Учительница французского

Утром персикового цвета прямо посреди города около фонтана случайного путника ожидало сказочное: полтора десятка юных принцесс в пурпурных, золотистых, яшмовых и цвета шампанского платьях сидели на бортике и охлаждали уставшие ножки в воде. Повсюду рядом были разбросаны их туфельки, и негромкие нежные голоса звучали почти как тихая музыка. Где-то поодаль сторожили их покой юные джентльмены в белых рубашках и брюках глубокого синего цвета, почти все в галстуках, почти все сонные, но оживлённо беседующие. Такое бывает в конце мая иногда, под утро. 1. Я пробираюсь сквозь густые заросли абрикосовых деревьев в поисках одной из принцесс. Её зовут Оля, и я не вижу её уже с полчаса, не меньше. По инструкции, мне бы тут же поднять тревогу, собрать всех взрослых или почти взрослых и методично прочёсывать местность. Но я не хочу нарушать волшебства утра после выпускного бала, где мне была отведена не самая завидная роль штатной дежурной, и ещё — я знаю, где может оказаться пропажа. Оля в бледно-зелёном платье сидит на гранитном бортике и смотрит на зарождающийся день. Невысокий мост по левую руку нестерпимо сияет золотом — загадочное явление, он ведь просто из бетона и металла. Редкие облака подкрашены акварелью, а малахитовые туфельки рядом с Олей поблёскивают в такт плещущимся волнам. Одна туфелька опрокинулась набок, но девочка так увлечена зрелищем, что не слышит даже моих шагов. Я деликатно дотрагиваюсь до её плеча, и Оля вздрагивает; «вы меня напугали» — «извини, пожалуйста, я беспокоилась, куда ты запропастилась» — девочка глядит на меня добрыми сонными глазами и снова прикрывает веки. Я начинаю беспокоиться, и тут моё чуткое обоняние обнаруживает слабый аромат — судя по всему, чёрный ром, бакарди или что-то вроде этого; откуда его взяли, ведь все на глазах? Неважно; мне приходится взять девочку под мышки и под колени и уложить её на скамейку неподалёку — ещё свалится в воду; благо, она очень скромной комплекции. Я возвращаюсь за её туфельками и раздумываю, кто был тот принц на сером ишаке, кто напоил безотказную девочку; причёска и платье в полном порядке, беспокоиться вроде не о чем; я варварски предвкушаю, как лично заставлю искупаться в реке этого принца в полном облачении. Я сажусь рядом, бережно укладываю голову девочки себе на колени и массирую поочерёдно точки на висках Оли и на её ладонях между большими и указательными пальцами. Относительно скоро девочка совсем приходит в себя, смущённая, поднимается, подбирает туфельки, и мы идём к классу; «только никому не говорите, пожалуйста» — и я с улыбкой киваю, а потом между делом интересуюсь про бакарди — Оля поражена, но говорит, что пила только «пепси», и напиток ей показался каким-то странным. Я, усталая после дня дежурства и бессонной ночи, шампанского и пустых разговоров, немного завидую: мне приходится соблюдать дресс-код и ходить в красивых, но, разумеется, неудобных туфлях, а девочка лишена этих условностей. Дальше — дело техники; мы беседуем с доверенным лицом, Анной Ивановной, пышной и очень доброй, но при этом ужасно наблюдательной; за какие-то две минуты мы устанавливаем круг подозреваемых и сужаем его до Инессы; всё до неприличия просто: Серёжа Волков, её тайная страсть, сегодня всё больше смотрел на Олю в изысканном бледно-зелёном, нежном и волшебном, чем на Инессу в агрессивном рубиновом; и не только смотрел; оставалось только устранить соперницу, а лучше — выставить её в неприглядном виде; миссия провалилась, а Инесса на наши заключения лишь презрительно покривила губы: «а чего она лезет на рожон?» — моего педагогического таланта оказалось недостаточно, чтобы пояснить, кто именно лез на рожон. Анна Ивановна очень доброжелательно сообщает, что брат Инессы, скорее всего, не одобрит её поступок — её единственная болевая точка, потому что в глазах брата девочка стремится быть совершенной во всём, и спаивание противниц не входит в список положительных моментов. Инессин взор потухает, и мы понимаем, что конфликт в целом исчерпан. Какие страсти. Мне бы так, а то всё ужасно спокойно и стабильно. 