Учительница французского

В час небывалого жаркого заката я сидела на полу и медленно думала. У ног, в приятной близости, стоял стакан с оранжадом. На город свалились такие горячие дни, что можно было покрыться потом, пока моргаешь, а любое движение рукой ощущалось, словно меня окунули в кисель. Клубничный и ещё очень тёплый. Одежда была в какой-то другой комнате, я не помнила, в какой. Вся, без остатка; на одежду не хотелось даже смотреть. Но сейчас мне предстояло её найти и надеть. У меня намечалось очередное собеседование в институте. Я пошла и встала под холодный душ — четвёртый раз за вечер, хотя и понимала, что эта ничтожная полумера всего на несколько минут, до того момента, пока я не начну вытираться полотенцем. 1. Я купила себе платье-невидимку. Оно было восхитительного почти шоколадного цвета, как в той рекламе (не помню, в какой), и цвет этот почти не отличался от цвета моего загара. По крайней мере, мне так казалось. В подъезде пахло как в парной в мужской бане, и не надо спрашивать, откуда я знаю, как там пахнет; но этот запах хоть и тяжеловатый, но приятный, что редкость для подъезда. Что, впрочем, не отменяет того, что я уже через несколько шагов покрылась испариной от духоты. Какое счастье, что я работаю дома без выраженного графика, а не в офисе с девяти до шести после потного автобуса. Вечер вобрал в себя всё тепло дня; тепло — это мягко сказано; мягко настолько, настолько мягким бывает асфальт, когда термометр, смущаясь, показывает плюс тридцать шесть. Когда пересекаешь границу между тротуаром и дорогой, асфальт выдыхает снизу вверх весь накопившийся жар; если бы было холодно, то ногам было бы приятно; сейчас же они тонут в асфальте, проваливаясь на пару сантиметров, и два-три не сбритых волоска шевелятся от этого горячего дыхания. Массивная дама, уборщица, очень широкими движениями вытирала шваброй ступени, потом схватила ведро и выплеснула воду на тротуар, прямо мне под ноги. — Чёрт, как это прекрасно,— сказала я вслух, отпрыгивая. Дама даже не повернула ко мне головы. Маленькое происшествие взбодрило меня. Дальше я шла не такая вялая. И всё равно чуть было не врезалась в мужчину, который шёл навстречу, словно не замечая меня. Я увернулась в последний момент. Пик моей уверенности в том, что платье действительно действует как шапка-невидимка, был достигнут, когда меня чуть не сбила машина. Я выразилась не так деликатно, как рядом с уборщицей. Я зашла перекусить в небольшой кафетерий на Малой Бисквитной — до собеседования оставался ещё час. Через семь минут и сорок секунд за столик рядом со мной сел Шахимат. Он не обратил на меня никакого внимания, развернул газету и принялся за кофе. Я гадала, действительно ли я стала невидимой? Расслабилась и просто стала смотреть на него. Шахимат был слишком чистоплотным: после летнего зноя и пыли его туфли безукоризненно блестели, а светло-бежевый костюм не имел ни одной складочки. Сквозь аромат кофе я чувствовала сдержанный аромат парфюмерной воды, очень мужской и приятной. — Вы мне сегодня снились. Странная затея, рассказывать кому-то, что он тебе приснился. Часто девушки делают такое, чтобы показать человеку своё небезразличие. Вроде так прямо не скажешь, а про сон можно — я же за своё подсознание не отвечаю, и мало ли что с того, что во сне мы с тобой сегодня занимались любовью; оно само приснилось, не виноватая я. Эти мысли пронеслись у меня за долю секунды, и ещё я параллельно успела удивиться и вздрогнула, ведь я уже смирилась с тем, что он меня не заметил. — Как? — Здравствуйте, Кристина Робертовна. — Здравствуйте. И всё же, как? — Там был плед,— сказал Шахимат. 