Тот самый сумасшедший роман

Утро было странно ясным. Слишком светло для такого дня. Нари сидела в такси, смотрела в окно — и впервые за долгое время ничего не чувствовала. Даже злости. Даже страха. Только мысль: «Поехала убивать его ребёнка…» Остальное — пустота. Никакого «прости». Никакого «это правильно». Только тишина и усталость. Она приехала. Прошла через стеклянные двери. На стойке — знакомое лицо. Рейн. Белый халат. Чистый, как снег на улице. Он улыбнулся — осторожно, мягко, так, будто знал, через что она проходит, но не спрашивал. — Доброе утро, — тихо сказал он. Она кивнула. Не ответила. Он встал. Подошёл, жестом предложил пройти. Она шла за ним, не глядя по сторонам, как в тумане. — Оперировать будет не я, — сказал он на ходу. — Опытная женщина-врач. Психологически… так комфортнее. Он говорил спокойно, профессионально, но в его голосе была мягкость. Почти жаль. Нари не ответила. Просто слушала, глядя на пол. Комфортнее. Слово как насмешка. Когда они дошли до нужной двери, он остановился. Посмотрел на неё. Долго. Тихо. — Я рядом, — произнёс. Она всё ещё молчала. Рейн приоткрыл дверь, жестом указал внутрь. Нари прошла. Медленно. Словно шагала в никуда. В процедурной всё было белым. Слишком белым. Пахло лекарствами и чистотой. Холодно. Она не смотрела на оборудование. Не смотрела на врача. Просто села, как сказали, и закрыла глаза. А он стоял за дверью. Снаружи. Не врач, сейчас — просто человек. Рейн смотрел на табличку. Потом — в сторону. Потом — на часы. И выдохнул. Комната пахла стерильно. Белый свет. Белые стены. Белые руки в перчатках. Белая тишина. Она молчала. Сидела на краю кушетки, пальцы сжаты. Губы без помады. Кожа — серее обычного. Ни слов. Ни слёз. Просто взгляд в пол. Женщина вошла — врач, аккуратная, строгая, усталая. — Госпожа Чон, — сказала, проверяя документы. Нари кивнула. Медленно поднялась. Легла, как будто во сне. Как будто не с ней. Холод коснулся запястья — капельница. Шаги по кафелю. Шёпот. Пластик. Металл. Она не дрожала. Не просила остановиться. Только закрыла глаза. — Прости... — тихо. Как выдох. Не себе. Не ребёнку. Не Минхо. Просто — в пустоту. Мир начал уходить. Свет превратился в воду. Звук растворился. И осталась только темнота. Запах вернулся первым — лекарства, спирт. Потом — голоса. Чужие. Тревожные. — Давление нестабильное. Но она реагирует. — Это слишком рано... Тело не слушалось. Словно не было его вовсе. Только сердце. Глубоко, где-то там… сжалось. Что-то не так. Свет был неярким. Тёплым. Почти живым. Как будто не лампа под потолком, а солнце где-то за занавеской. Она открыла глаза. Медленно. Без усилия. Словно проснулась не от боли — от чего-то мягкого. Как будто кто-то звал её издалека. Тихо, но по-настоящему. Первая мысль была пустой. Вторая — "Я жива?" А третья… Он. Он сидел рядом. Рейн. Наклонившись вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. Он не замечал, что она смотрит. Просто был. Просто рядом. Так, как никто. Когда она шевельнулась, он сразу поднял глаза. Мягкие. Тревожные. Словно боялся спросить: "Ты здесь?" — Ты проснулась, — сказал он. — Слава богу. Она не ответила. Не могла. Слова были где-то далеко. Там, где её больше нет. Он чуть приблизился. Пальцы — медленно, почти несмело — легли на её руку. — Не бойся, — шепнул. — Всё позади. — Ты в безопасности. — Боли скоро не будет. Обещаю. Она смотрела на него, не отводя глаз. Словно снова училась дышать. Он говорил шёпотом — как будто мог сломать