Пусть только ветер знает наши мысли

Геллерт оступился на второй ступеньке и выругался вполголоса. Подошва соскользнула, но он удержался, вцепившись в перила пальцами, как клещами. Третью ступень он преодолел уже с осторожностью старика. В последний раз он считал шаги, когда ему было девять — теперь снова считал, только иначе. Улица шла под уклон, вела вниз к каналу, и он двигался медленно — не из-за пейзажа, а потому что правая нога слушалась с задержкой. Он держал руку в кармане: не для тепла, а чтобы сохранить равновесие. Плащ сидел тяжеловато и стягивая плечи. Солнце било в глаза, булыжники под ногами бликовали — мелкие, агрессивные вспышки. Дом Ханны стоял в глубине улицы, чуть в стороне от остального мира — как и сама Ханна. Геллерт остановился у двери, которую за полтора года знал уже слишком хорошо. Трещина по левому косяку, облупленная рамка, тяжёлый медный молоток с вмятиной сбоку — всё было на месте. Он постучал один раз: уверенно, но не громко. Подождал. За дверью стояла тишина — не настороженная, не спящая. Просто пустая. Он постучал снова, чуть сильнее. Лёгкое раздражение скользнуло по лицу, едва заметное. Его тело ныло. Не резко, не остро — просто всё внутри будто сместилось, сдвинулось в сторону, перестало подчиняться. И ждать — даже минуту — становилось почти невыносимо. Он уже подался было вперёд, чтобы постучать в третий раз, как из-за двери донеслось: — Иду, иду! Геллерт выпрямился, отступив на шаг, и снова стал прежним — спокойным, собранным, как будто ничего не происходило. Щёлкнул засов, послышался лёгкий лязг замка, и дверь распахнулась. На пороге стояла Ханна. Рыжие волосы были заколоты высоко, несколько прядей выбились, как всегда. Манжета левого рукава испачкана чем-то густым и фиолетовым — явно зелье, и, судя по цвету, не из простых. На лице — лёгкий румянец, взгляд прямой, внимательный. Её не удивило, что он стоит на пороге, но в голосе всё же мелькнула тень упрёка. — Вот это да. Не знала, что ты вернулся. Геллерт кивнул коротко. — Ещё вчера. Она оценила его взглядом — быстро, но тщательно, как будто хотела убедиться, что это действительно он. — Не жарковато ли тебе в таком наряде? — спросила, прищурившись. — Лето, между прочим. — Может быть, — ответил он. — С утра было прохладнее. Она чуть склонила голову, будто усмехнулась про себя. — Проходи. Он переступил порог. В доме было ещё прохладнее, чем снаружи: тени от узких окон ложились на пол, выложенный светлым деревянным паркетом. Вдоль стены — низкий узкий диван, обитый серо-зелёной тканью, с продавленным подлокотником; на подоконнике — плоский ящик с сушёными травами, стеклянный графин с водой и и тонкий, потрёпанный томик «Прикладное зельеварение». Где-то дальше хлопнула дверь — вторая, ведущая, в кухню. Из открытого окна в гостиную тянуло запахом розмарина и алантовой травы — за домом начинался крошечный сад, почти двор-колодец. Сквозь занавеску было видно, как шевелится на ветру тонкая проволочная изгородь. Ханна остановилась в проёме, бросила через плечо: — Садись, я сейчас. И скрылась вглуби дома. Послышался короткий скрип — то ли шкафа, то ли отодвигаемого стула, затем лёгкий звон стекла. Геллерт остался один в комнате. Он сел на край дивана и начал снимать плащ, неловко, правой рукой. Движения были резкими, почти неуклюжими. Обивка под ладонью чувствовалась шершавой — потёртая ткань, местами вытертая до основы. Сад всё ещё шевелился за занавеской. Листья на узкой яблоне под окном колыхались от редкого сквозняка, хотя в комнате воздух стоял неподвижно. На столике у окна стояли две чашки. Одна — с остатками чего-то тёмного, густого. Вторая была чистая. Край чуть надколот. Он