2. — А плед был коричневый? — Коричневый. — Клетчатый? — Конечно. — И с бахромой? — Разумеется, с бахромой. — Значит, правильный был плед,— удовлетворённо сказала Дашенька.— Но как же в нём было жарко, наверное! — Ещё бывают синие пледы,— заметила я. Девочка основательно задумалась, накручивая прядку волос на палец. — Пожалуй, да, они не уступают. Она допила грейпфрутовый сок, вытерла усы и поставила стакан рядом с собой, потому что сидела по своей привычке на полу, вытянув голые ноги в сторону бесконечности. Я посмотрела на свои ноги. Мне они стали нравиться больше, чем в начале лета. — Но знаете,— сказала Даша серьёзно,— обычно это девушки придумывают, что им снится кто-то, чтобы добиться внимания. 3. Собеседование перенесли на следующую неделю. Студенты объяснили мне, что тот, кто должен был провести это самое собеседование, не захотел приезжать в такой дождь, потому что долго работал над новым типом грима. Что ж, своя специфика. А дождь упал на город внезапно. На мне всё было таким тонким, что я не знала, как спасти телефон и документы, поэтому шла очень быстрым шагом (это надо написать большими буквами, потому что я была на каблуках), но всё равно промокла до нитки. Плюс был в этом один, но существенный: в институте меня тут же окружили студенты, уволокли в уютную тёплую аудиторию, принесли плед и полотенце — откуда они в институте? — причём плед клетчатый и с бахромой, а полотенце синее, размером с плед, и в руках у меня тут же оказался стаканчик с шоколадным кофе; в общем, как-то так сложилось за последние дни, что меня тут любили. Внезапно появилась какая-то суматоха, все студенты испарились, а рыжеволосая красотка шёпотом позвала меня в святая святых. — Приехал! — И я почувствовала, как она произнесла это с очень большой буквы. Меня, чудесным образом почти высохшую, проводили в деканат; я смиренно остановилась возле сухого и задумчивого старичка за столом — но он оказался секретарём делопроизводства. Декан же ждал меня в следующем кабинете. Высокий и нескладный, он стоял у окна, засунув руки в карманы куртки. — Здравствуйте, Юрий Сергеевич,— сказала я, почти не удивившись. Труднее было не назвать его Зомбием Петровичем. Он кивнул мне и спросил бумаги. Я передала ему папку, и он невнимательно перелистал несколько документов. — Вы приняты, конечно. Я опешила: — Нет, ну подумать только. Я дольше готовилась, чем собеседование проходило. — Так в этом и смысл. С этим я не могла спорить. — Давно вы тут? — Уже третью неделю. Именно как декан. А так, конечно, давно. Только это секрет.— В его жёстких чертах промелькнуло подобие улыбки. Я подавила в себе желание улыбаться шуткам начальства. Мы ещё немного поговорили, и я засобиралась. — Рогалик, кстати, вкусный был,— сказал Зомбий Петрович, когда я уже была в дверях.— Спасибо! Я улыбнулась. 4. — Я учусь фотографировать,— говорит Шахимат, и голос его по телефону в сумерках звучит загадочно.— Вы меня спасёте? Побудете моей моделью немного? — Да,— говорю я,— конечно,— говорю я, а сама думаю, что надеть, и что волосы нужно немного подравнять, и куда девать синяк под левой коленкой, и что губы обветрены, и что нужно серёжки хотя бы день поносить, чтобы уши привыкли, и что на левой щеке едва заметный прыщик, и неплохо бы сходить к Алёне, которая занимается маникюром, и о боже, о боже, что же делать, не отказаться ли,— я приду, а когда? — И ещё блеск для губ купить, а то закончился, точно. — Можно даже завтра, часа в три пополудни, вас устроит? О ужас, конечно же, нет, я же всё не успею. — Да, договорились,— говорю я,— в три часа, а где? Шахимат диктует адрес. Я записываю. В домашних