Живее всех живых

Тая закрыла за собой дверь ванной и уставилась на правую руку. Кровь тонкой струйкой стекала с ладони, оставляя пятна на белом кафеле. Свет она специально включила маленький и тусклый, и оранжевый свет лампочки освещал лишь часть ванной комнаты, делая атмосферу слегка интимной.  — Ну замечательно, — пробормотала она, морщась. — Сначала подпольная клиника, потом подвал с трупами, теперь самоувечье. Дальше, может, я себе голову дверью прищемлю? — Был бы неплохой финал, — отозвался за спиной голос. Она резко обернулась, и, как всегда, сердце на миг ухнуло вниз. В углу ванной стоял бледный, чуть прозрачный, но до ужаса настоящий Данила. Строгий взгляд, руки скрещены на груди, тень усмешки на губах. — Ты всегда будешь так пугать?! — Тая прижала здоровую ладонь к груди. — Можно же мягче! — Мягче? — он сделал медленный шаг ближе. Свет лампы дрогнул, будто его присутствие влияло на электричество. — Это я еще по-джентльменски вошел. Мог бы из унитаза вылезти. Тая фыркнула, но, заметив как порез продолжает кровоточить, снова скривилась: — Надо обработать… а у меня руки трясутся. Данила молча приблизился. Она почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, и вот его ладонь, неожиданно ощутимая и теплая, накрыла ее запястье. Тая вскинула глаза, и поймала его взгляд. — Дай сюда, — коротко бросил он. Она протянула руку, Данила взял вату и смочил антисептиком. Движения его были резкими, отточенными, будто он всю жизнь бинтовал бойцов. — Ай! — Тая взвизгнула, когда спирт коснулся открытой раны. — Потише можно?! — Это я еще нежно, — буркнул Данила. — Хочешь по-настоящему, тогда йодом хряпну. Она обиженно надула губы. Но стоило ему провести ваткой второй раз и прикосновение вдруг стало мягче, почти осторожным. Будто он боялся сделать ей больно. Тая затаила дыхание. — Ты… специально так, да? Сначала будто кость вправляешь, а потом будто хрусталь полируешь. Данила скосил на нее глаза, серые, как зимнее утро. — Не выдумывай. Просто не хочу таскаться с тобой в травмпункт. Там очереди, знаешь ли, просто адские. Но пальцы его все еще держали ее руку чуть дольше, чем требовалось. Тая почувствовала тепло, которое, наверное, не должно исходить от призрака. Она тихо усмехнулась и шепнула: — А знаешь, ты сейчас… живее многих живых. Его лицо дрогнуло, будто он хотел отшутиться, но не смог. В следующее мгновение он отпустил ее руку, резко, почти что грубо. — Все, готово, — коротко бросил он. — Старайся в следующий раз порезаться симметрично. Красивее будет смотреться. Тая закатила глаза, но щеки у нее вспыхнули. Она видела его. Чувствовала его. И это было страшнее и прекраснее, чем сама кровь. Затем Тая, повозившись с аптечкой, огляделась. — Черт… бинт наверху, — пробормотала она и встала на цыпочки. Кончиками пальцев едва-едва зацепила уголок коробочки, но та лишь издевательски качнулась. Она подпрыгнула раз, другой, нелепо взмахивая свободной рукой, как ребенок, который тянется к банке с вареньем. Затем Тая разочарованно встала на крышку унитаза рядом.  — Великолепно, — донесся за спиной спокойный и издевательский голос Данилы. — Следователь Кайгородов мертв, тело в заложниках, а его единственная по несчастью напарница судмедэкспертка погибнет… от падения с унитаза. — Я не собираюсь падать и убиваться насмерть, Данила! — огрызнулась Тая, но, спрыгнув обратно на пол, упрямо снова потянулась вверх. — Какой ты противный…  В этот момент над ее головой возникла крупная мужская ладонь. Высокая, крепкая, венозная и очень реальная. Данила легко достал коробку с бинтом и непринужденно опустил ее вниз, прямо ей в руки. Она подняла глаза. Он стоял совсем близко, нависая над ней всей своей почти двухметровой фигурой. В приглушенном свете ванной его лицо казалось строгим, резким, но в серых глазах мелькала тихая усмешка. Тая сглотнула, ощущая, как её щеки мгновенно вспыхнули. От него исходило то самое странное тепло; не холод