её голосом. Она не отдёрнула руку. Наоборот — сжала его пальцы. Тихо. Почти незаметно. Но он почувствовал. И замер. Между ними — не было слов. Только кожа к коже. Пальцы к пальцам. Тепло. Простое. Человеческое. Он не отпускал. Нари вдруг поняла: он не просто здесь. Он — остался. Когда всё закончилось. Когда она сама бы ушла от себя, если б могла. Он — выбрал быть рядом. Она хотела сказать "спасибо". Хотела сказать "не уходи". Хотела сказать "останься…", …но губы не слушались. И всё, что смогла — посмотреть. Просто посмотреть — в глаза, которые не осуждали. Не жалели. Не пугались. Он мягко провёл большим пальцем по её ладони. Словно говорил: «Ты не одна.» Слёзы не пришли. Даже сейчас. Словно всё выплакала заранее. Но боль — отступила. Осталась только слабость. И он. Она прошептала — еле слышно: — Ты… не спал? Он качнул головой. — Ни на минуту. — Почему?.. Он посмотрел на неё. И ответил просто: — Я обещал быть рядом. И всё. Больше ничего не нужно было говорить. Она закрыла глаза. Не от боли. От тишины, которая наконец — стала тёплой. Он всё ещё держал её руку. Не крепко. Не навязчиво. Просто — надёжно. И на миг ей показалось: всё это — не случайно. Что, может быть, именно его ей послала жизнь, когда уже не оставалось ни веры, ни надежды. Ангел в белом халате. Не крылья — а руки. Не чудо — а просто он. Он сидел в своём кабинете. Высотка. Закрытые жалюзи. Свет — холодный. Молчание — как в морге. Кожаное кресло. Оперся локтем, глядел в стакан виски. Не пил. Просто смотрел. Словно в янтарной жидкости были ответы. Или её лицо. Или... хоть что-то. Она не звонила. Не писала. Просто исчезла. А он — не искал. И в этом было самое страшное. Он не знал, почему. Шаги. Каблуки. Тонкие, настойчивые, как капля, точащая камень. Он даже не обернулся. Уже знал — Соми. Та, что всегда рядом. Та, что давно хочет быть ею. — Минхо, — её голос был с намёком. Как духи, которыми она тоже стала пахнуть. Как губы, выкрашенные в тот же цвет, что и у Нари. Всё в ней было будто скопировано. Но неумело. Слишком громко. Слишком очевидно. Он всегда её игнорировал. Не всерьёз. Никогда. Но сегодня… Сегодня — всё было иначе. Потому что внутри разрушилось. Он не поднял головы. Не сказал «уходи». И она поняла. Села. Ближе, чем обычно. Тихо, как хищник. Он всё ещё молчал. Смотрел в пустоту. В себя. И вдруг — повернулся. Посмотрел прямо. Как будто искал спасения. Как будто хотел, чтобы кто-то заменил ту, которую он потерял. Он видел, кто перед ним. И всё равно — не остановился. Рука легла на её бедро. Пальцы — чуть сильнее, чем нужно. Словно держался за что-то, чтобы не сойти с ума. Соми не говорила ни слова. Она просто ждала. Как всегда. Терпение было её оружием. И она дождалась. Он сорвался. Без поцелуев. Без нежности. Сломался — молча, грубо, бессмысленно. Как будто пытался стереть память телом. Взял её грубо, ни намека на нежность. Ничего от человеческих чувств. И когда всё закончилось — она лежала, почти не дыша. А он… Он сидел, глядя в пол. Ничего. Ни удовлетворения. Ни облегчения. Только — пустота. Та же, что была в глазах Нари. Когда она уходила. Та же, что теперь перекинулась на него. Соми хотела что-то сказать. Остаться. Погладить его. Он не дал. — Уходи, — тихо. Хрипло. Как приговор. Она встала. Не плакала. Не злилась. Просто — молча вышла. Потому что она знала: всё равно победила. Впервые — стала ближе, чем Нари. Хоть и через обломки. Он остался один. Полуголый. Потерянный. В комнате, где пахло