Пусть только ветер знает наши мысли

По субботам Генри Поттер просыпался чуть позже обычного — с минутным удовольствием, которым наслаждаются только те, кому точно никуда не надо. В доме стояла та самая, особая тишина — ленивое спокойствие, которое не нарушали ни часы, ни шаги, ни даже поскрипывающая лестница. Где-то за окнами уже давно распевались птицы, но свет в комнату проникал неуверенно: небо затянуло с утра, и воздух был полон обещанием дождя — но всё ещё сухой, с запахом цветущих изгородей и влажной земли. Родители уехали в город с младшей сестрой ещё на рассвете. Генри слышал, как хлопнула входная дверь, но не пошевелился — только перевернулся на другой бок и позволил себе забыть обо всём. Сегодня он был один в доме, и это не могло не радовать. Одеяло не хотелось отпускать из своих объятий, и какое-то время он ещё лежал, уткнувшись в подушку и слушая, как где-то далеко шелестят листья. Но в конце концов день взял своё: он потянулся — медленно, с наслаждением — и лениво побрёл на кухню. В чайнике лениво забурлила вода. Генри стоял, оперевшись локтями о подоконник, глядя на сад. Стриженная изгородь, три кустика малины у заднего забора, и клумба, которую он каждую весну пересаживал, — всё это выглядело так, будто никуда не девалось с детства. Когда чай был готов, Генри сел на террасе. Газетный свёрток — «Ежедневный Пророк» — лежал рядом, нераспечатанный. У него не было привычки читать заголовки до завтрака. Он знал: стоит заглянуть — и вся суббота утечёт сквозь пальцы, между строками о министерских поправках, комитете по международной безопасности и каком-нибудь новом законе о регулировании импортных артефактов. С работой у него складывалось ровно. Не блистал, но и не проваливался. В отделе магического транспорта его ценили за вежливость и умение доводить дела до конца — пусть и без огонька. Иногда он чувствовал, что для двадцати лет стал слишком уравновешенным, слишком удобным, но потом вспоминал, как редко вообще кто-то всерьёз интересуется отделом транспорта, и с облегчением возвращался к рутине. Он добавил в чай немного молока. Напиток вышел крепким, с лёгкой горчинкой, задерживающейся на языке. Генри сделал глоток и поставил чашку на перила террасы, глядя на клёны за изгородью, где ветер перебирал их листву неторопливо, как будто искал тот самый, нужный ему листок. Субботы с детства были для него особенными: в школьные годы — время тренировок на метле, шумных полётов, ссадин на коленях и неизменного ощущения, что небо — это почти дом. А летом, когда учёба заканчивалась и дни становились длиннее, они летали уже здесь, недалеко от Годриковой Впадины — втроём: он, Аберфорт и Альбус. Поля за деревней, склон над ручьём и задний двор Поттеров год за годом превращались в импровизированное поле для игры. Аберфорт упрямо настаивал, что именно он должен быть ловцом, и каждый раз дулся, если его ставили в охотники. Альбус, даже с метлой в руках, будто играл в шахматы — двигался точно, просчитывая, где кто окажется через три секунды. Генри помнил, как следил за его полётом, замирая, потому что это всегда было чуть больше, чем просто игра. Теперь метла стояла в сарае — зачарованная, надёжная, но почти не летающая. Генри не то чтобы стал старше — просто по утрам ему нравилось, чтобы всё было на своих местах: газета, чай, утро. Он вздохнул и наконец развернул «Пророк». Первая страница пестрила заголовками о неудачных переговорах с французским бюро, и о каком-то неосторожном эксперименте с телепортацией — якобы один молодой маг при попытке вернуться из Силезии в Лондон оказался на крыше городской, магловской библиотеки. Там как раз перекладывали черепицу, и один из рабочих, увидев, как из воздуха появляется человек с чемоданом, так испугался, что свалился вниз. К счастью, здание было одноэтажным, и магл отделался лишь ушибом — его доставили в больницу, где он долго пытался объяснить, что с крыши на него кто-то «выпал». Министерство, как сообщалось, уже «разбирается в случившемся». Генри хмыкнул. В отделе как раз обсуждали новые лицензии — впрочем, его это не касалось. Он занимался перепроверкой старых маршрутов. В мире магии даже транспорт был капризен. Ещё одна заметка касалась Хогвартса: в учебных теплицах