призрака, а живое, обволакивающее, заставляющее мурашки бежать по коже. — Спасибо, — выдохнула она слишком тихо. Данила задержал взгляд чуть дольше, чем следовало, словно и сам удивился: почему это прикосновение к банальному бинту так похоже на прикосновение к ней самой. Он усмехнулся, но в этом было меньше сарказма, чем обычно. — Всегда пожалуйста. Только в следующий раз давай без акробатики. Она попыталась отшутиться, но слова застряли в горле. И все, что осталось это их близость в узкой ванной, мягкий свет лампы и ощущение, что он сейчас был живее, чем когда-либо. Тая прижимала к ладони бинт, пытаясь хоть как-то закрепить его одной рукой. Но стоило ей чуть повернуться, как рулон выскользнул, упал на пол и покатился к ногам Данилы. — Отлично, — пробормотала она, краснея. — Новый рекорд неловкости. Она наклонилась, чтобы поднять бинт, и в тот же миг наклонился и он. Их руки встретились — её маленькая, тёплая, дрожащая от смущения ладонь и его крупная, сильная, венозная. Данила задержал её пальцы в своей ладони чуть дольше, чем следовало, и вдруг сжал крепче, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет. Тая подняла глаза и встретила его взгляд. Серые глаза Данилы были уже не строгими, не ироничными, а голодными, живыми, слишком настоящими. — Даня… — её голос сорвался на шёпот. Он шагнул ближе. Его высокая фигура почти сомкнула пространство, а затем наклонился. Их губы встретились. Сначала поцелуй был осторожным — мягким касанием, как проба: а можно ли? каково это? Тая задрожала, дыхание сбилось, она невольно прижалась к нему ближе. Но в следующий миг сдержанность сорвалась. Данила вдруг целовал её так, будто наверстывал все прожитые и непрожитые годы. Жадно, горячо, почти грубо. Его губы жгли, язык прорвался внутрь, требуя ответа, а ее губы, податливые и влажные, встретили его. Тая тихо застонала, и этот звук будто окончательно сорвал с него все тормоза. Он сжал ее руку сильнее, другая его ладонь обхватила ее за талию, прижимая к себе. Их дыхание смешалось — хриплое, сбивчивое, влажное. Слюна тянулась между их ртами, когда они на миг отрывались друг от друга лишь затем, чтобы вновь жадно сомкнуться. Она ощущала вкус — терпкий, как металл и дым, и жар его рта, будто он был не призраком, а самой жизнью, вернувшейся к ней в эти мгновения. Он целовал ее так, что казалось: воздуха больше не нужно. Только он. Только сейчас. Тая вцепилась в его рубашку, пальцы скользнули по упругой ткани, нащупывая его силуэт. Ее тело отзывалось каждой клеткой: мурашки, жар, дрожь. Его горячее дыхание обжигало ей губы, щеки, шею. Они отстранились медленно, будто каждая секунда разрыва стоила неимоверных усилий. Их губы неохотно разъединились, дыхание смешивалось, и оба, тяжело дыша, смотрели друг другу в глаза. Серые глаза Данилы сверкали — впервые не холодно, не сдержанно, а по-живому. Тая чувствовала, как сердце колотится так громко, что его стук наверняка слышит даже он. Данила медленно поднял ладонь и провёл пальцами по ее щеке. Тая вздрогнула. От призрака она ждала холода, как от зимнего ветра… но рука Данилы была теплой. По-мужски крепкой, живой, совсем не такой, как у мертвых тел, с которыми ей приходилось работать. Она прижалась к этой ладони, прикрыла глаза на секунду, а потом, будто что-то оборвалось, резко схватила его за ворот рубашки и рывком притянула к себе. Их губы снова встретились, и на этот раз без всяких сомнений. Поцелуй был яростным. Она впилась в его губы, стон сорвался у нее сам собой, низко, влажно. Данила на миг замер, ошарашенный ее неожиданностью, а затем ответил ей так же жадно. Его руки, сильные и тяжелые, обвили ее. Одна легла на поясницу, вторая скользнула по спине, прижимая ее ближе, теснее. Тая чувствовала, как он улыбается прямо в поцелуй, впервые, искренне и без маски сурового следователя. Эта улыбка опалила ее сильнее, чем прикосновения. Ее пальцы сжали ткань его рубашки на груди, дрожащие, цепляющиеся, будто