провёл по нему пальцем — аккуратно, на ощупь, почти не касаясь. Как будто проверял: осталась ли в этом доме прежняя точность, или время её стёрло. Ханна вернулась с подносом. На нём — турка, пузатая, со следами нагара вдоль ручки, кофейник и две чашки. Запах был резкий, крепкий, с лёгкой кислинкой и чем-то травяным — возможно, она снова добавила сушёный корень или каплю чего-то своего, фирменного. Вместе с кофе — маленькая баночка с жидкостью цвета меди. Без подписи. Как всегда. Она поставила поднос на стол и села напротив, подогнув под себя ногу. Движение было знакомое до мелочей — он видел его десятки раз — и именно в этом было что-то странно успокаивающее. — Значит, вчера вернулся. И сразу ко мне? — А к кому ещё? — Варианты есть, — сказала Ханна. — Если верить слухам, ты в последнее время стал общительнее. Он промолчал. Поднёс чашку ко рту. Кофе был крепкий, обжигающий, с горькой, почти травяной ноткой. Не просто кофе. Она добавила что-то для бодрости или концентрации — или чтобы не грохнулся с порога. — Город тот же, — сказал он. — И всё же чужой. — Ты всегда это говоришь, когда возвращаешься. Может, дело не в городе? — Наверное. Она не спорила. В комнате стало тише. Часы у входа тикали глухо, с лёгким скрипом — старые, с медной гирькой. Он вспомнил, что они отстают на три минуты. Всегда отставали. И их, по какой-то причине, никто никогда не переводил. — Видела кого-нибудь? — спросил он, не поднимая взгляда. — Только Тиану. У неё опять что-то с реактивностью — новый фермент жжёт пробирки до дыма. Спрашивала о тебе. Я сказала, что ты где-то в Бургундии, отдыхаешь с единомышленниками. Он усмехнулся — в уголке рта, почти непроизвольно. — Звучит как ложь. — Звучит как ты, — сказала Ханна. И отпила кофе, не сводя с него глаз. Её взгляд скользнул по нему — не оценивающе и не с жалостью. Просто как у человека, который слишком хорошо помнит, каким он был. Который умеет замечать перемены, даже если сам об этом не говорит. — Ты выглядишь неважно, — сказала она негромко. Он не ответил. Только слегка подался вперёд, будто собирался заговорить — и замер. Чашка в его руке задрожала, еле заметно, но пальцы сжались так крепко, что побелели костяшки. — Рука, да? — сказала Ханна. Уже тише, уже иначе. — Всё стало хуже. Он кивнул. Медленно поставил чашку на стол — точно, осторожно, как будто керамика могла треснуть от одного неловкого звука. — Мне нужны ещё зелья, — сказал он. Голос был ровный, почти без интонации. Словно он проговорил это про себя уже десять раз — прежде чем произнёс вслух. Ханна не ответила сразу. Отвела взгляд, на миг, и вернулась к нему только словами: — А где те, что я тебе давала? — Приступы, — сказал он. — Слишком часто. Быстрее, чем раньше. Ханна молчала. В комнате стало ощутимо тише — не просто из-за слов. Будто воздух сжался, натянулся в углах. Даже часы у входа будто перестали тикать. — Насколько чаще? — Пару раз в день. Иногда и ночью. Иногда — сразу после приёма. Ханна подняла голову. Лицо осталось спокойным, но голос стал другим — чётче, резче: — Что значит “после приёма”? — Я выпиваю зелье, — сказал он. — Оно помогает. На час, может два. А потом — снова. Она выдохнула — коротко, через нос. Не раздражённо — сосредоточенно. Как человек, который складывает в уме данные и не верит цифрам. — Это не так должно работать, — сказала она. — Даже в твоём случае. Он кивнул. Не оправдывался. — Геллерт, — сказала она, — тебе надо в больницу. Он подался вперёд, опершись локтями о колени. Плечи будто заклинило. Несколько секунд он сидел так, не шевелясь, потом выпрямился медленно, с усилием, будто возвращал себе равновесие. — И как ты себе это