Тот самый сумасшедший роман

Где-то между тремя и четырьмя утра тишина стала особенно густой. Нари проснулась от резкой, тянущей боли внизу живота. Не острой, как тогда, но глубокой, будто кто-то медленно выкручивал внутри всё, что осталось после операции. Она сжала зубы, вдохнула носом. Горячо. Тесно. Минхо прижимал её к себе так плотно, что она чувствовала каждый его вдох на своей лопатке. Она попыталась отодвинуться — медленно, по миллиметру, чтобы не разбудить. Ладонь его лежала на её талии, тяжёлая и тёплая. Нари замерла, когда он вдруг пошевелился. — Мм… — сонный, низкий звук у самого её уха. Она застыла. Но Минхо не проснулся полностью. Просто инстинктивно притянул её обратно, уткнулся губами в голое плечо. Тёплый, влажный поцелуй. Ещё один. Как будто даже во сне знал, что ей нужно. — Болит? — голос хриплый, едва слышный, но уже не сонный. Нари сглотнула. — Да. Он не спрашивал «где». Знал. — От одного до десяти? Она помолчала. Боль пульсировала, но терпеть можно было. — Пять, — прошептала наконец. Минхо выдохнул. Спокойно. — Хорошо. Он отодвинулся — осторожно, чтобы не толкнуть. Встал. Босые ноги по холодному паркету. В комнате темно, только слабый свет от уличного фонаря через щель в шторах. Нари осталась лежать на боку, колени подтянуты к животу, ладонь прижата к шраму под футболкой. Через минуту он вернулся. В руке — стакан воды и две белые таблетки. Другой рукой включил маленький ночник — тусклый, жёлтый, чтобы не резало глаза. — Садись. Нари медленно поднялась. Спина к изголовью. Волосы спутанные, глаза полузакрытые. Минхо сел рядом, колено к колену. Положил таблетки ей на ладонь, поднёс стакан к губам. — Пей. Она послушно проглотила. Вода холодная, обожгла горло. Пока она пила, он взял влажную салфетку, и провёл ей по лицу: лоб, виски, щёки. Медленно. Аккуратно. Как будто стирал не пот, а саму боль. — Всё? — спросил тихо. Она кивнула. Отдала стакан. Он поставил его на тумбочку. Потом лёг обратно. Притянул её к себе — на бок, лицом к лицу. Нога его между её ног, рука — под футболку, ладонь ровно на шраме. Тёплая. Тяжёлая. Успокаивающая. — Дыши, — прошептал он ей в волосы. Нари выдохнула. Дрожа. Прижалась лбом к его груди. Он гладил её. Медленно. По спине. По боку. По шраму — круговыми движениями, едва касаясь. Пальцы тёплые, чуть шершавые. Она чувствовала, как боль постепенно отступает, становится глухой, терпимой. — Я здесь, — сказал он тихо. — Пять или десять — я всё равно здесь. Нари кивнула. Глаза закрылись сами. Дыхание стало ровнее. Глубже. Пальцы её расслабились на его груди. Минхо не спал. Смотрел на неё. На тёмные ресницы. На чуть приоткрытые губы. На морщинку между бровей, которая постепенно разгладилась. Только когда убедился, что она ушла в глубокий сон, когда её рука полностью обмякла на его футболке, он позволил себе закрыть глаза. Губы к её макушке. Последний поцелуй. — Спи, принцесса. Я никуда не денусь. И впервые за долгое время боль ушла, не оставив после себя страха. Утро пришло тихо. Не яркое, а приглушённое, будто солнце само боялось разбудить их резко. Нари открыла глаза и впервые за долгое время не сжалась от привычного страха. Боль ушла не полностью: где-то глубоко внизу живота ещё тянуло, но уже не выкручивало. Она лежала на боку, прижатая к Минхо спиной к его груди, его рука под её футболкой, ладонь ровно на шраме, как тёплая грелка. Она пошевелилась. Осторожно. Он тут же проснулся — не резко, а так, будто и не спал. — Утро, — прошептала она, не оборачиваясь. Минхо уткнулся носом в её макушку, вдохнул. — Как ты? Нари помолчала. Прислушалась к себе. — Лучше… намного лучше. Не ноль, но уже… два, может. Или один. И всё равно лёгкая. Потому что ты не ушёл ночью. Он молча поцеловал её в затылок. Долго. Потом в шею, в то место за ухом, от которого у неё всегда мурашки. Нари медленно повернулась к нему лицом. Нос