она боялась снова его потерять. Их рты двигались в унисон; влажные, требовательные, откровенные. Язык Данилы властно скользнул к ее, и Тая тихо застонала в ответ, выгибаясь ближе. Оба уже не скрывали возбуждения: ее щеки пылали, бедра предательски подрагивали, а он прижимал ее так, что она чувствовала каждую линию его тела, как будто он вовсе не был призраком. Поцелуй становился все пошлее, откровеннее; влажные звуки, слюна, смешанная жадность. Тая чувствовала, как пальцы Данилы срывают с нее кофту и футболку разом, резким, властным движением, будто он давно ждал этого мгновения. Ткань шуршала, цепляясь за ее кожу, и сердце бешено забилось, когда она осталась в одном белье и лифчике под его тяжелым, пронизывающим, изучающим взглядом. — Спешишь? — выдохнула она, пытаясь отшутиться, но голос дрожал так, что смех вышел слишком похожим на стон. — Я вообще-то мертвый, мне положено торопиться, — усмехнулся Данила, и в этой усмешке было столько тепла и хищности разом, что у нее по спине пробежали мурашки. Тая провела рукой по его груди, обнажая ее под рубашкой, которую уже успела расстегнуть. Ногти чуть царапнули упругие мышцы, и Данила глухо выдохнул, стиснув зубы. Его кожа была горячей, нереально горячей, не как у мертвеца, а как у живого мужчины, жадного до ее прикосновений. Он наклонился ближе, прижимая ее к стене ванной, и поцеловал так, будто хотел разорвать пространство между ними. Грубо, глубоко, с хриплым дыханием, с влажным, жадным вкусом ее губ. Вминался языком в ее рот, грубо проводя им по ее языку. Она отстранилась на миг, с силой куснув его нижнюю губу, будто мстила, и Данила усмехнулся, притянув вновь ее к себе за затылок. Тая застонала, впиваясь пальцами в его плечи, ощущая его силу, как будто он держал ее одной рукой, и этого хватало, чтобы не дать ей даже шанса пошевелиться. Ее тело отзывалось на каждое прикосновение. Она чувствовала, как он сдерживается, но в этом сдерживании было еще больше страсти. — Даня… — выдохнула она, запрокинув голову, когда его губы резко скользнули к ее шее. — Чего? — прохрипел он прямо у ее кожи, оставляя влажный след от поцелуя и прикусывая ее так, что она не удержалась и выдохнула громче, чем собиралась. — Нравится?  — Ты… — слова оборвались, потому что он снова накрыл ее губы своими, еще грубее, еще жаднее. Рука его грубо скользила по ее шее, иногда сжимая и заставляя запрокинуть голову.  Они почти вбежали в спальню, будто боялись, что если остановятся хоть на миг, заклятие развеется, и все окажется ужасным сном. Дверь за спиной захлопнулась, и в комнате повисла густая тишина, нарушаемая только их дыханием. Тая дрожащими пальцами стянула с себя лифчик, чувствуя, как горячо заливается краской лицо. Данила, не отрывая от нее взгляда, рванул с себя рубашку, и ткань бессильно упала на пол. Его плечи и грудь блеснули в мягком свете лампы, мускулистые, сильные, живые, слишком живые для того, кто звался призраком. Данила шагнул к ней, и их губы снова столкнулись в жадном, влажном, грубом без остатка поцелуе. Тая вновь прикусила его нижнюю губу, и он невольно простонал прямо ей в рот, улыбнувшись сквозь поцелуй. Та самая усмешка, что всегда сводила ее с ума, но теперь она не раздражала, а согревала. Его пальцы уже мгновенно скользнули по ее обнаженной груди, горячие, словно обжигали, оставляя за собой липкий след желания. Медленно он потер ее сосок, заставляя ее чуть всхлипнуть в поцелуй.  — Тая… — прошептал он ей в губы, прижимая ее к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Она выгнулась, впуская его ближе, и провела ногтями по его груди вниз, оставив алые полосы. Данила вздрогнул и с хриплым смешком впился губами в ее шею.  — Чертовка маленькая… — прошептал он ей на ухо, кусая мочку уха.  