условиях. Значит, крупные планы. Я в панике. В назначенный час я стою у двери и ужасно волнуюсь. У меня в планах развернуться, пока не поздно, и позорно сбежать. Я нажимаю на кнопку звонка. За те восемь секунд, когда шаги Шахимата приближаются откуда-то из глубины, меня накрывает волна паники, но я успеваю с ней справиться. Делая вид, что всё просто отлично, я иду вслед за ним по какому-то бесконечному коридору. Шахимат отпирает очередную дверь в полутьме, в которой, кажется, притаились над головами летучие мыши, висящие на потолке велосипеды, а башни из старых закопченных кастрюль того и гляди обрушатся откуда-то сбоку, с комодов, пахнущих ветхими пальто и супом; неясный свет из окошек под потолком; я босиком, потому что разулась ещё в прихожей, три миллиона световых лет назад, и сомневаюсь каждый раз, делая следующий шаг; мы спускаемся по винтовой лестнице и выходим на улицу — и мои ноги пальцами тут же зарываются в мягком мелком белом песке; деревья влажно склоняются над нами, вдали шумит прибой, а шорты мои из лёгкой цветастой ткани трепещут на солёном ветру, и грудь как-то сладко напрягается от желания раздеться донага на бесконечном пляже. — Как это? — спрашиваю я. 5. Я живу в моей сумке. Там моё всё, и иногда даже томик стихов Пушкина и портативная фотостудия, если я считаю, что там слишком мало вещей. Встретить там неожиданные предметы можно, но сложно; ещё сложнее найти что-то нужное. Телефон звонит, и я даже примерно представляю, откуда идёт звук, но отыскать его в недрах сложно. В сердцах я встряхиваю сумку, и телефон показывается на поверхности сам собой. Звонок прекращается. Вызов с неизвестного номера, так что перезвонить я не могу. Как люди зависят от чужого мнения. Сумка или телефон, если надо развернуться и пойти в другую сторону. Я взглянула в телефон, который несла в руке, и развернулась. Мне теперь не хотелось в кафе. Мне хотелось к Марине, и я пошла в больницу. Увидев моё выражение лица, Марина тут же распрощалась с кавалером, который пришёл к ней с чудовищным букетом роз. Что вы там говорили о женской дружбе? Она взяла меня за руку и потащила в винный подвальчик. Он как раз открывался в пять вечера. Вина мне не хотелось, но там и в самом деле почти до полуночи было тихо и спокойно. — Он пропал,— сказала я. — Принцесса твой? Твой персидский княжна? Шахимат, вот, вспомнила. — Да… Я выпила бокал слабенького прохладного «Кюве» почти залпом. В голове прояснилось. — Он меня фотографировал. А потом как провалился. И дырки никакой в песке не было. А у меня одежда по всему побережью. Я думала, это море, кстати. А это он так сделал. И я потом все ноги сбила, пока туфли искала, и заблудилась, и меня в общежитии этом его чуть собака не искусала.— Я выпила ещё вина.— Жаль, фотографий не будет. Я там почти голая. Жалко же. Марина потёрла кончик носа и тоже отпила вина. — Я даже почти всё поняла. Но вот реально вообще никаких следов? — Реальнее не бывает. Я как дурочка ходила с голой не скажу чем, ну, спиной, и искала, куда он мог запропаститься, когда его голос пропал. — Голос? — Он издалека мне говорил, как выгоднее сесть или встать.— Я фыркнула.— Как будто я сама не знаю. Делала вид, что его слушаюсь. — А Зомбия не спрашивала? — Боюсь,— честно сказала я.— Он мой начальник теперь. И декан. И вообще. Разговор с Мариной ничего не прояснил, но успокоил меня. Я твёрдо решила поговорить с деканом. Как-никак, они друзья. Ну, по крайней мере, вместе готовили чудесную яичницу и поили меня пуншем. 