неожиданно зацвели капризные грызокорни, причём сразу все — вопреки графику и погоде. Один из работников, занятый пересадкой к осени, попытался срезать бутон без должной защиты и был сильно покусан. На его крики прибежали преподаватели, и только после совместных усилий удалось обездвижить растения, несколько из которых уже успели вырваться из горшков и с корнями вцепиться в ящики с лейками. Пострадавший доставлен в лазарет, а работу с грызокорнями временно приостановили. Профессор Фернвик происшествие комментировать отказался. А на последней полосе сообщалось о волшебнице из Кенсингтона, которая обратилась в Министерство с жалобой на соседей: по её словам, в их саду «что-то по ночам булькает и меняет форму». Инспекция ничего подозрительного не обнаружила, за исключением старой бронзовой ванны, которую маглы использовали как клумбу. Объект отправлен на экспертизу. Генри отложил газету и вспомнил, как на прошлой неделе чуть не застрял между двумя точками переноса — застрял бы, если бы не вовремя заметил, что координаты, указанные в старом маршруте, сдвинулись на полградуса из-за чьей-то ошибки в архиве. Подчёркнутая строка в бланке, раздражённый голос Джеймса с третьего этажа — «Ты опять залез в маршрут девяносто второго? Он формально закрыт, Генри!» — и неловкая пауза после: никто не хотел брать на себя ответственность, но и признавать, что маршрут чудит, тоже никто не спешил. Всё, как всегда. Проведя рукой по перилам, он поднялся с кресла и вернулся в дом. На кухне под салфеткой стояла тарелка: кусок сливового пирога, всё ещё тёплого — мама наложила лёгкое согревающее заклинание, чтобы не остыл. Рядом — маленький кувшинчик со сливками и записка на краю стола: «Поешь. Вернёмся вечером». Долго не раздумывая, он принялся за еду. Пирог был сухим по краям, но с мягкой, сочной серединой и щедрым слоем корицы, которая немного щипала язык. Сливки добавлял по ложке — немного, чтобы не перебить вкус. Он почти доел, когда в саду послышался характерный щелчок — открылась калитка. Звук был негромким, но в тишине пустого дома прозвучал особенно отчётливо. Генри поднял голову. Сквозь листву клёнов показались две знакомые фигуры, идущие по гравийной дорожке. Запихнув с себя последний кусок выпечки, он вытер пальцы о салфетку и вышел за дверь. Альбус шёл, в сопровождении светловолосого юноши, заметно выше его — почти на голову. Первый шагал чуть впереди, с прямой спиной и тем внимательным выражением лица, которое Генри помнил ещё с детства — будто Альбус одновременно видел и дорожку под ногами, и весь разговор, который ещё не начался. Его спутник шёл немного позади, внимательно рассматривая сад. — Доброе утро, — сказал Генри, спускаясь с террасы навстречу. — Скорее уже день, — отозвался Альбус, и уголки его рта дрогнули. — Мы надеялись, что ты не уехал. — Я вообще не двигался, — отозвался Генри. — Разве что до чайника. Они почти подошли к террасе, и Альбус повернул голову. — Генри, познакомься — это Геллерт Грин-де-вальд. Сейчас он живёт у Батильды. — Рад знакомству, — сказал Генри и протянул руку. Пожатие вышло коротким, как бывает у тех, кто не любит лишних формальностей, но всё же старается быть вежливым. — Я видел тебя на празднике, — добавил он. — И как тебе у нас? Геллерт оглядел двор — зелень, крыльцо, узкие окна дома — и ответил спокойно: — Тише, чем я привык. Но в этом есть что-то хорошее. Голос его был низким, немного хрипловатым — не от усталости, а как будто привыкший говорить тихо, почти внутрь. При этом в нём чувствовалась собранность, точно он следил за тем, как каждое слово ложится в разговор. — Это ты сейчас так говоришь, — заметил Генри. — Через пару недель будешь скучать по городу и громким соседям. Геллерт усмехнулся. — Не уверен, что громкие соседи — это то, по чему я скучаю. — Ну, тогда тебе повезло, — сказал Генри и шагнул в сторону, открывая им дорогу. — У нас тут только шум от скворцов и школьников, которые приехали на каникулы. Он кивнул в сторону дома. — Пойдёмте на террасу? Я, к сожалению, только что доел пирог, но могу предложить чай — или чего покрепче, если вы не против с утра. — Чай подойдёт, — отозвался Альбус. — Геллерт пока осваивает английские привычки. Геллерт ничего не ответил, только