Между вчера и сейчас

Часть 10. Лучшее время в моей жизни. Тумба в комнате Джиёна. Палец завис над слоем пыли. Он добавляет две буквы после «Why?». Но какая же третья? «Why now?» или «Why not?»… — Сынхён, я… Знаю, что всегда был трусом. Знаю это, как никто другой. Джиён говорит тихо. В его словах нет больше пафоса и притворства. Сосуд с горькой желчью дал течь где-то внутри него. И теперь он должен впитать ее до капли для того, чтобы исцелиться. — Но сейчас у меня больше нет сил, чтобы бороться за себя, за свой имидж, за все это. Сынхён молчит. А Джиён всегда терпеть не мог тишину. Его активное сознание тотчас же наполняло ее чем попало: образами, звуками, красками. Словами, которые он не собирался говорить. — Ты просто не можешь представить, какая хуйня на меня навалилась за это время. Как мне мерзко от самого себя! Как я бешусь от того, что ничего не могу изменить! Сынхён садится на кровати и подтягивает колени к подбородку. Мысли лениво проворачиваются в его голове, барахтаясь в тягучей апатии, вязкой до того, что сопротивляться ей нет никакого смысла. «Родной, а на меня, ты думаешь, ничего не навалилось…» — всплывает и тут же задыхается мысль в его голове. — Ты же знаешь, что я не мог… ну не мог поступать иначе! — все сильнее распаляется Джиён. — На кону стояло все: моя жизнь, твоя жизнь, да все ваши жизни. — Я знаю, — вдруг тихо отвечает Сынхён. — Я знаю и благодарен тебе за это. Джиён резко замолкает. Поднимает взгляд, ожидая одновременно удара и спасения. — Если ты думаешь, что я не испытывал к тебе благодарность с самого чертова детства, ты ошибаешься, — продолжает Сынхён надтреснутым голосом. — Она давила на меня всегда. И с каждым годом всё сильнее.  Слова становятся в горле тугим комом. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он видит, как у Джиёна, обычно непроницаемого, дрожит контур нижней губы. И понимает: попал.  — Знаешь, в чем была проблема? — он подбирает нужные слова среди обломков эмоций. — Ты всегда думал, что тащишь нас всех, но… ты забывал, что мы не мешки с камнями, а люди. Джиён не моргает и, кажется, даже не дышит. А Сынхён продолжает: — Ты всю жизнь считал, что должен быть самым сильным, самым правильным. Что если ты сломаешься, все пойдет нахер. Но проблема в том… — он качает головой и стирает каплю соленой воды со щеки. — …что в итоге ты всё равно сломался. А мы... Он поворачивает голову к Джиёну. — Мы просто потеряли тебя. Слова висят в воздухе, такие острые, такие правдивые. — Сказать честно, — начинает Джиён, но голос его срывается. — я глубоко несчастен, Хён. И я бы все отдал, чтобы было как раньше. Сынхён медленно вытягивает ноги, опуская ступни на холодный пол. Не приближается, не протягивает руку. — Как раньше… — тихо вторит он. — А раньше ты тоже был несчастным. Просто лучше это скрывал. Их взгляды встречаются, впервые за долгие месяцы. — Счастье — это не то, что происходит снаружи. Он делает паузу, собирая остатки смелости. Сжимает пальцы в кулак так, что ногти впиваются в ладонь. — Это то, что мы позволяем себе чувствовать. А ты запретил себе это. Ради чего?! Плечи Джиёна опускаются от внезапно навалившейся усталости. Сынхён смотрит на его впалую грудь, слипшиеся сосульки волос. На тонкие пальцы, продолжающие выводить узоры в пыли. И вдруг в нём поднимается волна того, что он долго глушил в себе: слишком человеческая, слишком болезненная жалость. — Ты хоть иногда думал, что я тоже смог бы держать кого-то? Хотя бы тебя. 2008 год. К лету ребята из потрясающей воображение группы Бигбэнг успели потерять счет времени, которое пахали на износ. И только совсем недавно к ним стало приходить осознание, что полегче станет ох как нескоро. В компании они наконец перешли в разряд выгодных приобретений: уже достаточно опытные, чтобы не приходилось ежедневно подгонять, но все еще слишком зеленые, чтобы заикались о своих правах. Совершенно скотский график мешал им скопить достаточную широту обзора и осознать простую вещь: они подписали контракт, но не продавали продюсерам свои задницы в бессрочное пользование.  