Точка невозврата

Прошли десятки километров, отмерянных безжалостными метрами-минутами Синклита. Сознание Карамельки медленно всплывало из пучин искусственного сна. Первым, что она почувствовала, была давящая, пульсирующая боль в висках. Она слабо застонала и повернула тяжелую голову. Рядом, на соседней койке, спал Коржик. Его лапка свесилась с края, а уши подрагивали. «Коржик...» — прошептала она, и ее собственный голос показался ей хриплым и чужим. Врач в стеклянной будке, заметив движение, тут же начал набирать сообщение Пинки. Карамелька, превозмогая слабость, попыталась крикнуть ему. Но её голос был полу тихий. «Коржик...проснись.» Коржик вздрогнул, его глаза мгновенно открылись, полные привычной уже тревоги. Увидев сестру с открытыми глазами, он вскочил, словно его ударило током, и в следующее мгновение уже был рядом, обнимая ее, прижимаясь к ней всем телом. «Карамелька! Ты...ты в порядке? Они тебе не навредили?» — его голос дрожал. Она слабо обняла его в ответ, закрывая глаза. «Я...я жива. Голова раскалывается... Коржик, что это было? Они...они обещали остановиться. Они дали слово.» «Они его нарушили, Карамелька, — прошептал Коржик, пряча лицо в ее плече. — Они всегда его нарушают. Это Синклит. Здесь нет слов, есть только протоколы.» «И что же нам теперь делать? — в ее голосе звучала безысходная усталость. — Они не оставят нас в покое. Никогда. Мы для них...букашки. Как и сказал тот...тот голос.» В этот момент дверь бесшумно открылась. В палату вошли Пинки, Лололошка и Малецкий. Они остановились у входа, не решаясь подойти ближе, ожидая вспышки страха или агрессии. Но ее не последовало. Карамелька и Коржик просто подняли на них глаза. В их взглядах не было злобы. Лишь глубокая, выжженная отчаянием усталость и вопрос, на который, казалось, не было ответа. Карамелька медленно перевела взгляд на Пинки. И на ее измученном лице, впервые за долгое время, дрогнули уголки губ, рождая слабую, хрупкую улыбку. «А ты...ты милый кексик, — тихо произнесла она. — Такой смешной и пушистый.» Пинки замер, его огромные глаза стали еще круглее. По его розовой «глазури» пробежала волна смущенного румянца. «О...спасибо, — запищал он. — Мне...мне очень приятно.» Малецкий сделал осторожный шаг вперед. «Карамелька. Коржик. Как вы себя чувствуете?» «Мы живы, — без интонации ответил Коржик. — Если это можно назвать жизнью. Вы пришли снова что-то от нас хотеть?» «Нет, — твердо сказал Лололошка. — Мы пришли...мы пришли извиниться.» Карамелька смотрела на них, и ее улыбка не гасла, но в ней была бесконечная грусть. «За что извиняться? Вы же не стреляли.» «Но мы не смогли вас защитить! — вырвалось у Олли, который только что вошел в палату, услышав от Пинки новости. — Мы стояли и смотрели! Я...я ваш врач, я должен был...» «Олли, ты делал все, что мог, — перебил его Малецкий. Его голос был низким и серьезным. — Вина лежит на мне. Я, как начальник ОИР, допустил эскалацию. Я недооценил жестокость протокола и переоценил свое влияние.» Он посмотрел прямо на котят. «Мне жаль. Простите нас. Простите меня.» Коржик молча смотрел на него несколько секунд, затем тяжело вздохнул. «Мы прощаем вас, Малецкий. Вы...вы хотя бы пытались. Вы встали между нами и этими...солдатами.» Все взгляды перешли на Карамельку. Она медленно кивнула, ее глаза блестели от непролитых слез. «Да. Мы прощаем. Потому что вы...вы единственные нормальные люди, кексы и динозавры в этом сумасшедшем поезде, которые...которые видят в нас не букашек. Которые видят в нас...