Между вчера и сейчас

Часть 2. Исторические дела. Дневник Джиёна Сегодня побывал по ту сторону, хоть и недолго. Было спокойно. Остаться бы там подольше (или хотя бы просто поспать). Опять мы засиделись. Завтра самолет. Уже ничего не хочется. Только 5 утра.  Джиён повертел коротышку-карандаш в пальцах, постучал им по столу, прикусил за кончик. Терзая его зубами, он раз за разом пытался заставить свои чувства плясать на бумаге.  Его дневник всегда совмещал в себе две функции: в нем он писал то, что хотелось прокричать, и он же становился черновиком для всех песен. Бумага терпеливо принимала все его признания. Сегодня поля удостоились двух строк. «Я хотел бы умереть с тобой.» (зачеркнуто) «Но я не могу даже просто умереть.» (подчеркнуто) Джиён закончил писать и портить свои сияющие виниры об дерево. Он вдохнул полной грудью впервые за несколько часов и закрыл тетрадь. Пять, пора. В кармане джинсовки обнаружилась почти полная пачка сигарет и зажигалка. Балконная дверь отворилась очень тихо, словно она играла с Джиёном в одной команде, но правил игры никто точно не знал. Он вышел, прислонился к парапету и попытался всмотреться в немую пелену мелкого дождя, заглушавшую все звуки, как вата.  Зажигалка автоматическим движением подпаливает сигарету в его рту. Потом вторую и третью. Вдруг — тихий звук открывающейся двери, едва слышный щелчок и через мгновение знакомый кашель. — Хён? —  сегодня, сейчас надо звать громче, — я знаю, что ты меня слышишь, — уже с нажимом. Иное мгновение может поглотить вечность. И наконец: — Да, я здесь. — чистым до надрыва голосом.  Джиён переводит взгляд влево, и кровь сразу ударяет в виски. Его большой нескладный Сынхён стоит на соседнем балконе, обыденно закинув длинную ногу на мокрые перила, будто взвешивая дальнейшие действия. Всё равно что через забор собрался перелезать. В глазах у него светится та самая безумная искра, что всегда заставляла Джиёна то смеяться до слез, то опасаться его следующего шага. — Чем планируешь заняться этой ночью? — осторожно спрашивает Джиён, пытаясь скрыть тревогу. — А что ты хочешь увидеть? — глаза Сынхёна опасно сужаются. Он продолжает свои дикие замеры, разворачивая ногу так и эдак.  — Ты совсем конченный? — Джиён выдыхает замечание в пустоту, и лишь глухой смех служит ему ответом.  И тут Сынхён прыгает.  — ХЁН! — Джиён рвется вперёд, но вмешиваться поздно. Сигарета улетает изо рта Сынхёна, выбросив вверх последнюю торжественную искру. Карман его джинс цепляется за гвоздь и с хрустом рвется. В ту же секунду он тяжело приземляется на корточки, едва удержав себя от падения ничком, и обдирает ладонь.  — Почти как в кино получилось, — хрипло замечает неудавшийся герой, демонстрируя окровавленную руку. — Ебанутое создание, — Джиёна встряхивает неожиданностью, — решил начать паркурить? — Просто захотелось разнообразить наш скучный быт, — Сынхён деланно отряхивает невидимую пыль с плеча.  И тут они оба выдыхают и заходятся со смеху. Они смеются как ненормальные, ведь никто из них даже не пьян, чтобы творить такие исторические дела. Подбадриваемые взаимным истерическим экстазом, они берут минутную паузу в диалоге и смеются, как могут смеяться лишь очень уставшие или отчаявшиеся до предела люди. И так же неожиданно стихают, оставляя на память о минутном фейерверке лишь учащенный ритм в груди. — Если навернёшься отсюда в следующий раз, мне придётся на прессухе сказать, что ты сделал это добровольно. — Джиён проделывает манипуляции с подкуриванием двух сигарет и делится одной из них с Сынхёном.  Какое-то время они молча дышат дымом, облокотившись о перила, и смотрят вперед на занимающийся рассвет. В воздухе пахнет сырым бетоном и табаком. В такой час улицы чистые и безлюдные, будто умыты. — Твою руку надо обработать, — замечает Джиён. — Сильно тебя накрыло сегодня? — напрочь игнорирует его собеседник. — Бывает, — Джиён морщится и потирает затылок, — переоценил себя. Ещё эта вечная духота. — Ты всегда переоцениваешь себя. — качает головой Сынхён. Очередная сигарета сгорает до фильтра. Повсюду вокруг — туман, густой, как молочная пена. Джиён всегда переоценивал себя. Лето-2006. Финишная прямая перед оглушительным дебютом чертовой непревзойденной группы Бигбэнг.  Все что видели Джиён и его ребята тогда — это тарелки переваренной лапши, потные затылки друг друга и зеркальные репетиционные залы. «Зеркало отражается в зеркале и уходит в бесконечность — неужто они хотят, чтобы мы поскорее сошли с ума?»  Мысли о том, что теперь всегда будет вот так, будущие члены сверхпопулярной охренительной группы Бигбэнг старательно гнали из своих голов на завтрак, обед и ужин. Они хотели славы, денег, признания, толпы девчонок вокруг. Такое невинное и детское тщеславие, если быть честным… В один из тех дней, на очередной многочасовой танцевальной репетиции Джиён замечает, что одно из из зеркал-внутри зеркала-внутри зеркала трескается с карамельным хрустом. Он приглядывается, не останавливая танец. Но зеркальная стена на месте, а хруст продолжает раздаваться будто прямо из внутреннего уха, постепенно перерождаясь в звон. А потом Джиён падает, и в процессе падения видит, как все стены репетиционного зала разбиваются вдребезги. И наступает темнота. Парнишка, холодный и липкий от пота, рухнул на пол, ударился головой и отключился на пару минут. Его вернули из темноты в этот мир ватка с нашатырем под носом и отеческий шлепок по щеке от тренера. — Вставай, артист, — тот навис над ним, уперев руки в бока. — Репетиция, мать твою, не диван. Джиён с трудом поднялся, опираясь на локти, и почти хныча. Голова гудела, перед глазами все скакало.  — Бог ты мой, какой нежный, — закатил глаза тренер. — Знаю я вас, детишки. Не жрёте, не спите, пишете стишки по ночам, а потом валитесь здесь, как дохлые мухи. Ты думаешь, так твоя звезда быстрее зажжется?  Он наклонился ближе и сказал тихо, чтобы его слова врезались мальчишке прямо в ухо: – Смотри, дружок, мы тут не рожаем звезд. Тут делают товар. Если ты ломаешься, значит бракованный. А брак нам не нужен. Мужчина выпрямился и махнул рукой. Через секунду из колонок вновь грохотали биты.  Но Джиён не слышал музыку. В его ушах звенело только слово «бракованный». И тут он поймал на себе встревоженный взгляд блестящих как жирный миндаль глаз Сынхёна. И этот дружеский взгляд, обволакивающий предельным пониманием, помог ему продержаться на плаву до конца тренировки.  Вечерами друзья часто возвращались в общежитие вдвоем, хотя в последнее время были так вымотаны, что совместных шуток становилось все меньше, а напряженность между ними сгущалась. В тот день они собрались в обратный путь позже обычного: Джиён долго одевался и завязывал шнурки из-за трясущихся рук. Его терпеливый хён не заострял на этом внимание, только прогудел свое обычное «Го?», когда младший наконец справился. Вечер был промозглым, влажным: таким, что кости перекручивало от озноба, когда два худых и уставших как черти парнишки волокли свои стоптанные кеды домой. Домой ли? В теплое стойло, где есть кипяток, душ и постель. Где Джиён каждый день исписывал тетрадные листы рифмами, изгрызая все, до чего дотягивался (сухой рамён, карандаш, ногти), а Сынхён спал или серфил по сети (чаты, пиратские сайты, порнушка). Мокрый асфальт отражал неон вывесок. Ребята шли, касаясь плечом плеча. Они шли знакомой дорогой, с обычной скоростью, перекидываясь стандартными замечаниями, состоящими из глупых шуток и сетований на тяжесть жизни трейни. Но в этот раз что-то было иначе. Сегодня Джиён впервые чувствовал со стороны своего сурового и саркастичного друга что-то вроде… Обеспокоенности? Да, определенно. Ведь тот поддержал его, сшагивающего с бордюра в лужу, под локоть. Произнес своё вечное «эй, бро» оба раза без подъебки. А ещё не дал перейти дорогу на красный. И вишенка на торте безумия заботы: стянул с себя здоровенное худи и буквально вдел в него хрупкого Джиёна, как зонт в футляр.  — Эй, бро, ты дрожишь жутко.  — Ты его стирал хоть раз с момента покупки? — Джиён деланно поднес рукав худи к носу.  Но шутка получилась жалкой, потому что зубы ходили ходуном. Джиёна злит такое внимание. Он — лидер, а лидеры падают в обморок только по одной причине: они настолько крутые, что сами этого не выдерживают. Никаких истощения и усталости в его мире не бывает. А то, что сейчас больше всего на свете хочется свернуться в клубок в большом худи Сынхёна, как в гнезде — так это все холодная сеульская ночь. «Как же бесит» — и жесткие руки Сынхёна оборачивают гнездо со всех сторон — «как заткнуть эти мысли» — и где-то сверху он будет мычать что-то в ухо и дышать так близко, что волосы на виске зашевелятся — «может, хватит уже?!» — Эй, бро, мы пришли. Или ты дальше? — Джиён выныривает из очень яркого потока собственных мыслей. — Сорян, я задумался просто. И заебался.  В общежитии как обычно сыро, темно и душно. Ребята тихонько прошаркивают до своих комнат: они располагаются прямо друг напротив друга. Джиён все ещё раздражен. Его не покидает ощущение того, что его провожают и опекают. Приторное, как сироп. И, не оставляя шанса на тихий вечер, волна раздражения почему-то подхватывает его и заставляет резко обернуться, сведя брови.  — Не трясись за меня так, прошу, — заводится он, стоя на пороге комнаты. — Я не просил к себе такого внимания. — Извини, — Сынхён опускает глаза. — Я переживал. Я даже испугался. Не за твою карьеру, — он молчит и долго пытается подобрать самое простое слово, — за тебя. — Зайди, — командует Джиён, и его громоздкий нескладный друг протискивается в проем сквозь него.  Сам он плотно закрывает дверь, облокачивается на стену и складывает руки на груди. — Если ты так переживаешь, то скажи это нормально, — он продолжает нестись на волне почти веселого негодования, легкого, как закись азота.  «Да пошел ты в жопу», «чувак, я чуть не обосрался со страху, когда ты рухнул», «если ты загремишь в больничку, то всем нашим планам на дебют кирдык». Вот что ожидает услышать Джи от Хёна, который сейчас высился над ним, на голову выше и в два раза шире в плечах. Но где-то в мироздании произошел новый большой взрыв. Потому что вместо этого тот приподнимает его голову кверху за подбородок и сухо соприкасается с ним губами. А после молча уходит и закрывает за собой дверь.