2. Чуть раньше — конец апреля, но уже очень тепло, как в начале июня — я иду и любуюсь полуночными звёздами; натыкаюсь сходу на тихо дышащую скалу по имени Зомбий Петрович, он делает вид, что это не он, и ускользает на ночном трамвае, а я растерянно стою на рельсах и слушаю удаляющийся звон. Надо освежить голову, и я по привычке спускаюсь к реке; нахожу, где поглубже, вешаю одежду на перила и плаваю в тёмной холодной воде, а когда возвращаюсь, прямо на ступеньках сидит девушка в лёгком сиреневом платье, опустив ступни в воду, и любуется звёздами — из деликатности, пока я не оденусь — хорошо, что я в купальнике, а не как задумывала; «здравствуйте, Кристина Робертовна!» — «Оля? Ты не поздно гуляешь? Привет!» — я улыбаюсь, не сразу признала её, и потом мы сидим рядом, и девочка — почти выпускница, с неземным спокойствием — делится со мной, что по тёплому времени часто приходит сюда. Прохладные гранитные плиты, умиротворение, красивые резные перила. Ей хватает трёх часов сна, а остальное время нужно чем-то занимать, и она мне рассказывает, на что похожи созвездия, если перевернуть их вниз головой. И ещё — что у класса концентрически-расходящаяся структура с семью ярко выраженными девиациями. И о тантрических разновидностях любви на расстоянии. Я заслушалась и пожалела, что редко общалась с девочкой раньше. Она всегда с чуть сонными глазами — как мне казалось, это немудрено с таким графиком; оказывается — нет, просто разрез глаз такой, томный. Молодые учительницы вроде меня вообще частенько ощущают себя ученицей-двоечницей перед целым классом хитрых людей, которые что-то ужасно интересное знают, жаль, не по учебной программе; и где-то тут нужно находить точки соприкосновения, чтобы казаться мудрой и заслуживать доверия. Это стало получаться ближе к весне; до этого — вежливая заинтересованность, потом настоящая, и сполохи радости и восхищения, но не более; к марту дети стали по-настоящему считать меня своей. 3. Чего боишься, то и происходит. В начале марта, к праздникам, я подготовила для ребят замечательный урок: все цвета радуги, палитры умиротворённые и кричащие, распечатала репродукции красочных фотографий и картин: утренний кофе с нежными розами, голландские натюрморты, пастельные зарисовки и глубокие портреты, босоногие девушки в разноцветных платьях, бегущие по лугу, и парочка снимков с пирожными всевозможных оттенков. Голова кружилась от многообразия цветов. Переволновалась и стала видеть мир в градациях серого. Монохромное зрение у меня хорошее, много оттенков различаю. Но где те карминный, апельсиновый и индиго, которые я так люблю? Куда девались изумрудные и жемчужные оттенки? К школе я пришла подавленная. Очень печально видеть мир весной в туманном сером обличье. Но я же не обязана говорить об этом детям? К шестому уроку голова раскалывалась от боли — попытки вспомнить, на какой репродукции какие оттенки, и по-русски казались неподъёмными, а по-французски… Я сидела в преподавательской и тихонько лила слёзы; Анну Ивановну обычно слышно издалека, но у меня даже не хватило сил прекратить плакать, и хорошо, что уроки у меня уже кончились и можно было расслабиться: я уютно устроила голову на просторной груди добрейшей учительницы химии. Анна Ивановна гладила меня по голове, а я, всхлипывая, рассказывала ей о своей особенности. — Кристина, знаешь, что мне сказала сегодня Наташа Якунина? Я вопросительно смотрю на Анну Ивановну. Наташа — кажется, милая тихая девочка, старательная и одинокая. — Говорит, стану художником и уеду в Париж. В жизни, говорит, не думала, что на свете столько цветов и оттенков. А ребята из девятого класса спорили, я сегодня в карминовой кофточке или ализариновой. — А вы в тёмно-серой кофточке, залитой слезами. — Точно. Скоро пройдёт, не плачь. И точно, скоро прошло. Всего через неделю, когда я уже и не ждала. На восьмое марта мне подарили серые мимозы и серые анемоны. И ещё несколько серых розочек. Чуть-чуть серых хризантем, гербер и даже одну серую орхидею. Детям я очень нравилась, это было видно. А когда цветы основательно засохли, я увидела, какие они разноцветные и красивые. Даже мимозы разноцветные, чего я в жизни не видела. Я храню их до сих пор: расставила по высоким стаканам, устроила живой гербарий. И помню, какой цветок мне кто подарил. 