нас.» Ее слова повисли в тишине, наполненные такой горькой благодарностью и таким всепронзающим пониманием собственной беззащитности, что у Лололошки навернулись слезы, а Олли сглотнул комок в горле. «Мы постараемся больше не подводить ваше доверие, — тихо пообещал Лололошка. — Мы найдем способ вам помочь. Настоящий способ.» «Спасибо, — прошептала Карамелька, снова закрывая глаза. — Просто...побудьте с нами немного. Чтобы мы не чувствовали себя такими одинокими.» И они остались. Молча. Без слов. Просто находясь рядом. И в этой тишине, впервые со времен ПВД, начинала затягиваться самая страшная из ран — рана одиночества в мире, где они были никому не нужны. Отлично, продолжаем! Вот развитие сцены с появлением Джованни. --- Тишину и хрупкое спокойствие в палате внезапно взорвало появление новой фигуры. Дверь распахнулась, и на пороге возник Джованни — высокий, с малиновой кожей и невероятно длинными конечностями. «Чувак, Малецкий, я тебя полцикла ищу! — начал он, но тут же замолк, уставившись на котят. Его глаза-бусинки расширились от удивления. — Ого! А это кто у нас такие пушистые?» Карамелька и Коржик, только что начавшие расслабляться, снова впали в ступор. Их глаза стали размером с блюдца, уставившись на странного гуманоида. Карамелька инстинктивно вжалась в Коржика, пытаясь спрятаться. «Что...что это за существо?» — прошептала она, дрожа. Джованни, заметив их испуг, тут же вошел в свою любимую роль. Его лицо исказилось гротескной гримасой, он издал гортанный рык и сделал резкий выпад вперед, раскинув длинные руки-грабли как рейк и начал рыча кричать им. «АААААООООО ЧУВАКИ, Я ХОЧУ ВАШИ ПОТНЫЕ ДУШИ ОООААА» Карамелька вскрикнула и полностью зарылась в бок Коржика. «Джованни, хватит!» — рявкнул Малецкий, ударив его локтем в ребро. — «Прекрати пугать детей!» Джованни тут же расслабился, с обидой потирая бок. «Да ладно тебе, чувак! Это же рофлс! Чисто для проверки рефлексов!» — затем он широко ухмыльнулся и произнес свою коронную фразу: «Чувак!» Лололошка, вздохнув, подошел к дрожащей Карамельке. «Не бойся, он не злой. Это Джованни. Он из Отдела Безопасности. Он просто...жёсткий приколист. И хороший парень.» Карамелька медленно вылезла из-за Коржика, с недоверием разглядывая малинового гуманоида. «Ты...ты не съешь нас?» — робко спросила она. Джованни рассмеялся, его смех был громким и заразительным. «Чувак! Да я веган! Ну, почти. Шучу! Вы же мои коллеги, типа того. Значит, свои в доску.» Коржик, все еще обнимая сестру, с любопытством посмотрел на Джованни. «А почему ты не в броне,как те...другие? И без пушки. Они все были как железные монстры.» «О, чувак, отличный вопрос! — Джованни с важным видом расправил плечи. — Потому что я не пушечное мясо. Я — мозг. Ну, почти. Я тренирую этих болванов, учу их, как не сгореть в временной аномалии и не словить пси-удар от какого-нибудь Тадмавриэля. А еще я пишу отчеты. Тонны отчетов. Сидишь, бывает, и пишешь: «Инцидент 74-Эпсилон, субъект сбежал в вагон-библиотеку, потому что агент Пит чихнул и забыл код». Скукотища, чувак!» Его манера говорить и простодушие начали растоплять лед страха. Карамелька даже улыбнулась. «Значит...ты не будешь в нас стрелять?» — переспросила она. «В вас? Да ни за что! — Джованни сделал круглые глаза. — Вы же теперь часть команды! Ну, почти. Как-то так.» Олли, наблюдавший за сценой, грустно улыбнулся. «Вот видите? В Синклите есть разные. Не только Асы Браун.» «Но как нам теперь жить? — снова спросил Коржик, и в его голосе снова прозвучала та самая безысходность. — После того, что случилось? Мы вам доверяем, но...