Возрожденный снег. Дом Сноу

Вечер, заснувший над лагерем, был тяжёл и вязок, словно смола. Неослабевающий влажный ветер тонкими пальцами трепал кроны деревьев, улавливал уцелевший за день дым и неохотно уносил его прочь, туда, где на северном склоне начинались трясины. Воздух был полон предчувствий, неясных тревог, и Архелай чувствовал это каждой клеткой. Приам, сгруппировав оружие на потрёпанном брезенте, горбился над своими винтовками. У костра прихрамывал Оливер — его долговязая фигура время от времени растворялась в темноте у спутникового телефона, изредка загораясь коротким огоньком цигарки. Холодок — не столько осенний, сколько порождённый чем-то внутренним — скользил по спинам, словно предвестие перемен. Сквозь хруст веток и потрескивание костра Архелай услышал, как Дарио отходит к стене крайнего домика, достаёт сигарету и с какой-то лениво-горькой грацией зажигает её. Краткий отблеск огня подчеркнул усталую складку у его рта, дал отсвет в глазах: в этих глазах таилось столько тяжести, сколько мог вынести человек, прошедший больше войн, чем хотелось бы. — На, — негромко бросил Дарио, протягивая пачку, где табак был перемешан с какими-то местными травами. — Кури. Как ни крути, а жизни мне ты сегодня спас, Архелай. — Он выговаривал имя медленно, со смаком, будто примеряя чужой костюм. — Странная штука — судьба, не находишь? Архелай ненадолго задержал взгляд на остроконечных ушах домика, где цеплялся темно-прядный лишайник, затем — быстро, почти нервно — огляделся по сторонам. В лесу вдруг затихла птица, и это привнесло в лагерь еще большую настороженность: тишина выглядела зловещей. — Не шуми, — отрезал он, усилием воли выдавая спокойную отстранённость. — Ты угадал. Я внук Сноу, доволен? Только скажи прямо — что тебе нужно за молчание? В уголках губ Дарио появилась легкая насмешка — такой улыбались только тем, кто уже испытал настоящую боль и не спешил сдаваться страхам. — Я ничего не хочу, кроме одного, — выдохнул он с дымом. — Хочу знать твои настоящие планы. Понимаю, зачем тебе все эти легенды, зачем имя, зачем отсидка в чужих шкурах. Но вот чего я до сих пор не понимаю — ради чего всё, сеян? Ведь охотник из тебя получился бы так себе. Дым невидимым пятном завис между ними. Архелай вгляделся в него, словно ища вишневого смысла. — Ради самой жизни, — сказал глухо, а после сдался, опустил плечи и заговорил мягче. — По-настоящему жить — вот чего мне бы хотелось, а там… судьба подскажет. На миг повисла странная пауза, в которой стайки искр порхали из костра под ветер. — Смешной, — наконец произнёс Дарио, дав своей фразе густую иронию. — Ты ни на что не годен для такой жизни долго. Вы, капитолийцы, благородные, воняете амбициями, всё что вы делаете, заточено под власть, под цели, под… желание управлять. Не для тебя эта трясина, братец. Последний раз спрашиваю: чего ты хочешь на самом деле? Не понравится мне твой ответ — поедем к Хоторну. У него твоя голова стоит куда дороже той волчьей шкуры, что ты продал Приаму. Архелай сжал губы, усмехнулся, будто прикусив внутреннюю боль. — Хорошо, — тихо. — Только учти, сегодня я спас тебе жизнь, Дарио. Скажи тебе и правда было плохо в годы Капитолия? Ты не выглядишь, как человек который выживал. Дарио откинулся на корточки, уронив окурок под сапог. — Кто сказал, что было плохо? — хрипловато. — Я ловил беглых из дистриктов, я был нужным. За мной стояли стены и деньги, у меня был дом. Сейчас — дом арендую, зарплата для нищих. Дети толком не едят, жене давно не покупал новое пальто, за дом мэрия дерёт втридорога. Да и связи мои почти сгорели, не хватит, чтобы отправить детей в Капитолий учиться. После войны — ничего. Иногда кажется, будто живу во сне, где всё отняли и ничего не вернут. В голосе зазвенела такая усталость, что Архелай неожиданно для себя почувствовал не раздражение, а что-то вроде сочувствия — редкое, тяжёлое для таких, как он. — Я хочу вернуть иное, — ответил, подбрасывая в костёр прутик. — Лучше прежнего. Но наказание для дистриктов теперь будет страшнее, прольётся больше крови и будет больше порядка. Мой дед строил империю на дисциплине, сейчас — одни разговоры и разруха. Столько лет ничего не изменилось, никакой эволюции, всё только хуже. Кто жил хорошо? Капитолий и малая часть богатых дистриктов. Сейчас — все равны, но равны на дне. Какой в этом смысл?.. — Что ты предлагаешь, Архелай? — в голосе Дарио промелькнул краткий суровый интерес. — Мятеж. Власть. Людей. Самых верных. Без этого не построишь ничего. Начнём тихо, если начнём открыто, нас сметут. Чтобы успеть ударить — мне надо изучить, как работает система изнутри. Поработать рядом с Хоторном, понять его структуру и найти, за что потянуть. В костре перемигивались угли. Время, казалось, задышало иначе — тише, глубже, тревожнее. Оливер подошёл ближе, вытирая