Там, где он прикусывал и втягивал кожу, уже проступали теплые, чувственные пятна. Тая дернулась, выдохнула что-то среднее между стоном и смехом, и это окончательно сорвало его с цепи. Его ладонь уверенно легла ей на бедро, пальцы сжимали мягкую кожу, скользя все выше. Она обхватила его шею, зарылась пальцами в русые волосы, притягивая к себе, как будто боялась, что он снова исчезнет. Слюна блестела на ее губах, он слизывал ее, не давая отдышаться, отчего она задыхалась. Данила снова уткнулся лицом в ее шею, горячо и грубо втягивая кожу, оставляя засосы, словно метки, шепча что-то бессвязное и пошлое. Тая закусила губу, но все равно сорвался тихий, жалобный стон. Данила прижал ее к кровати, будто боялся, что она выскользнет из его рук, и Тая упала спиной на мягкое покрывало. Волосы рассыпались по подушке, огромные, растерянные, но полные желания зеленые глаза блестели. Он смотрел сверху вниз, и в его взгляде было столько жадности, что у нее закружилась голова. — Ты даже не представляешь, как доводишь меня… — хрипло выдохнул он, наклоняясь к ее груди. Его губы сомкнулись на нежной коже, обжигая поцелуями и легкими укусами. Она выгнулась, вцепившись в его плечи, ногти скользнули по сильным мышцам, оставляя красные следы. Он хрипло зарычал прямо у ее ключицы, а потом жадно втянул кожу в рот, оставив темный, влажный след. — Данила… — ее голос дрожал, превращаясь в тихий стон. Он поднял голову, усмехнулся краем губ, и тут же снова впился в ее рот, грубо, требовательно, с языком, словно хотел выжечь ее изнутри этим поцелуем. Слюна стекала по уголку ее губ, он жадно слизывал ее, не позволяя спрятаться, не оставляя ей ни капли воздуха. Ее пальцы дрожали, когда она провела ими по его груди, задевая соски и спускаясь ниже, чувствуя под кожей жар и твердую силу. Данила накрыл ее руку своей и сжал, прижимая к себе. Его дыхание стало рваным, тяжелым, и каждый вдох словно обжигал ее кожу. — Тая… ты даже не понимаешь, — прошептал он ей в губы, — как я хочу… Его голос сорвался, и он не договорил. Вместо этого снова наклонился, целуя ее шею, плечо, грудь, оставляя влажные, липкие следы. Она извивалась под ним, прерывисто дышала, не в силах сдержать стонов. Данила вдруг прикусил ее кожу чуть сильнее и громче, чем раньше, и Тая вскрикнула, но не от боли, а от безудержного восторга и удовольствия. Он поднял голову, в его глазах мелькнул дикий огонь, и он усмехнулся. — Любишь, когда грубо, да? Она вспыхнула, но не отвернулась. И этого хватило ему как ответа. Тая, сама не понимая откуда в ней эта смелость, вдруг медленно потянулась к его ремню. Ее пальцы дрожали, но она не спешила, нарочно дразнила, нарочно затягивала момент. Металл пряжки звякнул в тишине спальни, и этот звук будто разрезал воздух. Данила, обхватив ее бедра коленями, выпрямился, прищурился. — Ты это специально, да? — в его голосе смешались угроза и смех, низкий, хриплый, от которого у нее пробежали мурашки по всему телу. — А что если да? — Тая посмотрела на него снизу вверх, с вызовом и румянцем на щеках. Он рвано втянул воздух, словно задыхаясь. — Господи, девчонка… ты не понимаешь, с кем играешь… Но она лишь медленно, с намеренной неторопливостью, расстегнула ремень и потянула вниз молнию. Ткань шуршала о его бедра, и он, не выдержав, сам помог ей, сдернув с себя брюки одним грубым движением. — Так быстрее, — пробормотал он, губами задевая ее ухо. Его рука легла на ее бедро, сжала, скользнула выше, так что она вздрогнула и выгнулась навстречу. Он смотрел на нее сверху вниз, тяжело дыша, и от этого взгляда ей хотелось провалиться сквозь постель. В нем не осталось ничего «призрачного» — только яростная, живая страсть. Тая вцепилась пальцами в резинку его белья, но не потянула дальше, только дразняще провела по выпирающему бугорку ногтями, чувствуя, как под ее рукой он напрягся сильнее. Данила зашипел, стиснув зубы. — Тая… прекрати играть, или я… — Или — что? — она улыбнулась, и ее голос сорвался на стон, когда он в ответ рванулся вперед и резко прикусил ее шею, оставив темный след. Она задрожала, вцепившись в его спину, ногти оставили