коротко взглянул на него и едва заметно улыбнулся. — Значит, самое время познакомиться с настоящим британским чаем, — усмехнулся Генри и жестом пригласил их за собой. На кухне он поставил ещё воды, достал с полки чашки. Альбус опустился на стул, потер шею и зевнул, прикрыв рот ладонью. Геллерт, прежде чем сесть, задержался у окна, снова глядя в сад. — У вас тут у всех так тихо, — сказал он. — Почти, — ответил Генри. — Хотя... Если не считать нашего кота. Он по ночам уходит на охоту, а утром возвращается, как будто после дуэли — в грязи, с перьями, и выражением лица, будто спас мир. Альбус усмехнулся. — Мне всегда казалось, что коты уверены в своём превосходстве даже в моменты величайшего позора. — Особенно в них, — подтвердил Генри. — Этот однажды упал с забора и потом в течение недели не смотрел на нас, будто это мы его столкнули. Геллерт не засмеялся, но в уголке его рта что-то дрогнуло — не усмешка, скорее, признание: да, смешно. Он откинулся на спинку кресла и начал рассматривать обстановку. — Я не часто бываю в деревне, — сказал он после паузы. — Обычно — в городах. Или… в местах, которые мало кто посещает. Здесь — непривычно. — А ты откуда? — спросил Генри. — Если можно. — Из Австрии. Если быть точнее — Австро-Венгрии, — ответил тот просто, с лёгкой задержкой, словно взвешивал, какое название прозвучит понятнее. — Вена? — уточнил Генри. — Иногда. Но чаще — Инсбрук. Наша семья оттуда. Хотя в Вене у нас тоже есть дом, — добавил он, как бы между прочим. — Два дома, — повторил Генри, кивая, будто прикидывал, как это — жить между двух мест. — Удобно… Слушай, а в какой школе ты учился? — В Дурмстранге, — спокойно ответил Геллерт. Генри присвистнул. — Ого! Вот это да. Никто же не знает где она точно находится. Расскажешь? Геллерт чуть усмехнулся. — Отличная попытка. Даже если бы хотел, не смог бы. Альбус слегка приподнял бровь, а Генри с интересом подался вперёд. — Почему? — Когда мы поступаем, с нас берут обет. Непреложный, — пояснил Геллерт, будто говорил о погоде. — Молчание о школе, о расположении, о внутреннем устройстве. На секунду на кухне повисла тишина. — Подожди, ты серьёзно? — Генри положил ложку, уставившись на него. — Одиннадцатилетние дети дают Непреложный обет? — Да, — спокойно подтвердил Геллерт. — У нас говорят: Дурмстранг — не привилегия, а дисциплина. Альбус взглянул на него дольше, чем обычно. В его лице не было осуждения — но и не было привычной лёгкости. — У нас в Хогвартсе максимум просят не лазать на третий этаж и в Чёрный Лес, — пробормотал Генри. — И то все лезут. Геллерт слегка пожал плечами. Казалось, он не собирался защищать свою школу — и не считал нужным осуждать чужую. Как будто всё это было давно — или просто пройдено. — У нас воспитание начинается с условий, — сказал он. — А потом уже — с книг. — А если кто-то передумал? — спросил Генри. — Ну, не справился. Или испугался, или проболтался. Что тогда? — Бывает и такое, — коротко ответил Геллерт. — Весёленькое начало, — пробормотал Генри и снова взялся за чашку. — Ладно, теперь у нас есть повод не спрашивать, какие у вас были учебники. Геллерт не ответил, только чуть повёл уголком губ. — А чем ты тут тогда занимаешься? — повернулся к нему Генри. — Я имею в виду — в свободное время? — Он изучает историю, — ответил за него Альбус, не дожидаясь, пока Геллерт поднимет голову. — Любит покопаться в старых хрониках. На прошлой неделе, например, увлёкся историей нашей Годриковой Впадины. — Серьёзно? — Генри поднял брови, с интересом глянув на Геллерта. — Я тоже в своё время перелопатил кучу всего по истории этих мест. Что-то стоящее попалось? — Немного, — проговорил Геллерт, наконец поднимая взгляд. — Есть пара старинных рукописей в приходской библиотеке, ещё до реформации. А в архивах у Батильды — дневники, личные записи. Ничего системного, но... достаточно, чтобы сложить мозаику. — Хм, — кивнул Генри, поводя пальцем по краю чашки. — Я до таких источников не добирался. И что там было? — Например, — начал Геллерт, — Игнотус Певерелл. Один из первых волшебников, о которых упоминается в связи с этим местом. Судя по всему, он жил здесь. Или, по крайней мере, какое-то время. Генри кивнул почти автоматически, как будто услышал что-то