к носу. Глаза ещё сонные, но уже без вчерашней тени. Она подняла руку, коснулась его щеки. Большой палец провела по скуле. Потом наклонилась и поцеловала сама — сначала в лоб, потом в закрытые веки, в кончик носа, и только потом в губы. Лёгко-лёгко. Как благодарность. Минхо открыл глаза, поймал её взгляд. — Ты сама, — тихо сказал, и в голосе было столько тепла. — Сама, — подтвердила она и улыбнулась. Едва заметно, но искренне. Они ещё полежали. Просто дышали. Его ладонь всё так же лежала на её животе, грела. Она положила свою сверху. — Панкейки? — наконец спросила она, голос чуть хриплый. — Пойдём. Только медленно. Он встал первым, подал ей руку. Нари поднялась осторожно, живот всё ещё напоминал о себе, но уже не так страшно. На кухне он усадил её на высокий стул, завернул в плед, как ребёнка. Готовил молча. На этот раз аккуратнее: не просыпал муку, разбил яйца ровно. Нари смотрела на него, подбородок на ладони, и улыбалась. — Ты всё-таки учишься, — тихо сказала. Минхо обернулся, посмотрел на неё через плечо. — Ради тебя — хоть на шеф-повара. Она сползла со стула, подошла сзади, обняла — не сильно, просто прижалась лбом к его лопатке. Руки легли на его бёдра, пальцы едва касались. — Не надо на шеф-повара. Просто не исчезай. Он выключил плиту, повернулся к ней. Наклонился и поцеловал — медленно, глубоко, но без напора. Просто чтобы она почувствовала: я здесь, я твой, я никуда. Нари ответила. Руки поднялись к его шее, но не тянула, не торопила. Просто держалась за него, как за якорь. Отстранился первым. Прижался лбом к её лбу. — Сядь. Сейчас будет с клубникой. Она послушно вернулась на стул. Он принёс тарелку, поставил перед ней первый панкейк — кривоватый, но тёплый. Сверху — порезанная клубника и капля мёда. Нари откусила. Закрыла глаза. — Вкусно, — прошептала. Минхо сел рядом, не напротив. Близко. Колено к колену. И просто смотрел, как она ест. Как щёки чуть розовеют. Как она впервые за долгое время ест не потому что надо, а потому что хочет. — Ещё? — спросил он. Она кивнула. Он накормил её с вилки. Медленно. Как маленькую. И в этот момент они оба поняли: вот оно. Не идеально. Не без боли. Но уже их. Утро. Панкейки. Тепло. И никуда не надо спешить. Нари стояла у двери уже в его огромной куртке, шарфе до носа и шапке, натянутой почти на глаза. Щёки розовые, глаза блестят, как у ребёнка, который впервые выпросил прогулку. Минхо смотрел на неё с дивана, как на сумасшедшую. — Нет. — Минхооо… — Ты ночью корчилась от боли. Сегодня минус восемь. Ветер. Нет. — Пожалуйста. Только туда-обратно. Кофе взять. Я задыхаюсь в четырёх стенах. — Я открою окно. — Минхо! Она подошла, села ему на колени боком, обняла за шею и посмотрела прямо в глаза. Тем самым взглядом, от которого он всегда сдавался. — Полчаса. Ты будешь держать меня за руку. Если станет плохо, сразу домой. Я обещаю. Он молчал ещё секунд десять. Потом выдохнул сквозь зубы. — Куртку застегни до конца. И шарф выше. И капюшон. Нари просияла так, что у него внутри всё перевернулось. Улица встретила их хрустом снега и холодом, который сразу щипал щёки. Минхо держал её за руку сквозь две пары перчаток и свою куртку. Шёл медленно, приноравливаясь к её шагу. Каждые десять секунд спрашивал: — Ноги чувствуешь? — Холодно животу? — Дыши носом. Нари только смеялась тихо и тянула его вперёд. Они дошли до маленького кофейного киоска. Минхо взял два латте с корицей, один отдал ей, второй держал сам, потому что «руки замёрзнут». Она пила через край крышки, обжигалась и улыбалась. И тут она увидела. Через дорогу — зоомагазин. В витрине, на мягкой подушке, сидел крошечный серый комок с голубыми глазами и белыми лапками. Котёнок смотрел прямо на неё и мяукал беззвучно, прижимая ушки. Нари замерла. — Минхо… — Нет. — Я ещё даже не сказала! — Я уже знаю, что ты скажешь. Нет. Она повернулась к нему, глаза огромные. — Он