представляешь? — спросил, не глядя. — Я… я не знаю. Но… — Они её ампутируют, — сказал он. Не громко, но перебивая. Голос всё ещё был ровным, но стало ясно: держится он из последних сил. — А меня посадят. Вот и всё. — А если ты туда не пойдёшь — ты просто умрёшь... Он посмотрел на неё. Просто посмотрел. Не резко, не вызывающе. В этом взгляде не было ни согласия, ни протеста — как будто он уже слышал это раньше, и уже всё для себя решил. — Думаешь, что я преувеличиваю? — сказала она после паузы. — Нет. Не думаю. — Тогда почему… — Потому что ты видела формулу, — перебил он. — Ты знаешь, что в ней. Знаешь, от чего она. Любой аптекарь, любой эксперт из AMS — кто угодно — поймёт, что это не просто обезболивающее. Что это... сдерживание. А если спросят, что именно я сдерживаю — у меня не будет ответа, который им подойдёт. — Ты сдерживаешь собственную смерть, — тихо сказала она. — Этого недостаточно? — Не для них. Больница — это не вариант, — сказал он. — Это всё. Конец. Она встала. Подошла к окну и распахнула его шире. Воздух пошёл по комнате чуть сильнее — не порывом, а мягкой волной. Свет лёг на пол и на её плечо. Теперь она стояла к нему спиной. — Ты не показал насколько плохо все выглядит, — тихо заметила она. Он не ответил. — Значит, совсем плохо. Он смотрел, как ветер тронул край её платья, как прядь волос сдвинулась с плеча. Потом медленно выдохнул. — Я пришёл сюда не ссориться, Ханна. Она обернулась. — Я с тобой, Геллерт. Просто я не хочу хоронить тебя. Понял? — Считаешь, что в моей биографии мало пятен? — он приподнял бровь. — Не хватает ещё одного скандала? — Мне плевать на твою биографию. Он хотел что-то сказать, но передумал. Провёл пальцами по виску. Плечо дёрнулось. — Покажи руку, — сказала она. — Нет. — Геллерт... — У меня нет на это времени. Так ты поможешь? — спросил он, ровно. Она не ответила. Смотрела в одну точку, будто спорила с кем-то внутри себя. Потом отступила к столу, медленно, как во сне. Села, сложила ладони. — А когда я тебе не помогала? Он выдохнул, слегка откинувшись назад. — У меня ещё осталась часть реагентов, — сказала она. — Этого хватит на два, может, три флакона. Остальное нужно будет варить с нуля. Некоторые ингредиенты придётся доставать — сейчас их почти не держат на складах. Тебе нельзя принимать ту же дозировку, что раньше. Она больше не держит. — Я заметил. Она встала, выдвинула узкий ящик в боковой секции. Взяла лист, формулу. Провела пальцем по краю, сложила его небрежно. — Придётся усилить — и по нейтрализации, и по блокировке. Цена будет другая. Время тоже. Он достал из внутреннего кармана мешочек. Ткань заглушила звон монет, но он был ощутимо тяжёлым. Положил на стол. — Пока хватит? Она не посмотрела. Кивнула. Подняла мешочек, взвесила в руке. — Пока хватит. Он слегка кивнул в ответ. Ханна поставила мешочек в ящик, закрыла его без звука. На столе между ними снова стало пусто — только чашки, и тень от рамки окна, сдвинувшаяся ближе к центру стола. — На этом мои неприятности не заканчиваются, — сказал он после короткой паузы. — Дом взломали. Дней десять назад. Ханна подняла взгляд. — Серьёзно? — Эльф был оглушён Империо. Нашли в кладовке. Жив, но… — он повёл рукой. — Пока ни слова не связал. Скорее всего просто воры. Сейчас там Элиот — копается в следах. Но, по его словам, в ближайшие дни придут из AMS. Официально. Будут искать, как он выразился, "структурные аномалии". — И что-нибудь пропало? — Пока не ясно. Был беспорядок, но ничего явного. Но вообще не понятно какая у них была цель. Я решил не жить там ближайшие дни. — Ничего себе. И где ты сейчас? — В старой квартире матери. На Лейопольдштрассе. Ханна приподняла бровь: — Ты в ней не появлялся лет десять. — Семь, — сказал он. — Но пыли там, конечно... Зато библиотека цела. — Один живёшь? Или Элиот... — Нет. Элиот в доме. Я приехал с другом. — С другом? — переспросила она, как будто слово звучало подозрительно. Он бросил на неё взгляд из-под бровей, короткий: — Не паникуй. Просто кое-кто, кто мог бы быть полезен. Интересный человек. Ты бы оценила его подход. Она откинулась в кресле, прищурилась — как будто старалась разглядеть его насквозь. — Ты же не веришь в друзей. — Правда? А ты тогда кто? Ханна фыркнула: — Я человек, которому ты платишь. За зелья, там, за редкие порошки и моральную поддержку. Он вздохнул театрально: — Может, тогда мне стоит на тебе жениться? А то я скоро обанкрочусь. — Членам семьи скидок не делаю. Они оба засмеялись. В комнате снова повисла мягкая, неутомительная тишина. Где-то за стеной щёлкнуло — то ли часы, то ли половица. Сад за окном шевелился медленно, как будто слушал их разговор. — Тебя не было почти месяц, — сказала она спустя минуту. — Ты нашёл все что нужно? Он отвёл взгляд, как будто давая себе время. — И да, и нет. — Это как? — Не нашёл, что искал, — отозвался он. — Зато, возможно, нашёл кое-кого, кто может быть на нашей стороне. Она чуть наклонила голову: — У тебя странное чувство прогресса. — Мне подходит, — сказал он. Он сменил позу, устроившись поудобнее — Он не из наших. Но понимает, что на кону. И умеет видеть вещи с нужной стороны. — Если он тебя терпит, это уже достижение. — Я умею быть очаровательным. — Надеюсь, он умеет варить антидоты. Геллерт устало усмехнулся, почти по-доброму: — Я теперь знакомлюсь исключительно по уровню мастерства в зельеварении. Остальное — вторично. Ханна качнула головой и встала: — Ну, хотя бы у тебя остались принципы. Я сложу тебе пару зелий с собой. Чтобы привести тебя в порядок. Но не увлекайся ими сильно, — сказала она, направляясь в другую комнату. — Помнишь, как бывает. Сейчас принесу. Он кивнул, даже не глядя. Когда за её спиной хлопнула дверь, он остался сидеть — не двигаясь, не считая времени. Просто сидел, позволяя телу вписаться в кресло, как будто оно и было сейчас единственным, что от него требовалось. Оставаться здесь было не решением, а необходимостью. Вена не становилась легче — но здесь, по крайней мере, всё под рукой. Люди, которые знали, когда лучше не спрашивать. Контакты. Рабочий архив. Письма. Он знал: затягивать нельзя. Зелья ещё держат, но процесс пошёл быстрее. Ханна правду сказала: старой версии уже мало. Придётся удвоить нейтрализацию, а это — другие ингредиенты, другие люди. Те, кто будет смотреть в глаза чуть дольше, чем нужно. Те, кто умеет молчать, но никогда не забывает, что продал. Всё это началось с одной глупой ошибки — школьного эксперимента, когда он, шестнадцатилетний, полез за рамки допустимого, пытаясь изучить нестабильный элемент. Тогда ему казалось, что всё обошлось. Почти. Но с тех пор в теле — в магии — будто осталась щель, трещина, через которую что-то чужое медленно, методично пробиралось внутрь. Он знал это. Просто не хотел всерьёз признавать. Как не хотел признавать, насколько далеко зашёл в своей одержимости. Дары Смерти — идея, что когда-то казалась блестящей, почти возвышенной, теперь всё чаще выглядела как отсроченный приговор. Он потратил месяцы, изучая следы, споря, выстраивая теории — и всё это время от него медленно, но последовательно убывало главное: собственный ресурс. Сейчас речь не о великой цели, не о легенде. А о выживании. О банальной медицинской задаче, которую нельзя больше маскировать под поиски смысла. Пора было быть реалистом. Смерть придёт раньше, чем он найдёт хоть один из её Даров.