4. — Если честно, я за вами следила,— сказала Оля.— Вы уже не первый раз приходите сюда купаться. Я и не думала, что вы такая закалённая. Девочка сидит, обняв коленки, и греет ступни ладонями. Вода на самом деле холодная, но мне иногда требуется такая встряска организма. Рядом лежит сумка с тетрадками, словно девочка и не заходила домой; об этом я спрошу попозже. По ночной реке проплывает кто-то светящийся на узкой длинной лодке. Тихие всплески вёсел. Мы слушаем их, пока они не затихают, и только потом продолжаем разговор. — Почему ты гуляешь среди ночи? Дома не сидится? — Папа с мамой ругаются. Очень лаконично и ёмко. Мои папа с мамой тоже всегда ругались, пока не решили это прекратить, но каким-то сомнительным способом. Теперь папа не знает, где мама, а мама не желает знать, где папа. Надеюсь, это сделало их чуточку более счастливыми. Я делюсь с Олей бутербродом и чаем в термосе. Такого единения с полуночными звёздами я давно не испытывала. Про каждое созвездие у девочки есть своя история. Мне кажется, делиться фантазиями — это большее доверие, чем обнажаться. А потом она меня спрашивает: — А вы же на память тогда нам рассказывали про цвета и оттенки? Мне сказали, что иногда вы не различаете цвета. Это так удивительно… Оля берёт меня за руку и ведёт к своему дому. Мы стоим недалеко от него в тени, свет окон куда-то мимо, и мы видим двоих очень и очень несчастных людей, запершихся в своих комнатах. Дом одноэтажный, приземистый, и я помню, что папу Оли тоже зовут Робертом. Как всё странно. Девочка попрощалась, вытерла босые ноги о половик около двери и вошла в дом. Я знала, что сейчас она закроется в своей комнате, будет есть чипсы и слушать музыку с закрытыми глазами. Совсем как я когда-то. 5. Ты дружишь с человеком много-много лет. Ну, как много. Ощутимый, весомый процент своих скромных лет. И внезапно понимаешь, что друг твой просто глуп. Суждения его поверхностны, опыт ничего не приносит, людям он доставляет только печальные моменты, но он твой друг, и ты защищаешь его даже тогда, когда он явственно неправ. И в какой-то момент понимаешь: а зачем? Что я получаю от этого человека? Я сидела дома, грызла шариковую ручку и предавалась неутешительным размышлениям. Я только что выпроводила подружку, с которой мы неразлучны ещё со школы. В задумчивости, ругать себя или её, я наконец откусила колпачок ручки и пошла варить кофе. Эту ситуацию нужно было запить чем-то. …Я сижу с ногами на кровати и слушаю, как Яна ругает своего мужчину. Всё так, как вечно бывает, даже тоскливо: он не всегда выносит мусор, не вешает одежду в шкаф и, самое страшное, оставил чашку с водой на журнальном столике. Я грустно слушаю Яну. Иногда я пытаюсь донести до неё мысль, что её мужчина немного устаёт на двух с половиной работах в тщетных попытках её порадовать. И что творческому человеку в целом простительно забыть чашку с водой на журнальном столике. Жаловаться и искать советов по поводу отношений, конечно, подруги приходят ко мне, известному специалисту, у которой с мужчинами как-то давно уже не заладилось — то я не нравлюсь тем, кто нравится мне, то, наоборот, астрологический прогноз мешает очередной встрече, причём это не я зачитываюсь прогнозами. Но я очень хорошо впитывающая жилетка; я слушаю внимательно и чинно, угощаю сладостями и в целом поддерживаю. Но не сейчас. Сейчас во мне что-то закипает и, булькая, проливается наружу. — Яна, ты остолоп. Вот приду и уведу его у тебя,— говорю я без тени иронии.