один. Смотри, какой маленький… — Нари. Ты ещё сама еле ходишь. Котёнок — это прививки, лоток, ночью будет орать, прыгать тебе на живот. — Я буду осторожно… — Нет. Котёнок в витрине встал, потянулся, потом прыгнул к стеклу и прижался к нему лапками. Нари ахнула. — Он меня выбрал… Минхо смотрел на неё, потом на котёнка, потом снова на неё. Внутри у него всё стянулось. Он уже всё решил ещё в тот момент когда она сказала что хочет. Уже договорился. Уже выбрал самого серого, самого тихого. Уже завтра-послезавтра должен был поехать и забрать. А тут она стоит и чуть не плачет из-за чужого котёнка. Он сглотнул. — Домой, — сказал твёрдо. — Хватит замёрзла. Нари надула губы, но послушалась. Обратно шли молча. Она чуть грустная, он — напряжённый до дрожи в челюсти. У двери квартиры она остановилась. — Ты правда не разрешишь? — Правда. Она вздохнула, опустила голову. Минхо открыл дверь, пропустил её вперёд, а сам задержался на секунду в коридоре, чтобы она не видела, как он улыбается, как идиот. Завтра она будет кричать. И плакать. И обнимать его до хруста в рёбрах. А пока он просто снял с неё куртку, завернул в плед и поцеловал в холодный нос. — Иди греться. Я сейчас. Нари ушла в комнату, не подозревая, что под кроватью уже стоит закрытая коробка с крошечной серой лежанкой и надписью «Юки» на бирке. День прошёл медленно, как тёплый мёд. Он сидел на кухне, в одном свитере, волосы влажные после душа, и… читал рецепт. На телефоне. С серьёзным лицом. Она замерла в дверях и чуть не рассмеялась. — Ты что делаешь? — Учусь жарить мясо, — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Ты же теперь его любишь. Нари подошла, обняла сзади, положила подбородок ему на плечо. — Я любила всегда. Просто ты раньше его угольками делал. Он фыркнул, но щёки чуть порозовели. К обеду на кухне пахло чесноком, соевым соусом и идеально прожаренной говядиной. Минхо стоял у плиты в фартуке. Да, он купил фартук, чёрный, с дурацкой надписью «Kiss the cook», и переворачивал тонкие ломтики мяса так. Бдто это была самая важная миссия в его жизни. Нари сидела на столешнице рядом, болтала ногами и подворовывала кусочки прямо со сковороды. — Горячо! — шипел он. — Вкусно! — отвечала она с набитым ртом и счастливыми глазами. Он приготовил рамен по всем правилам: бульон варился три часа, яйцо — идеально жидкое внутри, мясо — с розовой серединкой, как она любит сейчас. Поставил перед ней огромную миску, сам сел напротив и просто смотрел, как она ест. Она доела до последней лапшины и выдохнула: — Я выхожу за тебя замуж заново! Прямо сейчас. Минхо усмехнулся, но внутри всё сжалось от нежности. Днём позвонила доктор. Минхо вышел на балкон, чтобы Нари не слышала, но она всё равно прижалась к стеклу изнутри и смотрела на него. — Да, понимаю… Температура нормальная. Боль по ночам уменьшилась. …Да, я слежу, чтобы она не переутомлялась. Мазь два раза в день, да, я сам мажу. Спасибо, доктор. Я передам. Он вернулся, поймал её взгляд. — Всё хорошо, — сказал тихо. — Ещё пару недель — и можно будет потихоньку возвращаться к обычной жизни. Нари кивнула. Глаза стали чуть влажными, но она улыбнулась. Ближе к вечеру они лежали на диване, в одном пледе. За окном снова снег, тихо и красиво. Нари лежала на спине, футболка задрана до груди, живот открыт. Минхо сидел рядом, тюбик мази в руках. Он выдавил немного на пальцы, согрел в ладонях. Потом начал — медленно, круговыми движениями, от шрама к бокам, вверх, вниз. Кожа уже не такая горячая, как раньше. Шрам бледнеет. Почти сливается с кожей. Нари смотрела в потолок и дышала ровно. — Холодно? — спросил он. — Нет. Приятно. Он наносил мазь, а потом просто оставил ладонь на животе — тёплую, тяжёлую, свою. Гладил. Большими кругами. Маленькими. Просто держал. — Знаешь, — тихо сказала она, — я раньше думала, что никогда не буду снова чувствовать себя… нормальной. А