пот со лба, его пальцы дрожали. Он вслушивался в разговор с базы, кивал, иногда сменяя короткие команды на тихий мат. Все дело было в сегодняшней находке — в коробке с необычной маркировкой, которую они вытащили из шкуры медведя. Дарио медленно выдохнул, задумчиво глядя в ночную тьму. — Надо сделать по-другому… — он говорил медленно, словно пробуя вкус нового плана на зуб. — Попрошу Приама, чтобы мы с тобой вместе отнесли находку в штаб. У меня остались люди, верные мне с былых времён, я попробую тебя туда протолкнуть, Архелай. Но если хоть раз увижу, что ты играешь против нас — не раздумывай: сам сдам генералу. Архелай невольно улыбнулся, жест стал почти дружеским — впервые за долгое время. — Тогда… Выпьем за начало нового дела и союза? Он достал фляжку, протянул. Металл был прохладен, а жидкость обжигала горло, возвращая то ли к жизни, то ли к старым воспоминаниям. Они выпили, а вокруг — только лес, костёр и шорох сомкнувшихся над лагерем теней. Остаток ночи Архелай провёл на раскладном стуле у костра, напряжённо вглядываясь в огонь, будто в его языках мог бы разглядеть своё будущее. Дарио ушёл внутрь домика, но долго не спал — свет из его окна то загорался, то гас, а внутри время от времени доносились непродолжительные шаги. Ветер усиливался, стучал в стены дома, тянулся к угасающему костру. Архелай слушал, как где-то во тьме время от времени трещат ветки, и ловил в этом шуме странную, мимолётную надежду: раз уж всё близко к краху — значит близко и к началу. Мысли о деде, о пути становления настоящей власти всплывали ленивой вязкой стужей, не давая покоя, не оставляя места для сна. Он вспоминал, как Корилан Сноу сидел у зимнего окна, читая усталым голосом о стратегии и дисциплине, о панемских принципах: — Власть — это умение ждать, уметь жертвовать. Никогда не доверяй слишком быстро, мой мальчик. Порядок — в сердцах верных собак, а не молодых волков... Иногда казалось, что дед говорит с ним и сейчас, из глубины снов и памяти, смыкая горло крепкими невидимыми пальцами. Ночь — порывистая, сырая, вязкая — наконец отступила. Лагерь проснулся не с рассветом, а с рычаньем — Оливер ругался с радиостанцией, Приам прилаживал новый нож к поясу. Архелай одел плотную куртку, выбрался из-за костра. Вдохнул холодный воздух, в котором всё ещё висела никуда не подевшаяся угроза. — Приам, — обратился он утром хрипловато, когда тот перекладывал винтовки. — Сегодня с Дарио мы унесём находку в штаб. Приам мгновение молчал, потом кивнул, бросив тяжёлый, испытующий взгляд — словно проверяя крепость него, вес слов. — Архелай, слушай… — начал Оливер, подошедший со спутниковым телефоном. Новый разговор и уставший взгляд выдавали: связь была неудачна, зато пришло новое зашифрованное сообщение. — Там хотят, чтобы сегодня ты обязательно поговорил с майором Леонардом. Не нравится мне всё это… Чует сердце: что-то тут не так, — голос его дрожал, он явно переволновался за ночь. — Всё будет нормально, — уверенно сказал Архелай, но внутри чувствовал: каждое слово Оливера — зернистое, пропитанное правдой. Почти весь остаток утра готовились к выходу. Дарио собирался молча — взгляд его стал жестче, а движения аккуратнее, чем обычно. Приам помогал, но постоянно останавливался, будто что-то вспоминая. Лес вокруг, едва сменившийся к полудню клейкой серой дымкой, был так же напряжен, как и люди внутри лагеря. Где-то далеко за границей слышались редкие выстрелы — охотники отстреливали диких собак или прочую дрянь, но в каждом щелчке затвора слышался намёк на будущую бойню. Когда лагерь, наконец, остался молчалив, Архелай прошёл по периметру, ловя взгляды людей. В каждом — неуверенность, сомнение, страх. Он знал: эти люди спасут или погубят начатое — всё решит случай, слово, пора. Перед уходом в штаб Архелай и Дарио ещё раз поговорили — глубоко, едко, с тем доверительным отчаяньем, что появляется только у тех, кто не привык терять: — Архелай, — начал Дарио, медленно закуривая, глядя не на него, а вдаль, — Скажи… почему, всё же, ты не сбежал? Почему не пустил всё к чёрту, когда мог? Архелай усмехнулся: — Знаешь… иногда хочется быть просто собой. Но если судьба выбрала тебя — от неё не отвернуться. Я потомок деда: что вены, что кровь хлещет по-особому. — У тебя есть совесть? — неожиданно спросил Дарио. Вопрос рассыпался, как соль на свежую рану. Архелай коротко вздохнул, движение выдало в нём усталость, страх и какой-то новый, непривычный укол вины. — Может и есть, — тихо. — Только тут она давно никому не нужна. Дарио рассмеялся негромко, с иронией, с печалью, с примесью признательности и отвращения к жизни, которая у обоих теперь одна — выживать, как умеют. — Ладно… значит, будем ждать новых приказов, благородный мой друг. Они ушли в туманный рассвет — двое, слитых одним делом, обманом, страхом и грядущей бурей.