6. Уныло мне как-то. Надо бутербродик скушать. Я только было собралась в холодильник за продуктами, но в дверь позвонили. Пётр Юлин собственной персоной. Сколько я его не видела, а вид его загадочный нисколько не изменился. — Кристина Робертовна. Только не волнуйтесь. Разумеется, я сразу начала волноваться. — Мне Даша рассказала, что Принцесса пропал. Но я видел, как его Зомбий Петрович унёс. — В каком смысле «унёс»? — поразилась я. — Под мышкой. В прямом. Я гулял по берегу реки, увидел, как Зомбий Петрович несёт Принцессу, как дверцу от шкафа при переезде. Потом поставил его на землю, пихнул локтём в бок, тот и очнулся. А потом они вызвали такси, и я за ним уже не поспевал. — Ох. Пирожных хочешь? — Вообще я на диете, но хочу, конечно. 7. Я его видела ночью, а сейчас день, поэтому я его не сразу узнала. Я никому не желала зла, слушала в наушниках Джексона и даже слегка подражала его походке, когда не было слишком людно; когда меня тронули за плечо на пустынной улице, я исполнила одно из лучших танцевальных движений — от неожиданности и наработанного мастерства, конечно. Тень материализовалась и смущённо поздоровалась. Вот по голосу я его и узнала. Тот давешний незнакомец из недавней поездки, что подарил мне цветы на ночной улице, не дождавшись своей девушки. Через полчаса мы сидели с ним в кофейне, и я лопала пирожное, потому что нервы последних дней давали о себе знать. — Кстати, как ваша Сельма? — спрашиваю я после третьего коктейля — ещё через час после того, как мы обошли весь центр, и я сделала вид, что устала. После третьего — поэтому мне простительно не подумать о том, что имя его несостоявшейся девушке придумала я сама.— Она прислала вам весточку после того, как сбежала? — Да… Уже из Стокгольма. Но откуда вы знаете, как её зовут? Я почувствовала, как щёки порозовели. От коктейля, конечно. Я как-то мастерски ушла от ответа, но совершенно не помню, как. Зато очень хорошо помню вот что: — Я тогда пошёл за вами. Вы мне очень понравились. Увидел, как вы заходите в отель. У меня там знакомый администратор есть. Узнал, как вас зовут. Это было несложно: вы одна были с цветами. Ну… И город ваш, конечно, тоже узнал. Только никому не говорите, а то моего друга уволят. — Вот ужас,— рассмеялась я.— Шпионские страсти. Шпионские. Я внезапно задумалась. — Кстати.— Мой новый знакомый явно хотел загладить неловкость от того, что следил за мной.— У меня в этом городе есть ещё знакомые, может, повидаюсь с ними тоже, чтобы не слишком надоедать вам своим вниманием. — А кто? — Я спросила без любопытства, потому что среди семисот тысяч жителей города вряд ли бы мы нашли общих знакомых. Разве только… — Его зовут Клавдий. Мы как-то пересекались на одной конференции. Он старше меня, но просил его не называть по отчеству. Кристина… Вы в порядке? — Клавдий Иванович, я так подозреваю. Он подумал. — Нет. Не Иванович. Клавдий Витальевич. Звучит так, словно он родился в середине прошлого века, но он всего на пять лет старше меня. Я засмеялась и рассказала ему про Шахимата. Не всё, конечно, а коротко. — Погодите,— озадаченно сказал мой собеседник.— С каких это пор Шахимат живёт в вашем городе? Он у меня в школе был учителем немецкого и музыки. Такой… С высоким голосом, не очень приятным. Мы его ещё Принцессой называли в младших классах. Клавдий Иванович — хорошо его помню. У него ещё дочка со странным именем, Нацуко или как-то так. — Я сейчас приду,— сказала я,— минуточку меня подождите? — Хорошо, конечно.— Он с тревогой посмотрел на меня, но не стал ничего больше спрашивать. Я вышла в холл, а потом на улицу. Тихонько, чтобы меня не было слышно, прошагала знакомыми переулками. Спустилась к реке, разулась, села на прохладные плиты и опустила ноги к воде. Звёзды уже зажигались на вечернем небе.