В их расписании было все, о чем мечтают мальчики и девочки, стремящиеся в индустрию: концерты, промо, шоу, фотосессии. Всё, кроме сна и нормальной еды. Они не справлялись — никто из них. Сборы впятером на общей кухне стали событием. Не потому что они резко невзлюбили друг друга, вовсе нет. Просто отдыхать в компании людей, от которых тебя подташнивает еще после нескольких часов ночных съемок — удовольствие ниже среднего. Картинки того времени давно поблекли в памяти Сынхёна, но она услужливо возвращала запахи и вкусы. Например, запах пыли, витавший в пересушенном воздухе подвального тренировочного зала. Или пластиковый привкус, который приобретает вода из бутылки, забытой на жаре. А как забыть тяжелый дух, стоящий в переполненной гримерке, в которой суетится, кажется, сотня визажистов, костюмеров и девушек приносящих кофе. Как-то он поймал в зеркале по меньшей мере трех Дэсонов сразу!  Но самым памятным остался железноватый привкус, который он однажды сцеловал с губ Джиёна.  Каждый день Сынхён боролся с желанием ворваться в кабинет директора, и разорвать листок контракта прямо перед носом уважаемых сонбэ. Не свой — его. И гори оно всё синим пламенем. В этом же году группа начала активное продвижение на японский рынок. После нескольких выездов в страну восходящего солнца даже Сынхён, пугливо относящийся ко всему новому, безоговорочно принял Японию в свое сердце. До сих пор равнодушный к изучению языков, он стал ежедневно донимать более усидчивых в учебе одногруппников своим «японским разговорным клубом». И все вокруг знали: если уж он вбил что-то себе в голову, то будет добиваться этого с упорством маньяка.  Ребята обожали время в Японии не только за неограниченный продуктовый райдер и открыточные пейзажи, но и за то, что в моменты выездов продюсерский контроль за ними неизбежно снижался. Это было после их первого фанмита в Осаке. Вечером, когда все разошлись по номерам в отеле, Сынхён услышал осторожный стук в дверь. Открыл, заранее зная, кого ждет. — Пошли прогуляемся? — Джиён подмигивает и старается придать фразе вид вопроса, хотя все успел решить сам. Вечерние вылазки в город не поощряются, но отслеживать их никто бы не стал. Сынхён только кивает. Он всё ещё слабо дрожит от напряжения после концерта. И это не просто усталость, а причудливая смесь какого-то всеобъемлющего счастья и предельной опустошенности.   Они выходят из отеля, одетые как обычные молодые туристы, и быстро смешиваются с толпой на шумных улицах. Где-то в груди у Сынхёна шевелится давно забытое чувство лёгкости, как в детстве, когда можешь пойти, куда глаза глядят. Будто воздух здесь другой. Он озирается вокруг боязливо, но с блеском в глазах. — Чувствуешь? — оборачивает Джиён, обгоняющий его на полшага. — Что? — Сынхён втягивает носом воздух. — Как будто никто нас здесь не знает. — Это же хорошо? — Даже слишком хорошо. Ускорившись ещё сильнее, Джи с искренним восторгом впитывает все, что видит вокруг, и Хёну приходится поднажать, чтобы просто идти в темп. Но он не возражает. Ему нравится догонять этого парня. Всегда нравилось. С головой поглощенные исследовательским азартом, друзья пробираются сквозь узкие улочки, пропитанные запахом жареных осьминогов и чем-то неизведанно сладким (может, так и пахнет свобода на самом деле?). Они идут без цели и таращатся по сторонам как дети, повторяя вывески вслух. — «Такояки»… это я знаю, — гордо произносит Сынхён. — Ага. Ты сегодня на фансайне два раза перепутал слова «помашите» и «потолстейте». Сынхён краснеет, но заходится смехом. Джиён смеется в ответ — искренне, не прикрывая рот ладонью. Так, как он давно себе не позволял, потому что этот его смех совет директоров