глубокие полосы на коже. Данила зарычал почти звериным рыком, подался ближе, и их тела снова сплелись в жарком, влажном поцелуе, полном стона и липкого дыхания. Его руки уже не знали пощады; хватали ее за талию, за грудь, за бедра, властно, резко, так что она не могла не откликнуться. И в этой грубости было столько же жажды, сколько и нежности — он боялся потерять ее даже в такой близости. Тая зажмурила глаза, и ее дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые, почти болезненные выдохи. Когда его губы коснулись обнаженной кожи живота, горячие и влажные, по ее телу пробежала дрожь, такая сильная, что пальцы сами вцепились в простыню. Каждый поцелуй он оставлял медленно, с нажимом, будто намеренно мучая ее. Его язык скользил по коже, оставляя липкий след, а дыхание обжигало её живот и бедра. От этого жара у нее кружилась голова. — Даня… — сорвалось с её губ, и даже она не знала, это просьба или протест. Он, не отвечая, грубо раздвинул ее колени, заставив ее бедра дрожать от напряжения. Когда его губы накрыли ее влажный клитор, она вскрикнула, резко выгнувшись, будто ее ударило током. Кончики пальцев побелели от силы, с которой она сжимала простыню. Его язык двигался медленно, вырисовывая узоры на чувствительной коже промежности, иногда резко надавливая, иногда едва касаясь, так что она извивалась, то подаваясь навстречу, то пытаясь отстраниться. Но он держал ее крепко, ладонями прижимая к кровати, лишая возможности вырваться. С каждым новым движением ее дыхание становилось громче. Тихие стоны срывались сами, жалобные, умоляющие, будто она больше не могла сдерживаться. — Я хочу… тебя… — выдохнула она, и голос ее дрогнул, сорвавшись в хрип. Он поднял голову, его губы блестели от смазки, и он медленно, намеренно облизал их, с усмешкой глядя ей в глаза. Даже этот жест показался ей неприличным и обжигающе возбуждающим. — Ты готова умолять меня вечно, да? — хрипло усмехнулся он, и его голос был таким низким, что внутри у нее все сжалось. Данила снова впился в ее рот. Поцелуй был липким, жадным, с солоноватым вкусом ее самой, и это чувство было до пошлости откровенным. Она застонала в этот поцелуй, хватая его за плечи, вгрызаясь ногтями в его кожу. Данила в ответ опустил руку ниже, сжал ее бедро, а затем сильнее надавил на ее влажную, горящую от желания промежность, проникая в нее средним и указательным. Его пальцы двигались резко, чуть грубовато, но при этом чувственно, и ее тело откликалось на каждое касание. Она дернулась, задыхаясь, и почти закричала, впиваясь зубами ему в плечо, чтобы не сорваться громче. Тая и сама не заметила, как оказалась сверху, сидя на его груди. Колени дрожали и прилипали к простыням. Ее лицо пылало, дыхание было прерывистым и тяжелым. Данила поднял взгляд, серые глаза сверкали из-под прищуренных ресниц, и этот взгляд обжигал сильнее, чем его губы. Он положил тяжелые, крепкие, с выступающими жилами ладони ей на бедра, и сжал так, что у нее вырвался тихий вскрик. Одним резким движением он потянул ее ниже, ближе к себе, прямо на лицо, лишая возможности отстраниться. — Не дергайся, — хрипло бросил Данила. Прежде чем она успела ответить, его язык скользнул вдоль ее складок, горячий, влажный, жадный. Он собрал всю влагу одним долгим, медленным движением, и от этого у нее помутнело в глазах. — А-а-а… — сорвалось с ее губ, когда Тая невольно приподнялась на коленях, дернувшись прочь от этого жара. Он резко, грубо вжал ее обратно, пальцы вцепились в ее бедра так, что она почувствовала, как останутся синяки. — Сиди я сказал. — его голос был глухим и властным. И снова его рот сомкнулся на ней. Он прикусил ее клитор осторожно, но с достаточной силой, чтобы по телу пошел ток. Затем принялся оставлять беспорядочные поцелуи на ее внутренних половых губах. Тая застонала уже громче, вцепившись в его плечи, в его твердые мышцы, словно только так могла удержаться в этом мире. Его язык двигался быстро, иногда резко, иногда нарочно медленно, обводя каждый миллиметр, и она дрожала, выгибаясь, не в силах остановить стоны. Ее дыхание срывалось, грудь тяжело вздымалась. Данила то втягивал ее нежную кожу в рот, то отпускал, оставляя влажные, липкие и горячие следы. Его слюна смешивалась с ее вкусом, и этот пошлый звук заставлял ее лицо пылать еще сильнее. — Даня… пожалуйста… — ее голос был хриплым, умоляющим, и она сама не верила, что говорит это вслух, сама не понимала, что конкретно просит — чтобы он остановился, или наоборот продолжал, не смея останавливаться.  