её духами. Не теми. Не её. Не настоящими. И впервые за долгое время — позволил себе ненавидеть себя. Минхо Что, чёрт возьми, ты натворил. Он стоял, не двигаясь, не моргая, глядя в темноту — и слышал только своё дыхание. Оно било по ушам, как пульс в висках. Тяжёлое. Не своё. Словно кто-то другой дышал этим телом. Использовал его. Управлял им. Не он. Не Минхо. Он даже не мог назвать это сексом. Не мог назвать это моментом слабости. Это было похоже на автокатастрофу — только вместо металла мялось собственное тело. Собственная гордость. Он сам. Его руки. Его рот. Его выбор. Измена. Это слово гремело внутри, как пуля, разрывая плоть изнутри. Он не знал, зачем сделал это. Не понимал. Он не чувствовал ничего, кроме холода. И злости. На себя. На всё вокруг. На Соми, которая всегда ждала, всегда под боком, всегда как тень Нари. Даже на неё не мог смотреть теперь. Не потому что стыдно. Потому что ненавидел. Себя — сильнее всего. Он швырнул стакан в стену. Хруст. Стекло рассыпалось, как последняя мысль, что всё можно было удержать. Весь контроль сдуло, как пепел. Всё, что держал в себе, сжигал, прятал, чтобы быть лучше для неё — всё рухнуло в один вечер. И теперь эта тишина. После. Проклятая тишина, в которой слышно каждое "почему". Почему ты не поехал за ней. Почему ты не сорвал с себя всё и не закричал ей в лицо, что любишь. Почему не остановился, когда видел, как она уходит в тишине. Почему не разорвал это всё к чертям ради одного её взгляда. Почему ты предал. Он вспомнил её пальцы. Как они дрожали, когда она стояла на балконе, куря вторую сигарету подряд, глядя в ночь. Она не говорила тогда ни слова. Он помнил — именно в такие моменты она была ближе всего к исчезновению. Воспоминание ударило по животу. Физически. Как будто кто-то пнул. Он сел. Потом встал. Опять прошёлся по комнате. Хотел выкурить всю пачку. Выбросил. Взял снова. Открыл окно. Закрыл. Разбил ещё один бокал. Словно пытался пробить тишину, в которой её больше не было. Он изменил ей. Невозможно было переварить даже одну эту мысль. Всё остальное — размытие. События, лица, слова — не важны. Только этот факт. Один. Как игла в глаз. Нари. Где она. Что с ней. Она знает? Чувствует? Проклинает? Боже, хоть бы проклинала. Хоть бы кричала. Хоть бы звонила. Что угодно, только не вот это — её тишина. Без звонков. Без слёз. Без упрёков. Тишина, как будто уже похоронила его. Он был готов к её ненависти. Готов к тому, что она уйдёт. Навсегда. Но он не был готов к тому, кем стал сам. Потерянным. Слабым. Трусливым. Он стёр с лица кровь. Сломал ручку. Уронил пепельницу. Не чувствовал боли — всё было приглушено. Словно мир стал плёнкой. Невыносимо серой. Минхо хотел вырвать из себя эту ночь. Хотел сломать себе руки. Стереть запах Соми с кожи, с губ, с сознания. Забрать всё обратно. Остановить время. Но уже поздно. Слишком поздно. Он не знал, как жить после этого. Он не знал, как вернуться. И самое страшное — он не был уверен, что у него будет куда. Кожаный диван был мягким, почти слишком. Она сидела глубоко, полусогнувшись, как будто хотела исчезнуть в его складках. В кабинете пахло зелёным чаем и чем-то спокойным — может быть, деревом, может, каким-то лосьоном. Всё здесь будто шептало: "Ты в безопасности. Пока — да." Но внутри всё гудело. Не от боли — от пустоты. Усталость тянула вниз, клонила голову к плечу. Глаза были открыты, но будто не видели. Она прошла все обследования. Все формальности. И теперь просто