мы знаем, что в любой момент может прийти кто-то другой с пистолетом.» Лололошка обменялся взглядом с Малецким. «Мы будем защищать вас. Мы найдем способ. Мы...» В этот момент Пинки, который тихо сидел на мониторах, вдруг встрепенулся. Его маленькое тельце задрожало. «Олли... Лололошка... — запищал он. — Я только что проверил показатели Компота, Нудика, родителей и остальных...» Все мгновенно повернулись к нему, затаив дыхание. «Что? Что с ними?» — быстро спросил Олли. «С Компотом и Нудиком без изменений. Но... — Пинки тыкал в экран дрожащей лапкой. — Энцефалографы родителей... Киса-мама и Кот-папа...их мозговая активность...она резко возросла! Они выходят из состояния искусственного сна!» Словно по единому сигналу, все, кроме Пинки, сорвались с мест и пулей вылетели из детской палаты. Их шаги гулко отдавались в металлическом коридоре, ведущем в стационар для взрослых. Пинки остался, его глазастое личико было серьезным. «Мониторь все показатели!— пискнул он дежурному врачу. — И срочно вызови подмогу, три врача в палату к взрослым! Немедленно!» Тем временем группа ворвалась в просторную, тускло освещенную палату, где рядами стояли койки с бесформенными фигурами под простынями. Карамелька и Коржик, забыв про слабость, подбежали к Олли, хватая его за халат. «Олли, что с ними? Они правда просыпаются?» — голос Коржика дрожал от надежды и страха. Олли, уже стоя у изголовья родителей, смотрел на данные с планшета, и его чешуйчатые пальцы тряслись. «Да...Это невозможно, но... их нейронная активность зашкаливает. Они выходят из комы. Они...они слышат вас!» Словно получив благословение, котята бросились к родителям. Карамелька припала к маме, а Коржик — к папе. «Мамочка, это я, Карамелька! Проснись, пожалуйста! Помнишь, как ты учила меня шить то самое солнечное платье?» — ее слова текли сквозь рыдания. «Папа! Папа, это Коржик! Мы с тобой воровали у мамы только что испеченные плюшки, помнишь? А она делала вид, что не замечает!» — он вцепился в одеяло, его маленькое тельце сотрясалось от эмоций. Малецкий, Лололошка и даже Джованни застыли, затаив дыхание. На глазах у Лололошки наворачивались слезы, а Малецкий сжимал кулаки, пытаясь сдержать нахлынувшие чувства. И чудо начало происходить. Рука Мамы Кисули дрогнула. Прозрачная повязка на ее мордочке сдвинулась, и из горла вырвался хриплый, затуманенный стон. Лапа Папы Коти слабо пошевелилась, будто пытаясь дотянуться до голоса сына. Джованни, обычно такой шутливый, смотрел на это с непривычно серьезным и мягким выражением на малиновом лице. В его глазах светилось неподдельное облегчение. В палату бесшумно вошли две медсестры-человека и врач, а следом, запыхавшись, вкатился Пинки. Они тут же окружили койки, но не мешали детям, понимая всю важность момента. «Мамочка, мы здесь! Мы с Коржиком! Мы все вместе!» — не умолкала Карамелька, гладя маму по щеке. «Папа, держись! Мы тебя ждем!» — вторил ей Коржик. Олли смотрел на данные, и его научный ум отказывался верить. «Их кора головного мозга...она активизируется с невероятной скоростью! Это...это противоречит всем нашим моделям ПВД!» — прошептал он Пинки. Тот лишь молча кивал, его огромные глаза наполнялись слезами чистой радости. И вот Мама Кисуля медленно, мучительно медленно, приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, несфокусированным, но он упал на склонившееся над ней рыдающее личико дочери. «Мама...»