Данила поднял на нее глаза и усмехнулся, не прерываясь, только усиливая нажим языком. С каждой секундой ее тело теряло контроль. Колени подрагивали, бедра дрожали, пальцы скользили по его плечам, оставляя влажные следы. А он не давал ей отстраниться, наоборот, еще сильнее прижимал ее к себе, будто хотел утонуть в ее запахе, вкусе, в этом липком, горячем безумии. И Тая понимала, что она никогда не чувствовала себя настолько живой. Она задыхалась, рвано стонала, ее тело металось между желанием прижаться и стремлением вырваться из этой липкой, безжалостной волны. Данила держал ее крепко, пальцы врезались в кожу бедер, горячие ладони будто прожигали ее насквозь. — Ты моя, слышишь? — глухо прорычал он, снова втянув ее клитор в рот. — Только моя… Она только захлебнулась в собственном стоне, хватаясь за его волосы, в отчаянии дергая их. Ей казалось, еще чуть-чуть, и она не выдержит. — Нежнее… — прошептала Тая сквозь всхлипы, прижимаясь к нему и в то же время дрожа от слишком сильных, ярких ощущений.  Он замер на миг. Его хватка чуть смягчилась, губы прошлись медленно, бережно, словно он прислушивался к ее просьбе. Его язык стал мягче, движения осторожнее, и именно это свело ее с ума еще сильнее. — Так? — низко, почти шепотом, спросил Данила, и легкий поцелуй скользнул по ее влажной промежности. — Да… — хрипло выдохнула она, но не успела насладиться, как он снова резко втянул ее в рот, грубее, жаднее, заставив Таю вскрикнуть. Она выгнулась, пальцы на его плечах оставили красные полосы. Ее бедра дрожали, пытались то подняться, то опуститься обратно на его губы. Каждый его рывок языком, каждый прикус доводил ее до грани между наслаждением и сладкой пыткой. — Ты думаешь, я все время буду нежным? — хрипло выдохнул Данила, снова чуть грубо прикусив ее клитор, оставив на нем жгучую волну удовольствия и боли одновременно.  — Даня… — ее голос сорвался на стон, с хныканьем, и снова ее просьба прозвучала в воздухе. Он слегка замедлился, провел языком мягко, длинным движением, почти ласково. Данила не хотел причинять боли намеренно, но ему чертовски нравилось, когда она терялась, не зная, что чувствует больше — боль или удовольствие от его действий.  Его руки больше не вжимали ее насильно, а лишь удерживали, скользили вверх-вниз по ее бедрам, будто успокаивали. Данила словно намеренно играл на ее нервах — то отпускал, то снова безжалостно втягивал ее в свои губы. Каждый его рывок языком, каждый резкий прикус был похож на удар током, от которого у Таи дрожали ноги и сводило дыхание. — Данила… — ее голос сорвался на жалобный всхлип, она вся выгнулась, сжалась, вцепилась ногтями в его плечи. Он усмехнулся, чуть оторвавшись от ее влажной кожи, его губы блестели от ее смазки. — Думаешь, я позволю себе остановиться? — хрипло прошептал он и резко прижал ее к себе сильнее. Ее тело само отозвалось. Волна нарастала, и она уже не могла сопротивляться. С каждым новым рывком его языка по клитору, с каждым сильным движением, напряжение закручивалось в тугую пружину. Она захлебывалась в собственных стонах, будто боялась, что не вынесет еще секунды. — Нежнее… прошу… — ее голос дрожал, но в нем уже не было твердости, только мольба. И он вдруг послушался: стал мягче, медленнее, но так точечно, что Тая не выдержала. Волна, которую она пыталась сдержать, обрушилась сразу. Ее трясло, бедра сами прижимались