сейчас… вот лежу, ты мне живот мажешь, и я счастливая. Минхо наклонился, поцеловал её прямо в центр шрама. Долго. Потом ещё раз. И ещё. — Ты и есть нормальная. Ты моя. И ты живая. Это всё, что мне надо. Нари повернула голову, нашла его губы. Поцелуй был ленивый, тёплый, долгий. — Я люблю тебя, — прошептала она в перерыве между поцелуями. — Я знаю, — ответил он, чуть замерев, будто впервые слышал, — И я тебя. Очень. Потом просто лежали. Его ладонь — на её животе. Её пальцы — в его волосах. Снег падал. Рамен давно остыл на столе. А они были дома. Идеально обычный день. И самый лучший за последние годы. Минхо с утра куда-то исчез: сказал «скоро буду» и ушёл, даже кофе не допил. Она привыкла, что он теперь иногда пропадает на час-два, и не спрашивала. Дверь открылась. Он вошёл, в руках большая картонная коробка с дырками, из которой доносилось тоненькое «мяу-мяу-мяу». Нари замерла. Чашка застыла на полпути ко рту. Минхо закрыл дверь ногой, поставил коробку на пол и присел рядом на корточки. Открыл крышку. Оттуда выглянул маленький серый комок. Голубые глаза, белые лапки-носочки, уши торчком. Котёнок посмотрел на Нари, потом на Минхо, потом снова на Нари и выдал громкое «мррря!». Нари медленно поставила кружку. Глаза уже блестели. — Минхо… — Да. — Это… — Да. Котёнок выбрался из коробки, шатаясь, дошёл до неё по дивану и без церемоний забрался прямо на живот, свернулся калачиком на шраме и замурчал так, будто всю жизнь здесь жил. Нари всхлипнула. Один раз. Потом ещё. Слёзы покатились сами. Минхо сел рядом, обнял её за плечи. Она уткнулась ему в шею, пряча лицо, и плакала тихо, без звука, просто дрожала. — Ты же говорил «нет»… — Врал. — Почему? — Потому что хотел, чтобы ты увидела его дома. Чтобы сразу понял: это навсегда. Котёнок мурлыкал, прижимаясь тёплым боком к её животу. Нари осторожно погладила его по спинке, крошечные косточки, мягкая шерсть, тёплый нос. — Юки? — прошептала она. — Юки, — подтвердил Минхо и поцеловал её в висок. — Как ты хотела. Серый. С белыми лапками. Чтобы спал у нас в ногах. Нари подняла голову. Глаза красные, но улыбается сквозь слёзы. — Ты всё помнил. — Я всё всегда помню. Особенно тебя. Она притянула его к себе и поцеловала. Солёно, тепло, долго. Юки между ними мурчал ещё громче, будто одобрял. Потом они просто сидели втроём на полу. Нари на коленях у Минхо, котёнок на её животе, её голова у него на груди. Тишина. Только мурчание и снег за окном. — Спасибо, — прошептала она наконец. — Это не подарок, — тихо ответил он. — Это обещание. Мы начинаем заново. Втроём. Юки потянулся, зевнул, показав розовый язычок, и снова свернулся клубочком на шраме. Нари закрыла глаза. Впервые за долгое время ей не было страшно засыпать. Потому что теперь их двое охраняли её сон: муж и крошечный серый комок по имени Юки. И оба никуда не уйдут. Весь оставшийся день квартира превратилась в маленький серый ураган. Сначала Юки решил, что шторы — это идеальная скалолазная стенка. Нари сидела на диване, прижав ладонь ко рту, чтобы не визжать от восторга, когда котёнок на третьей попытке всё-таки забрался почти до потолка и гордо мяукнул сверху. Минхо молча подошёл, снял его за шкирку, как мешочек, и поставил на пол. — Шторы — нет, — сказал он строго. Юки посмотрел на него круглыми глазами и тут же побежал кусать его большой палец. Нари засмеялась так, что чуть не упала с дивана. Минхо пошёл в коридор и вернулся с целой сумкой. Мягкая лежанка серого цвета, почти под цвет Юки. Три разные игрушки-мышки с кошачьей мятой. Маленький махровый мячик с колокольчиком, когтеточка в виде кактуса. И ещё какая-то штука, похожая на тоннель из плюша. Нари смотрела на всё это богатство и тихо спрашивала: — Ты когда это успел купить? — Пока ты спала, — буркнул он, но уши покраснели. Юки обошёл каждую вещь по кругу, обнюхал, потом выбрал лежанку, покрутился три раза