само собой разумеющееся. Альбус чуть наклонился вперёд, прищурившись. — Погоди. Ты его знаешь? — Не просто знаю, — сказал Генри, — Он был моим предком. Далёким, конечно, но вполне настоящим. У нас в доме храниться фамильное древо — отец часто показывал мне его, когда я был ребёнком. Игнотус там первый в списке. На миг повисло молчание — не тяжёлое, но ощутимое. Даже ветер за изгородью стих, будто и он прислушался. Альбус и Геллерт обменялись короткими взглядами. — Секунду, — сказал Генри и поднялся. — Я могу показать. Он скрылся в доме. Через пару минут послышался глухой стук чего-то тяжёлого — и Генри вернулся, держа на вытянутых руках длинный, закрученный в трубку свиток, перетянутый двумя тёмными лентами. Он положил его перед гостями, осторожно развязал и начал раскатывать. Пергамент оказался длиннее, чем казалось на первый взгляд: края постепенно вышли за границы стола и начали свисать, чуть изгибаясь под собственным весом. Строчки шли ровными рядами, с развилками, завитками, с чёткими подписями и крохотными портретами — не просто нарисованными, а живыми: они шевелились, моргали, иногда оборачивались, будто чувствовали взгляды. — Вот, — сказал Генри и указал на начало. — Три брата. Только один продолжил род — Игнотус. Видите? Геллерт склонился ближе. Альбус тоже встал, облокотившись на спинку кресла. — Ты уверен, что это — тот Игнотус? — спросил Альбус, медленно. — Не просто тёзка? — Это было почти семь веков назад, — ответил Генри. — Кто знает, что там на самом деле. Много лет назад кто-то из «Пророка» приезжал. Хотели написать статью о древних родах. Отец показывал им этот свиток, рассказывал. Репортёр долго разглядывал — и всё сводилось к тому, что даты совпадают, линия непрерывная, и место то же. Им было интересно: правда ли это тот самый Игнотус Певерелл. Они не пришли к выводу, но… ну, интересовались всерьёз. Он провёл пальцем по пергаменту — мимо фамилий, лиц, тонких линий между поколениями. — Мне тогда было лет десять. Я больше следил за тем, не порвут ли они свиток. Но запомнил, как они переглянулись, когда дошли до начала — как будто увидели что-то, чего не ожидали... — Тебе, наверное, знакомо это имя из-за Даров Смерти? — обратился он к Геллерту. Альбус резко поднял голову: — Только не говори, что это всё — правда. — Я ничего такого не видел, — пожал плечами Генри. — Ни палочки, ни камня, ни мантии. У нас дома таких вещей точно нет. Я бы заметил. Геллерт молчал. Руки его лежали на краю стола, напряжённые, пальцы чуть сжаты. Он не смотрел ни на пергамент, ни на Генри — только в одну точку, чуть в сторону. — Совсем ничего? — спросил он, тише обычного. Генри покачал головой: — Нет. И отец тоже говорил — кроме этого древа, ничего не осталось. Это вообще странная тема — вроде часть истории, но всё время будто ускользает. Альбус смотрел на Геллерта. Его взгляд был не изучающим — скорее наблюдающим. Он вдруг понял, насколько внимательно тот слушает, насколько внимательно вообще всегда слушает. Как будто даже в обычной фразе ищет что-то большее. — Ты выглядишь разочарованным, — тихо сказал Альбус. Геллерт чуть повернул голову: — Нет, — ответил Геллерт спокойно. — Просто немного жаль. Всегда было интересно увидеть что-то по-настоящему необычное. Особенно если оно уже почти у тебя под носом. Он снова посмотрел на свиток. На портрет Игнотуса — в нём почти не было лица, только тень и очертания капюшона. И всё же он шевельнулся, слегка, будто прислушиваясь. — Они — ключ к одной идее, — сказал он. — Или мифу. Смотря как на это смотреть. — Ты правда веришь, что это всё — не сказка? — переспросил Альбус. — Сказка, — повторил Геллерт и усмехнулся. — Самое опасное слово в волшебном мире. Генри сел обратно, уперев локти в колени. Он перевёл взгляд на Геллерта — тот больше не смотрел ни на него, ни на Альбуса, словно вовсе забыл, что не один в комнате. Взгляд был чуть рассеянный, задумчивый, как у человека, который уже давно разговаривает не вслух, а где-то внутри себя. Спина оставалась прямой, руки — спокойными, но за этой внешней уравновешенностью ощущалась сосредоточенность, почти напряжение — будто он что-то вспоминал или прикидывал наперёд. — Что ж, прости, что не смог помочь, — сказал Генри