— выдохнула Карамелька и, не в силах больше стоять, легла на маму, обвивая ее шею лапками, прижимаясь всем телом, словно пытаясь вдохнуть в нее часть своей жизни, своей силы. Коржик схватил ее свободную лапку и сжал изо всех сил, его слезы капали на простыню. И это сработало. Губы Мамы Кисули дрогнули. Она с трудом выдохнула, прочищая пересохшее горло, и произнесла первое, хриплое, но безгранично родное слово: «Кара...мелька... Кор...жик...» Затем, собрав все силы, она прошептала: «Дети...мои...живы...» В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь счастливыми рыданиями котят и сдавленными всхлипами Лололошки. Олли и Пинки переглядывались в немом шоке, не веря своему профессиональному счастью. «Чуваки! Давайте, будите его! — не выдержал Джованни, подходя к койке Папы Коти. — Эй, папаша! Твои детки тут соскучились! Вставай, тебя ждут подвиги! Будь настоящим мужиком!» «Да, просыпайтесь, пожалуйста! — подхватил Лололошка. — Ваша семья вместе!» «Держитесь,— тихо, но твердо добавил Малецкий. — Вы нужны своим детям.» Мама Кисуля слабым движением головы обвела силуэты, склонившиеся над ее детьми. В ее затуманенном взгляде не было страха или злости. Голоса Лололошки и Малецкого были ей знакомы — это были те, кто пытался помочь. А странный малиновый великан...он звучал искренне. Ободренные, Карамелька и Коржик перебежали к отцу. «Папа, это мы! Посмотри на нас!» — умолял Коржик, тряся его за плечо. «Папочка, мы все здесь... Мама уже проснулась...» — вторила ему Карамелька, гладя его по лбу. Прошло еще несколько мучительных секунд. Веко Папы Коти задрожало. Он с силой сглотнул и медленно, тяжело приоткрыл глаза. Его взгляд, такой же мутный, как сначала у мамы, блуждал по потолку, а затем нашел лицо сына. «Кор...жик...» — его голос был низким и разбитым. Он попытался поднять лапу, и Коржик тут же вцепился в нее. «Папа! Да! Я здесь! И Карамелька здесь! И мама проснулась!» Взгляд Папы медленно переполз на дочь, и в его глазах, сквозь пелену боли и слабости, вспыхнула такая мощная, такая всепоглощающая радость и любовь, что все присутствующие почувствовали, как по их спинам пробегают мурашки. «Мои...котята...» — выдохнул он, и по его мордочке из уголка глаза скатилась тяжелая слеза. — «Все...целы...» Карамелька снова разрыдалась, но теперь это были слезы абсолютного, безграничного счастья. Она прижалась к отцу, а Коржик обнимал их обоих, не в силах вымолвить ни слова. В этой палате, в сердце бесчеловечного Синклита, среди блестящего металла и мигающих мониторов, зажглся самый главный в мире огонек — огонек семьи, воссоединившейся вопреки всему. И даже Джованни, отвернувшись, смахнул смущенную слезу, пробормотав под нос: «Чувак...вот это да...» Конечно, продолжаем эту трогательную сцену. --- Когда первые, самые сильные эмоции схлынули, и родители смогли немного стабилизировать дыхание, Олли осторожно приблизился к их койкам. Его движение было плавным, нерезким, чтобы не напугать их. «Киса-мама, Кот-папа... — заговорил он тихим, успокаивающим голосом. — Я Олли, старший исследователь. Как вы себя чувствуете? Где болит? Что чувствуете?» Родители, увидев перед собой говорящего ящера в белом халате, инстинктивно отпрянули. В их глазах мелькнул испуг, знакомый ужас перед неведомым. Но их взгляд тут же перешел на Карамельку и Коржика, которые спокойно и доверчиво стояли рядом с Олли, а Карамелька даже обняла его за лапу, словно защищая. Папа Котя тяжело выдохнул, и напряжение немного спало с его плеч. «Голова...кружится, — прохрипел он, с трудом подбирая слова. — Слабость...страшная. Все тело...как ватное.» «Горло...сухое, — добавила Мама Кисуля, ее голос был тихим, как шелест листвы. — И в глазах...