— Ты зациклилась на себе, и тебе на самом деле всё равно, что с ним. Эгоистка ты чёртова. Яна, горячая кавказская барышня, вскакивает, опрокидывает две чашки разом и обещает, что ноги её тут больше не будет; хлопает дверью так, что остаток пирожного грустно падает на бок. Про вторую ногу, правда, она ничего не сказала. Так что, думаю, она ещё заглянет в гости. Но вот сейчас я пью кофе с ароматом турецкого мёда, и мне кажется, что я её больше не хочу видеть. Девяносто процентов наших с ней бесед — это её жалобы на жизнь, мужчин, продавщиц, неудобные туфли и начальника. Почему мне интереснее с моими детьми-девятиклашками, чем с ней? 6. Я воткнула наушники в уши, включила Эрика Клэптона и ушла гулять по сомнительной мартовской погоде. Жизнь по-прежнему была чёрно-белой, но в эти периоды у меня всегда обострялось обоняние, хотя я на него, в общем-то, и так не жаловалась. Едва спустившись на улицу, я замерла от запаха осени. В марте аромат октябрьского дыма был неожиданным — где-то горят костры, сжигают листья. Я прикрыла глаза, наслаждаясь ощущением, и медленно пошла дальше. В наушниках играла неторопливая японская эстрада с французским привкусом. Отчётливо запахло свежей сдобой, и я открыла глаза. Неудивительно, что ноги сами привели меня сюда: булочная со странным названием «Подземка». Царство хлебных ароматов, которые лучше обходить стороной, чтобы не спустить все деньги на багеты и венские штрудели, которые будут черстветь, потому что съесть всё равно не успеешь. Я купила сэндвич и слопала его прямо по дороге. Искусители чёртовы. Ведь совсем не хотела есть. Снова включив музыку, я обошла все окрестные книжные. Иногда получается ни о чём не думать. Просто идти, наслаждаться свежим воздухом и любимыми композициями. И людьми вокруг, конечно. Полюбовавшись на девушку, тайком укравшую одну яркую книжку с полки, я вышла на улицу. Армани. Этот аромат ни с чем не спутаешь, «Аква ди Джо» — «Вода радости». Сколько воспоминаний у меня с ним связано; не могу спокойно проходить мимо молодых людей, которые источают этот резковатый и одновременно притягательный аромат; что-то внизу живота нестерпимо сжимается; хорошо, что это всего лишь прохожие; хорошо, что с ними чаще всего элегантные спутницы. Девушка с молодым человеком, взявшись за руки, идут куда-то по своим делам, и у обоих объёмистые рюкзаки. Там наверняка фотоаппараты, блокноты, немного провизии и горстка ненужного в целом добра. Я неправильная девушка, у меня с собой обычно очень маленькая сумочка, да и то не всегда. Стайка мальчишек-школьников; от них такой сладкий аромат, словно у каждого за щеками по шоколадному батончику. Они шумные, как и все мальчишки. В возрасте до шестнадцати лет крайне важно кричать во всю глотку и хохотать так, чтобы стёкла дребезжали. Потом внезапно начинается взросление со всеми симптомами: влюблённость, мысли и планы. Капельки дождя дотрагиваются до лица, только это не дождь, а мягко сгущающийся туман. Я достаю из сумочки компактный фотоаппарат — наконец-то купила — и делаю несколько снимков, как огни пятнышками расплываются в мягком ночном воздухе. Электроскрипка. Любимая скрипачка, которая заставляет меня танцевать, где бы я ни находилась. Я снова прикрываю глаза и иду совсем не спеша. Почти ночь, людей на аллее совсем мало, и я засунула руки в карманы. И японский джазовый ансамбль. Тело жаждет действий, и мой шаг становится ритмичным. У меня в плеере сундучок со сказками. И когда я раскрываю глаза и вижу зелёные огни аптеки и красный — вместо серого — сигнал светофора, а у девушки рядом — оранжевую куртку — я смеюсь и плачу от счастья; и эта девушка почему-то понимает, что мои слёзы радостные, и улыбается мне. Я хочу подарить ей всю свою музыку за эту улыбку. 7. У меня есть две фотографии, где Шахимат совсем рядом. Одна — ничего особенного, три учителя, девочки в передничках и чистой форме, мальчишки кто в чём получился; на второй он меня ругает за что-то; снимок случайный, кто-то из родителей сделал, а потом я его утащила, чтобы никто не видел, как меня ругают. До сих пор в коллекции, и хорошо, что не порвала, как собиралась. На фотографиях, да и в январе, когда пришла работать в школу, Шахимат казался мне старше. Сейчас мы сидим вместе на небольшом плато на холмах, свесили ноги в пропасть, и он рассказывает мне про свою июньскую экспедицию — недельной давности. Это он так называет: экспедиция; на самом деле обычная поездка в Германию, обмен опытом; я смотрю на его профиль в вечернем свете и слегка недоумеваю — как будто он растёт обратно, в сторону молодости — скоро будет моего возраста. Влюблён он, что ли? И что мне тогда со всем этим делать?