назвал «не медийным». Через квартал они набредают на гигантский игровой центр — не клуб в обычном смысле, а такой японский гибрид: игровые автоматы, боулинг, караоке, забегаловка с лапшой. Вызывающе яркое здание, гудящее как улей. — Пошли? — Сынхён указывает на вход. — Если спросят, скажем, изучали японскую культуру. — Культуру игровых автоматов? — щурится Джиён. — Да, я серьёзный исследователь. — Исследователь, который вчера не смог прочитать японское меню. — Оно было написано мелким шрифтом! — искренне возмущается Сынхён. Автоматические двери расходятся, впуская их в мир мерцающего света, и зацикленной электронной музыки. В Корее они бывали в таких местах разве что детьми, но Япония оказалась другой вселенной — в сотни раз больше, громче, и ярче. Джиён исчезает из виду буквально через секунду — метнулся к музыкальному автомату, где нужно прыгать по светящимся плиткам, имитируя танец. — Хён! Иди сюда! — кричит он, не оглядываясь. Сынхён подходит. И проигрывает с позором. Он сбивается, путается, один раз даже чуть не падает. И при этом нарочно переигрывает в каждом движении, только чтобы посмотреть, как отреагирует Джи. А тот будто летает — лёгкий, точный, сияющий азартной улыбкой. После целого раунда диких прыжков, автомат выдает им пару мотивирующих наклеек в награду. — Я ужасен, — пыхтит Сынхён, упираясь ладонями в колени. — Ты легенда, — поправляет Джиён и торжественно клеит ему на грудь стикер с надписью «Legend». — Мой главный танцор.  Себе он оставляет «Try harder». Потом Джиён тянет Сынхёна к автомату с огромным барабаном. — Давай. Попробуй. — Я в жизни не играл в это. — Так ещё интереснее. Когда Сынхён берет в руки палки, Джиён встает позади, обняв его со спины, так, что его тёплое дыхание касается сынхёновой шеи: — Держи вот так. Да, вот. Расслабь плечи. Сынхён даже не слышит музыку — только собственный ускоряющийся пульс. Никогда до этого его гордый и осторожный лидер не позволял себе подойти к нему так близко в публичном месте. Но в этот странный вечер тот все дальше и дальше шагает через собственное «нельзя». Барабан гудит. Они сбиваются на первых же трёх ударах, хохочут, сбиваются ещё раз — смеются громче. Джи почти висит на Хёне, уткнувшись лбом ему в лопатку, смеясь так просто и по-детски, что обоим вдруг становится тяжело дышать. — Ты все-таки ужасен, — бормочет Джиён, не отрывая головы. — Ну я же говорил! — Но это и делает тебя легендой. Это мне в тебе и нравится, — добавляет он, как будто нечаянно. И когда они выходят наружу, на прохладный воздух, напитанный влажным морским запахом, эта фраза ещё долго резонирует в голове у Сынхёна. А они бредут дальше, не замечая времени. Хён шагает справа, ближе к дороге, следуя извечной привычке защищать младшего, которую тот не замечает или делает вид, что не замечает. Рассказывает что-то про игру, про то, что автоматы подкручены по-разному, а ему надо было просто привыкнуть и разработать тактику, чтобы начать побеждать соперника.  Джиён слушает и автоматически кивает, но его мысли занимает что-то совсем другое.  Мир вокруг окончательно размывается и теряет четкость, как акварельная картинка. Кто они сейчас, двое айдолов, сутками находящиеся под прицелами камер? Звезды, которые не могут дерзнуть выйти из общежития без маски и кепки? Нет — просто парни на улице. Вокруг просто ночь. Просто Хён идет рядом. И в этой обыденности Джиён замечает черты чего-то невыразимо редкого. Он чувствует себя рыбаком, вскрывшим неприметную раковину, одну из тысячи, в которой по стечению обстоятельств обнаружилась темная жемчужина.  