все плывет. Но...дети...наши дети...» Она не могла договорить, снова глотая слезы облегчения. Сам факт того, что они могут говорить и видят детей живыми, был главным лекарством. Олли кивнул, быстро анализируя их состояние. «Это последствия длительной комы и ПВД. Вашему организму нужны силы.» Он повернулся к двум врачам и медсестре, которые стояли наготове. «Немедленно, пожалуйста, организуйте для них питание. Что-то легкое, но калорийное. Ивинговские питательные коктейли, если есть в наличии.» Медики кивнули и быстро вышли из палаты. Карамелька, не отпуская лапу Олли, посмотрела на него умоляюще. «Мы можем остаться? Мы будем тихими, мы просто...мы не хотим их снова терять из виду.» Олли с теплотой посмотрел на нее и Коржика, который уже вцепился в простыню на койке отца, словно боясь, что его унесут. «Конечно, оставайтесь. Ваше присутствие — лучшее лекарство.» Буквально через несколько минут, преодолев те самые десять метров коридора, медики вернулись, катя перед собой две небольшие тележки. На них стояли прозрачные колбы с густым, питательным коктейлем нежно-бежевого цвета и специальные поильники с носиком. Медсестра, женщина с мягкими, добрыми глазами, подошла сначала к Маме Кисуле, чтобы помочь ей пить. Но Карамелька, сделав маленький шаг вперед, робко спросила: «Можно...можно я помогу? Пожалуйста?» Медсестра посмотрела на хрупкую кошечку, на ее полные решимости и любви глаза, и ее лицо озарила небольшая, но искренняя улыбка. «Конечно, милая. Только будь осторожна. Держи колбу вот так, и подноси носик совсем близко к ротику. Пусть пьет маленькими глотками.» Карамелька, стараясь не дрогнуть, с величайшей осторожностью взяла колбу и поильник. Она присела на край маминой койки, и ее движения были полны такой нежности, что сердце сжималось от умиления. Мама Кисуля смотрела на дочь, и в ее ослабевших глазах светилась бесконечная гордость и любовь. В то же время врач помогал Папе Коте, а Коржик, не отрываясь, смотрел на этот процесс, готовый в любой момент подскочить и помочь. Воздух в палате наполнился не только звуками медицинских мониторов, но и тихими, счастливыми всхлипами, шепотом ободрения и простым, человеческим (и не очень) участием. В этот момент, среди всего ужаса и бюрократического ада Синклита, рождалось нечто настоящее и несокрушимое. В это время в полустеклянной комнате мониторинга Пинки и дежурный врач обсуждали данные. «Состояние тети Корицы и дяди Кекса стабилизируется, но медленно, — бормотал Пинки, просматривая графики. — Бублик показывает положительную динамику... А что с бабушкой и дедушкой?» Врач, мужчина с озабоченным лицом, нахмурился. «Показатели слабые. Очень. Их организмы старше, ПВД далась им тяжелее всех. Я опасаюсь, что их системы могут не выдержать стресса пробуждения...» И в этот момент раздался пронзительный, непрерывный писк. Два монитора, отвечающие за жизненные показатели бабушки и дедушки, залились алым светом. Кривые на экранах резко обрушились в ноль. «Клиническая смерть! — закричал врач, вскакивая с места. — На бабушку и дедушки!» Пинки издал испуганный писк. «Вызывай реанимацию! Всю команду!» — и он, не помня себя, пулей вылетел из будки и помчался в палату для взрослых. Там царила осторожная, но светлая атмосфера. Карамелька с концентрацией кормила маму с ложечки, а Коржик помогал отцу пить воду. Олли, наблюдая за этим, на мгновение позволил себе улыбнуться. Но его улыбка замерла, когда его острый слух уловил тот самый, леденящий душу писк из дальнего угла палаты. Олли резко обернулся. Его лицо вытянулось. «Нет...» В следующее мгновение дверь распахнулась, и в палату ворвалась бригада из шести реаниматологов с мобильными дефибрилляторами и аптечками. Они окружили койки пожилых котов. «Разряд! Отошли все!» «Адреналин! Быстрее!» «Нет реакции! Продолжаем!» Началась хаотичная, отчаянная борьба за жизнь. «Что происходит? Что с ними?» — испуганно спросила Мама Кисуля, пытаясь приподняться. Папа Кот, широко раскрыв глаза, смотрел в сторону суеты. «Это...