к его лицу, будто пытаясь задушить, а губы звали его имя, срываясь в крик. Тая захлебнулась в оргазме, прижимаясь к нему так крепко, будто боялась отпустить. Данила удерживал ее, не отстраняясь, пока ее тело не обмякло, пока дрожь не утихла, и лишь тогда, лениво облизав губы, он поднял взгляд, полный хищной усмешки. — Ну вот… — выдохнул он, проведя ладонью по ее дрожащему животу. — Дождалась? Она только кивнула, не в силах вымолвить слова, ее дыхание все еще сбивалось. Данила приподнялся на локтях, отсаживая ее на свою грудь, коснулся ее губ поцелуем, чуть прикусывая нижнюю, и шепнул горячо, вкрадчиво, прямо в ее рот: — Это только начало. Его тело нависло над ней тяжелым жаром, перекрывая все вокруг. Его плечи будто вдавливали ее в матрас, не оставляя ни единого шанса вырваться. Тая ощущала каждую линию его мышц; от широкой, плотной груди, скользнувшей по ее соскам до тугого пресса, упиравшегося в ее живот. Его кожа была горячей, натянутой на твердых мышцах, и по ней перекатывались капли пота, блестя в тусклом свете. Она украдкой провела взглядом вниз; по его рельефному торсу, по рукам с набухшими жилами, по узкому, сильному тазу, и внутри у нее все сжалось. Слишком реально и слишком сильно.  Она же не раз представляла его обнаженным, фантазировала тайком о том, что скрыто под его рубашкой и брюками, но даже в самых смелых мечтах она недооценила его. В реальности он был куда мощнее, куда красивее, куда опаснее. — Я завидую тебе, — шепнула она, глядя прямо в его глаза, и слегка сжала его руки. — Твоя красота она… нечестная. Уголок его губ дернулся. Данила усмехнулся, как всегда чуть колко, но с теплотой, которой она от него раньше никогда не слышала: — Хочешь поменяемся? Ты будешь этим, — он кивнул на свое тело, — а я буду тобой. Только сомневаюсь, что я выдержу твою неловкость. Она успела лишь фыркнуть сквозь улыбку, и в тот же миг почувствовала его твердый напряженный член около преддверия влагалища. Данила вошел в нее медленно, проталкиваясь глубже, сантиметр за сантиметром, несмотря на легкую тугость, и Тая ощутила, как ее тело натянулось, жадно принимая его. Горячее, плотное, чужое, и в то же время до ужаса свое. — Даня… — выдохнула со стоном она, запрокидывая голову, и ногти сами впились в его предплечья. Данила склонился ближе, губы скользнули по ее щеке, потом прижались к уху, оставляя влажный след дыхания. Он чуть прикусил мочку, глухо хрипнув: — Ты вся дрожишь… нравится? Она только простонала в ответ, и этот стон оказался таким низким и хриплым, что у него дрогнули губы в усмешке. Он толкнулся чуть глубже и сильнее, и вместе с ее вскриком в комнате раздался липкий, пошлый звук соединенных тел. Данила целовал ее жадно, грубо, вминаясь языком так, что у нее кружилась голова, будто он хотел трахнуть ее не только там. Его слюна смешивалась с ее, стекала по уголкам губ, и он нарочно слизывал ее обратно, не позволяя ей перевести дыхание ни на секунду. Когда Тая пыталась отстраниться, он прикусывал ее нижнюю губу и удерживал, пока она не стонала прямо в его рот, опустив руки ему на мощную грудь. Данила двинулся еще глубже, и Тая резко втянула воздух, пальцы вцепились в его предплечья, будто боясь отпустить. Он почувствовал, как ее тело выгибается навстречу, как она сама тянется к нему, будто слишком долго ждала этого момента.  Его руки не знали покоя: одна скользнула к ее груди, сжала грубо, сильно, пока ее сосок не затвердел под пальцами, вторая вцепилась в ее бедро, раздвигая его шире, заставляя Таю обхватить его торс коленями. Ее тело было липким от пота и смазки, волосы прилипли к вискам, шея блестела, и он, не выдержав, прижался губами к ее коже, оставив там мокрый, темный след. Сосал, кусал, так что она вскрикнула и вцепилась в его плечо, но оттолкнуть даже и не подумала. — Даня… — ее голос сорвался в жалобный стон, и он слегка замедлил темп, вглядываясь в ее лицо. — Тише, — он уткнулся носом в ее шею, горячо