ждала. Его. Рейн. Имя, которое звучало тихо, но теперь — почти как молитва. Не мама. Не брат. Не подруга. Не Минхо. Только он. Она не знала, почему так вышло. Просто… с ним всё казалось чуть-чуть легче. Он не требовал, не жалел, не спасал. Он просто был. И она держалась за это, как за крошечный остров в середине своего затонувшего мира. Дверь приоткрылась мягко — без стука, без предупреждения. Он вошёл, будто был здесь всегда. Та же полуулыбка. Те же спокойные, внимательные глаза. Он сел напротив. Не за стол. Не с папкой. Просто рядом, по-человечески. Лёгкий вздох. Как будто тоже ждал этой встречи. — Процесс пошёл чуть… сложнее, чем ожидалось, — сказал он спокойно. — Но сейчас всё стабильно. — Он сделал паузу. — Организм ослаблен. Нужны силы. — Ты должна есть, Нари. Она кивнула. Едва заметно. Как будто понимала, но не слышала. Он не настаивал. — Ты можешь остаться здесь. Сколько потребуется. — В этом городе никто тебя не тронет. И… никто не найдёт. Она подняла глаза. Впервые — прямо на него. В этот момент он перестал быть врачом. Просто человек. Сидящий в тишине. Рядом. И он говорил на корейском. Чётко. Чисто. Без акцента. Как будто родился в её доме. Как будто знал её с детства. И этого было достаточно. Чтобы внутри что-то дрогнуло. Чтобы она не отвернулась. Не отгородилась. Она посмотрела на его руки. Спокойные. Уверенные. И вспомнила, как он держал её пальцы в процедурной. Не как врач. Как ангел, которого, возможно, послала сама Вселенная, когда у неё не осталось сил просить. — Ты знаешь мой язык… — сказала она наконец. Тихо. Как будто не верила. Он улыбнулся чуть мягче. — Я знаю тебя, — ответил он. Сердце стукнуло. Словно проснулось. Она кивнула. Медленно. И осталась сидеть. Молча. Но больше не одна. Тихо вошёл, словно снова в чужую боль. В руках у него была… миска. Большая, почти смешная на фоне строгого кабинета. Она смотрела в окно. На дождь. Филиппинский дождь был другим. Лёгкий, звонкий, будто не омывал, а просто дотрагивался до мира. — У меня есть кое-что, — сказал он с лёгкой улыбкой. Она обернулась. И увидела. В миске были они — те самые. Мармеладки. Яркие, прозрачные, странно родные. Такие, какие он давал ей в первый день. Когда всё только начиналось. Когда она ещё могла чувствовать вкус. Он подошёл ближе. Поставил миску перед ней. — Тут целая армия. Разных. — Он ткнул пальцем в зелёную. — Эти с яблоком. Я лично проверил. Она смотрела. Не брала. Он не настаивал. — Слушай, если ты их не съешь, мне придётся самому. — Он вздохнул. — А я человек слабый. Особенно когда дело доходит до сахара и женщин с тяжелым взглядом. Она вскинула бровь. Немного. Совсем немного. Он это заметил. — Ещё немного — и я начну читать тебе стихи. На корейском. Прямо отсюда. — Он театрально указал на грудь. — В полусладком стиле. С пафосом и рыданиями. — Пожалуйста, не надо, — пробормотала она. Он сделал вид, что не услышал. — «Ты — как зефир в ноябрьском небе…» — Рейн… — «Твоя грусть — как карамель, растаявшая в стакане кофе...» — Перестань. — «И мармелад… в твоих глазах…» И она… Улыбнулась. Нешироко. Неярко. Но улыбнулась. Он остановился. Замер. Потом сел напротив, медленно, осторожно. Словно боялся, что если резко двинется — она снова уйдёт в себя. — Вот теперь… всё. Я могу умереть спокойно. — Он театрально прижал руку к сердцу. — Ты улыбнулась. Она покачала головой. — Ты странный. — Я живой. И ты — тоже. Пауза. Она взяла одну мармеладку. Красную. — Эти с вишней? — спросила она тихо. Он кивнул. — Вишня с чем-то ещё. Я не понял. Но вкусно. Проверено на себе. — Ясно. — Она посмотрела на мармелад. — Ты действительно их сам ешь? Он наклонился вперёд, понизив голос. — Каждый раз, когда мне грустно. Она засмеялась. Тихо, чуть хрипло. Но это был смех. Настоящий. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Как будто запоминал. Пальто пахло больницей. Не лекарствами — а тем запахом, что остаётся, когда слишком долго молчишь в белых стенах. Нари натягивала рукава, поднимала воротник. Рейн стоял у двери, в своей привычной — почти вызывающе спокойной — позе. Скрестив руки. Лёгкая полуулыбка. — Значит, всё, — сказал он. — Да. Спасибо, — коротко кивнула она. Он молчал секунду. Потом: — Завтра придёшь? Она посмотрела на него. Чуть прищурилась. — А можно? Он улыбнулся чуть шире. — Можно только на завтра. Пауза. — А можно — навсегда рядом. Тишина. Не неловкая — мягкая. Почти домашняя. Она не ответила сразу. Потом — так же тихо, будто опасаясь нарушить что-то невидимое между ними: — Приду. Он кивнул. Ничего не сказал. Просто кивнул — как будто знал. Нари шагнула к выходу. Пальцы уже тянулись к ручке двери… Но нет. Она остановилась. Повернулась. Он тоже. Шаг. Второй. Она подошла ближе. Слишком близко. Он не двигался — не дышал. Как будто… ждал. И она сделала то, чего сама не ждала — прикоснулась. Грудью — к его груди. Щекой — к его плечу. Он обнял. Сразу. Без слов. Так, как будто делал это всю жизнь. Её руки — неуверенные сначала — обвились вокруг его спины. Тихо. Медленно. Настояще. Ни обещаний. Ни признаний. Только двое. В кабинете пахло мармеладом и дождём. И чем-то ещё. Тем, что невозможно назвать. Она отстранилась первой. Тихо. Он не удерживал. Просто смотрел. — Пока, Рейн. — До завтра, Нари. Минхо сидел в своём кабинете. Пальцы дрожали — не от кофе, не от усталости. От себя. На его запястье — чужой запах. Сладкий, приторный. Слишком узнаваемый. Соми. Он не вспоминал, как всё случилось. Он даже не знал, почему. Просто вдруг — как будто провал, как будто чёрная дыра — и он не сдержался. Она была рядом. Она всегда была рядом. Не спрашивала. Не требовала. И вдруг — оказалась внутри его мира. Так, как Нари уже давно не была. Он её не любил. Он её даже не хотел. Он просто сорвался. На коже остались её следы. На шее — едва заметный укус. На рубашке — запах духов, которым когда-то пахла Нари, а теперь пахла другая. И от этого хотелось разорваться. Минхо смотрел в стену. Всё вокруг было слишком ровным, как будто ничего не произошло. Но он знал. Он изменил. И самое страшное — не то, что это случилось. А то, что теперь это нельзя взять обратно. Он сжал кулак. Проклинал всё, что было внутри. А в такси — Нари сидела молча. Ладони на коленях. Слишком спокойно, чтобы быть живой. На ней был запах Рейна. Стерильный, медицинский. И ещё… человеческий. Он обнимал её так, будто не боялся прикоснуться к её сломленности. Минхо обнимал её иначе. Грубее. Собственнически. Рейн — будто боялся задеть боль. Он знал, где болит, и не вторгался. Нари смотрела в окно. Не плакала. Не думала. Просто чувствовала: он — уже не её. И она — не его. Они оба пахли не друг другом. Минхо положил телефон на стол. Всё хотел — набрать. Сказать. Закричать. «Что я наделал?» Но что толку? Она бы не поняла. Или — что ещё страшнее — поняла бы слишком хорошо. Он прошептал: — Прости, Нари… Но воздух был пуст. А в это время, в другой части города, она закрыла глаза и сказала: — Прости, Минхо… И больше — ничего.