это мои родители? Нет...нет, только не это...» Карамелька и Коржик, бросив еду, вцепились в родителей, их глаза полые от ужаса. «Бабушка...Дедушка...» — прошептала Карамелька, и ее голос сорвался. Врачи работали без устали, их лица покрылись потом. Олли и Пинки присоединились к ним, их действия были точными и быстрыми, но отчаяние нарастало с каждой неудачной попыткой. Они пытались снова и снова. Десять раз. Но чуда не произошло. Один из реаниматологов, молодой парень, отшатнулся от койки и тяжело опустился на пол, уронив голову на колени. «Всё... Приехали. Мы их просрали. Обоих.» В этот момент в палату вошел главный врач, Василий. Его строгое лицо было вопросительным. «Что здесь происходит? Объясните этот хаос!» Олли оторвался от монитора, его голос был пустым и механическим, маска ученого не могла скрыть дрожи в нем. «Мы только что потеряли двух пожилых пациентов. Кошку и кота. Клиническая смерть. Реанимационные мероприятия эффекта не дали.» Главный врач тяжело выдохнул, смотря на две накрытые простыней койки. «Сколько прошло времени? От начала падения показателей.» Пинки, всхлипывая, со слезами на глазах, посмотрел на данные. «Семь...семь минут...по ихнему времени...по нашему...семь метров» Внезапно Мама Кисуля, собрав все свои силы, крикнула, и в ее голосе была такая боль, что содрогнулись все: «Пожалуйста! Доктор! Позвольте мне...позвольте мне в последний раз...обнять их...попрощаться...» Главврач Василий посмотрел на нее — на исхудавшую, обессиленную кошку, с мольбой в глазах, на ее детей, прижимающихся к ней в ужасе. Его строгое лицо смягчилось. Он молча кивнул. Медсестры помогли Маме Кисуле подойти к койкам и приподняли простыню. Она упала на колени, обнимая бездыханные тела своих родителей, и ее тихий, разбитый голос заполнил палату: «Мама... Папочка... Простите меня... Простите, что не смогла вас защитить...что привела вас в это ужасное место... Вы всегда были нашей опорой...нашим самым теплым домом... Спите спокойно... Мы...мы всегда будем вас любить...» Она положила голову на грудь матери и затихла, ее плечи беззвучно тряслись от рыданий. В дверях, не решаясь войти, стояли Малецкий, Лололошка и Джованни, привлеченные шумом. Лололошка плакал, не стесняясь слез. «Бедные они...бедные... Прошли через столько, чтобы умереть вот так...» Джованни, обычно такой буйный, стоял, ссутулившись, его малиновое лицо было мрачным. «Чувак...— прошептал он. — Вот это жесть. Ни за что не пожелаешь... Отдавать дань таким воинам...они прожили долгую жизнь, чтобы защитить свою семью до конца. Царство им небесное, или что там у котиков...» Малецкий подошел ближе. Его детское лицо было строгим и печальным. Он смотрел на плачущую семью, затем на Олли и Пинки, стоявших в бессилии. «Мы сделали все,что могли, — тихо сказал он, больше для себя. — Иногда...иногда всего недостаточно. Покойтесь с миром.» В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями. Горе, тяжелое и несправедливое, накрыло всех, напоминая, что даже в момент величайшей радости Синклит всегда готов преподнести свой горький урок.

Конец 15 части