мягко. — Наоборот, — ответил Геллерт. Он чуть повернул голову, будто выныривая из собственных мыслей. — Это было… по-своему полезно и интересно. Он усмехнулся — коротко, вежливо, и в этой усмешке Генри уловил что-то слишком отточенное, почти любезное. — Ну... если мы вдруг не собираемся обсуждать здесь ещё пару исторических личностей, — сказал Генри, вставая, — может, прогуляемся? Дождя кажется, в ближайшие часы не будет, а до Верхнего Ферберна всего с полчаса пешком. За последнюю неделю я столько трансгрессировал, что, кажется, спину перестал чувствовать. Отец просил занести его другу кое-какие бумаги... Альбус, и Геллерт подняли головы почти одновременно. Верхний Ферберн был старым волшебным посёлком на границе с магловской частью, где лавки соседствовали с обветшалыми амулетными мастерскими, а в пабе «Белый Олень» подавали сливочное пиво с можжевельником. — Звучит неплохо, — отозвался Альбус. Геллерт не ответил сразу, потом кивнул: — Почему бы и нет. Я люблю смотреть, как живут люди в других городках. *** Сумерки уже сгустились, когда Генри вышел на верхнюю тропу, ведущую домой. День выдался долгим, но не утомительным — скорее более насыщенным, чем он планировал. Он свернул за знакомую изгородь, миновал клён у поворота и увидел окна их дома: в гостиной уже горел свет. Он подошёл к калитке, слегка приподнял её, чтобы не скрипнула, и толкнул внутрь. Дверь в дом оказалась незапертой. Генри снял куртку и повесил на гвоздь, что торчал рядом с высоким зеркалом. В прихожей пахло мясом и жареным луком — ужин был не так давно. Из гостиной доносился ровный мужской голос — отец читал что-то вслух себе под нос, как делал это всегда, когда в доме было тихо. Генри прошёл по коридору, бросив быстрый взгляд в сторону кухни — на столе стояла тарелка, прикрытая полотенцем. Похоже, ему что-то оставили. — Это ты, Генри? — раздалось из гостиной. — Ага, — отозвался он. Отец сидел в мягком кресле у камина, в вязаном жилете, с очками, чуть сползшими на кончик носа. В руках у него была разложенная «Вечерняя Пресса», а рядом на подлокотнике стояла чашка с остывшим чаем. Свет от лампы падал косо, выхватывая только его профиль — знакомый, строгий, но сейчас расслабленный. — Как день? — спросил он, не отрывая глаз от газеты. Генри опустился в кресло напротив и вытянул ноги. Он немного помолчал, подбирая слова. — Приходили Альбус и тот юноша, родственник Батильды. Помнишь он был на празднике? Отец приподнял бровь, но ничего не сказал. — Мы прогулялись до Верхнего Ферберна. Почти до мельницы. — Генри потёр шею, как будто она заныла. — Геллерт оказался разговорчивый. Знаешь, он такой… не как все. Отец слегка усмехнулся. — А Альбус как? Всё тот же? — Вроде бы. Хотя с ним теперь по-другому. Он слушает этого юношу. Иногда даже не спорит. Представляешь? — С трудом, — признался отец, перегибая страницу. Они немного посидели молча. За окнами покачивались силуэты деревьев, и где-то в другой комнате звякнула посуда — мама, должно быть, закрывала шкафчики перед сном. — Пап, — сказал Генри наконец, — он… Геллерт, то есть… он спрашивал про Игнотуса и дары… Отец на мгновение посмотрел поверх очков. В его взгляде не было ни удивления, ни испуга — только внимательность, как у человека, который услышал то, что ожидал услышать. — И что ты ему сказал? — То же, что и всегда. Что мы ничего не знаем. И дары, если они когда-то и были, давно утеряны. Он бы и сам нашёл это в старых выпусках «Пророка» и в архивах Эдинбурга, как те журналисты, если бы стал копаться. Врать уж прямо, будто имя нам ни о чём не говорит, я не стал. — Хорошо, — сказал он. — Всё правильно. Он свернул газету и положил на край столика. — Ты не подумал, зачем он интересовался? — Подумал, — ответил Генри. — Пока не разобрал, это просто любопытство — или уже та самая одержимость. Но не стал спрашивать. Он говорил о ней как о сказке. Как о чём-то… символическом, что ли. — Для многих так и есть, — кивнул отец. — И пусть так остаётся. Он снял очки и протёр их краем жилета. — А если он спросит снова? — Тогда скажи то же самое. И смотри, как он на это отреагирует. — Отец встал, немного потянулся. — Люди всегда интересуются историями, в которых есть тайна. Особенно если думают, что её можно разгадать.