выдыхая, и снова вжал ее в матрас жестким толчком. — Я еще не закончил. Ее тело отзывалось на каждое его движение, на каждый его толчок, и Тая уже не могла сдерживать стонов, прижимаясь к нему все сильнее, будто хотела слиться насовсем. Она чувствовала каждый его рывок, каждое сокращение мышц на его животе, каждый скрип матраса под ними. Чувствовала, как его член скользит глубоко внутри, и в какой-то миг — сама себе не веря — вспомнила собственную мысль, мелькнувшую пару дней назад. Тогда она, краем глаза зацепив взглядом его фигуру, сама от себя покраснела, отметив, каким, наверное, он был бы «там». И сейчас, ощущая его в себе, она поняла, что тогда явно недооценила. Как, в принципе, и всего Данилу.  «Господи… какой он большой…» — промелькнуло в голове, и от этой пошлой мысли она сама застонала громче, цепляясь за его плечи, будто боясь потерять равновесие. Данила уловил ее реакцию и усмехнулся в поцелуй — прерывистый, влажный, с привкусом ее стона. — Тише, Тая, — прошептал он низко, хрипло, прижимаясь губами к ее уху. — А то соседи подумают, что я тебя мучаю. И тут же двинулся глубже, грубее, заставив ее вскрикнуть и выгнуться так, что простыни натянулись под руками. Он оторвался от ее губ и впился в шею, оставляя там мокрые засосы, кусая так, что она взвизгнула, а потом захрипела от удовольствия. Его дыхание било по ее коже обжигающим ветром, перемешанным с короткими рычащими выдохами. — Ты моя, — выдохнул Данила низко, глухо, будто вгрызаясь в ее кожу вместе со словами. — Слышишь, Тая? Моя. И только.  Ее глаза затуманились, тело тряслось, она не могла сопротивляться, да и не хотела. Его слова, его голос срывали последние остатки самообладания. Тая цеплялась за его спину, прижималась, выгибалась, ловила каждый новый толчок, каждый новый удар жара. И вот ритм стал сбивчивым, движения более резкими, судорожными. Ее тело вспыхнуло изнутри, сжалось, словно готовилось разорваться. Она вскрикнула, запрокидывая голову, и дрожь захлестнула ее полностью, волнами проходя по телу. Данила держал ее крепко, не давая выскользнуть, прижимая к себе, пока ее оргазм не разорвал ее изнутри, заставив ноги сжаться вокруг его бедер, а руки вцепиться в его плечи до боли. Данила тоже не сдержался. С глухим, срывающимся стоном он толкнулся еще раз, глубоко, и напрягся всем телом, нависая над ней, обрушиваясь в то же самое мгновение. Его горячее дыхание обожгло её шею, губы дрогнули на её коже. Некоторое время они только тяжело дышали, переплетенные, липкие от пота, дрожащие от истощения. Он прижался лбом к ее щеке, чуть скользнув влажными губами по ее коже, и выдохнул сипло и с усмешкой: — Ты и не представляешь… как я этого хотел. Простыни спутались, тело Таи еще дрожало, но постепенно расслаблялось. Данила гладил ее по волосам, пальцами чуть касался щеки. — Ты знаешь… — тихо начал он, и в голосе впервые за долгое время скользнула едва заметная грусть. — Раньше, когда все заканчивалось… я всегда выходил на балкон. Закурить. Тая подняла на него глаза: — Ага, и что? Чтобы выглядеть брутально? Данила усмехнулся уголком губ: — Нет. Чтобы остудить голову. Подышать. Чтобы самому себе признаться: «Ну да, блин, у тебя есть жизнь. И она твоя». Тая внимательно всмотрелась в него, будто боялась пропустить хоть слово. — А сейчас?.. Он задержал дыхание, потом криво усмехнулся: — Сейчас… максимум могу поныть, что сигарету держать не получится. Да и легкие у меня, как ты понимаешь, уже в архив сданы. Она хмыкнула, но глаза у нее заблестели. — Значит, будешь ныть мне в ухо, вместо того чтобы курить на балконе? — Придется, — Данила коснулся ее губ легким поцелуем. — Ты теперь мой, сука, фильтр, Вознесенцева. Тая тихо рассмеялась, прижалась к его груди и прошептала: — А я бы потерпела даже твой дым… лишь бы ты был живой. Данила на миг замолчал, крепче прижал ее к себе, и голос его прозвучал уже шепотом, почти неслышно: — Живее всех живых, пока ты рядом.