Сынхён не замолкает ни на секунду — болтает, спорит сам с собой, машет руками. И в какой-то момент у Джиёна в груди что-то трескается. Он останавливается. Пристально смотрит в глаза напротив. И молча, совершенно молча, берет Сынхёна за руку. Тот осекается на полуслове. — Чего? Джиён пожимает плечами. — Ничего. Можно же? Сынхён быстро отводит взгляд, боясь слишком ясно показать, насколько эта мелочь ударила его поддых. — Можно, — отвечает он уже тише. — Конечно можно. И они идут так дальше — пальцы переплетены, один чеканит шаг, ступая от пятки, другой чуть подволакивает стопы. А город вокруг раскинул свою огромную тенистую крону, укрывая их от всего мира. И они оба абсолютно точно знают, что давно идут в сторону, противоположную отелю, но никто не говорит об этом вслух. Спустя время они оказывается в районе с безымянными тихими улочками, где неоновые вывески уступают место обыкновенным фонарям, а ветер мягко и усыпляюще играет с ветвями деревьев. В одном из дворов на тротуаре широко распростерлись следы детского творчества: синие, розовые, лимонные линии, нелепые рисунки. Рядом в беспорядке валяются разноцветные мелки, уже немного подмокшие. — Как красиво, — говорит Джиён, присаживаясь на корточки, — прямо выставка японского уличного искусства.  Он осторожно проводит пальцем по асфальту, следуя одной из линий. — Они не притворялись. Рисовали, потому что им хотелось. И ушли, потому что хотели уйти. — Его глаза мягко блестят. — Завидую. Сынхён пытается присесть рядом, но не удерживается и заваливается назад, чувствуя, как на джинсах мгновенно отпечатывается влажный асфальт. Отряхнувшись, он неловко перекатывается на колени. — Ты тоже можешь. Хоть сейчас. — Да? И что мне нарисовать, великий искусствовед Хён? — Всё, что хочешь. Хоть… Яблоко или цветок. Джиён задумывается. — Нет. Лучше ты. Он берет в руки мел, приподнимая бровь: — Вот тебе челендж. Напиши «Осака» по-японски. Если напишешь правильно… — он мнется, и за этой паузой чудится что-то тяжёлое и хрупкое, — …тогда я тебя поцелую. Сынхён чуть снова не опрокидывается назад. — Ты шутишь, прямо здесь? — Посмотрим. Может, шучу. Может, нет... Он принимает из рук Джиёна яркий брусок и сжимает его так крепко, что пальцы белеют. Фонарь очерчивает над ними плотный световой круг, их отдельную маленькую вселенную. «Так. Как там… Фак. Фак-фак…» — Не торопись, — тихо говорит Джиён, подтягиваясь ближе. — Я подожду. Сынхён выводит первую линию, останавливается. Он чувствует пристальный взгляд, сопровождающий каждое движение его руки, поэтому волнуется больше, чем на выпускных экзаменах. Добавляет вторую. — Уверен? — поддевает Джиён. — Не уверен вообще… — шипит Сынхён сквозь зубы. Он заканчивает писать: крупно, неровно, с исправлениями. Наконец, откладывает мел, с ощущением пьянящей надежды, которое приходит в ту секунду, когда уже нажал кнопку на игровом автомате, но еще не знаешь исход. — Готово. Джиён наклоняется, и долго изучает надпись, словно перед ним были не два простых иероглифа, а оригинал картины Босха. Потом смотрит на Сынхёна. — Неправильно. Тот опускает глаза. — Я так и думал… И в тот же миг тёплая ладонь касается его щеки, быстро, уверенно, и Джиён наклоняется, коснувшись его губ. Поцелуй короткий и сухой, но в нем впервые нет ни страха, ни сомнения. Когда он отстраняется, то улыбается смущённо, но гордо. — Ты написал неправильно. — Я понял. — Но… — он обводит пальцем надпись, — …ты рискнул всем ради цели. А это бывает ценнее. Сынхён смотрит на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное и пугающе тёплое. — Да? — Да, — шепчет Джиён. Они ещё долго бродят этой ночью — двое простых парней в огромном чужом городе. Здесь их не связывают обязательства, контракты и оценивающие взгляды. Они перепрыгивают через лужи, смеются и кидаются камнями в море на рассвете, будто на одну ночь вернулись в то детство, которого у них никогда не было. «Это лучшее время в моей жизни», проносится в голове у Сынхёна, когда они под утро тихонько проникают обратно в отель, руками толкая обесточенную дверь-вертушку. Наверное, так оно и оказалось. Если вам понравилась эта часть, буду благодарна за оценки и отзывы<33