательно. — Но вводить на кожу такие вещи… опасно. Как у вас это вообще получилось? — Никак «вообще», — отрезал Хьюго, опуская рукав. — Долго и глупо. Ладно, не рычит из-за глупостей. Я пошутил. Это наша метка — клятва и связь. Рунные узоры — для защиты. Как ты заметила, на Скорпе не всё легло гладко. — Он кивнул на полоски шрамов. — За хорошую защиту иногда платят кожей. — Понятно, — отозвалась она после короткой паузы. — Вы просто безумцы. — Аккуратные, — поправил Хьюго. — По возможности. Они снова двинулись вперёд: коридор поворачивал к атриуму, где уже слышалось далёкое журчание фонтана и гул каминов. Пахло сажей и мелом. — Послушай, Элеон… — начал Скорпиус. — Зови просто Эли, — легко перебила она. — Мне так проще. — Эли, — согласился он. — Ты уверена, что хочешь быть с нами в одной команде? Она посмотрела на него прямо — спокойно, без привычной, вызывающей усмешки. — А почему нет? То, что вы безумцы, — я признала. Но меня это не пугает, — сказала она и опустила голос, будто сообщала секрет, — потому что я не меньше вашего… по-своему. У меня это, кажется, наследственное. Хьюго фыркнул, но улыбнулся краем рта. Скорпиус лишь кивнул: в этом кивке было и «принято», и «посмотрим». Они вышли в атриум: золотистый свет поднимался от фонтана, зелёные языки каминов облизывали решётки. Элеонора остановилась у ближайшего очага, оглянулась на них ещё раз — взгляд короткий, деловой, но тёплый. — До завтра, — сказала она. — И да… дракон «между» — был нечестный приём. Больше не повторю. Если вы не заставите. — Заставим, — пообещал Хьюго радостно. — Чтобы выучить контрприём. — Вот и договорились, — ответила она. Эли шагнула в пламя, бросила горсть пороха и зелёный огонь закрутил её силуэт, проглотил, оставив в воздухе лёгкий запах горящей смолы. Некоторое время они стояли молча, глядя в пустой очаг. — Возможно она нас и вытащит из неприятностей, — сказал Хьюго. — Или затащит глубже, — возразил Скорпиус. — В обоих случаях полезно. Хьюго криво усмехнулся: — Ты сейчас звучал как твоя мать. — Тогда помолчи и дойди до камина, — устало посоветовал Скорпиус. — Она бы именно так и сказала. Они обменялись коротким взглядом — таким, после которого слова уже не нужны, — и шагнули в следующее пламя, унося с собой гул дня, запах мази с ромашкой и новое имя, которое странным образом ложилось рядом с их собственными. Эли.