и улёгся спать, как будто так и надо. Через минуту уже храпел носом. Минхо сел рядом с Нари на пол, прислонился спиной к дивану. Она тут же переползла к нему на колени, обняла за шею. — Ты серьёзно всё это купил заранее? — Я же говорил, что враньё про «не разрешу», — он пожал плечами. — Просто ждал подходящего момента. Нари уткнулась ему в шею. — Ты невыносимый. И самый лучший. Юки проснулся через час, решил, что лоток — это просто ещё одна игрушка, потом всё-таки понял назначение и гордо закопал «дела». Минхо, не моргнув глазом, пошёл убирать, будто всю жизнь только этим и занимался. — Ты уверен, что это твой первый кот? — спросила Нари, глядя, как он аккуратно всё вытирает. — Первый наш, — поправил он, не оборачиваясь. К вечеру Юки освоился окончательно. Спал у Нари на животе, потом у Минхо на груди. Потом опять у Нари на шраме, как будто знал, где самое тёплое и самое важное место, гонялся за колокольчиком по всей квартире. Два раза упал с дивана. Один раз застрял между подушками и орал, пока Минхо его не вытащил. Когда стемнело, они втроём лежали на большом диване: Нари посередине, Юки свернулся у неё под грудью, тихо мурлыкал, Минхо обнимал её сзади, ладонь — как всегда — на шраме, поверх котёнка. — Смотри, — прошептала Нари, — он выбрал нас обоих. — Конечно, — ответил Минхо в её волосы. — Мы же его родители. Нари повернула голову, нашла его губы в темноте. Поцелуй был ленивый, тёплый, долгий. Юки между ними замурчал ещё громче, будто говорил: «Всё правильно, продолжайте». И впервые за очень долгое время в их доме было трое сердец, которые бились в унисон. Маленькое серое чудо спало на шраме, который когда-то был символом боли. Теперь это было просто самое тёплое место в мире. И никто из них троих никуда не собирался. Ночь. Юки спал в своей лежанке у батареи, свернувшись серым бубликом и тихо посапывая. В спальне горел только маленький ночник, отбрасывал тёплый круг на кровать. Они лежали лицом к лицу, почти не касаясь, просто смотрели друг на друга. Минхо провёл большим пальцем по её нижней губе, будто проверял, настоящая ли. — Ты звонила Ынво? — вдруг спросил он тихо. Нари замерла на секунду. Потом покачала головой. — Нет. Мы… давно не общаемся. С тех пор, как всё рухнуло. Она помолчала. — А ты? Минхо отвёл взгляд к потолку. — Последний раз, когда уезжал из Филиппин. Оставил ему все дела. Сказал, что больше не вернусь. Он снова посмотрел на неё. — С тех пор ни слова. — Не бери, — прошептала она быстро, поворачиваясь к нему всем телом. — Пожалуйста. Она взяла его лицо обеими ладонями, заставила смотреть только на себя. — Мы только-только построили друг друга заново. Из кусочков. Из пепла. Не позволяй ему снова всё сломать. Минхо смотрел в её глаза. Долго. Потом кивнул. Едва заметно. Нари наклонилась и поцеловала его. Сначала легко, почти невесомо, просто коснулась губами. Потом глубже. Открыла рот, нашла его язык, прижалась всем телом. Руки скользнули ему в волосы, пальцы сжались у затылка. Минхо ответил мгновенно. Обнял её за талию, притянул так, что между ними не осталось ни миллиметра. Поцелуй стал жадным, но не грубым — отчаянным. Как будто они боялись, что если отпустят друг друга, кто-то снаружи снова разорвёт их на части. Нари отстранилась на пару сантиметров, дышала тяжело. — Только мы, — прошептала она прямо в его губы. — Больше никого. Ни брата. Ни прошлого. Ни Филиппин. Только ты, я и Юки. Обещай. — Обещаю, — выдохнул он и поцеловал её сам. Сильно. До вкуса крови, до дрожи в пальцах. За окном падал снег. А они целовались, пока не забыли, как дышать отдельно друг от друга. Потом просто лежали, прижатые лбами, ладонь Минхо — на её животе, её пальцы — в его волосах. — Мы справились, — тихо сказала она. — Мы ещё справляемся, — ответил он. — Но теперь вместе. И в эту ночь никто из них не отпустил другого ни на секунду. Даже во сне.