Пусть только ветер знает наши мысли

— Всё хорошо? Голос Геллерта прозвучал за спиной. Не громко, но Альбус вздрогнул, как человек, которого всё-таки нашли — хотя он не прятался. Он обернулся. Геллерт поднимался по ступенькам из трактира, и тёплый свет изнутри ещё цеплялся за его плечи, прежде чем исчезнуть в прохладном венском воздухе. — Да, — отозвался Альбус, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Просто... шумно стало. И душно. Последний напиток был крепче, чем я ожидал. Вышел немного… прийти в себя. Он отвёл взгляд, не желая, чтобы это прозвучало как отговорка. Хотя это и была отговорка. И всё же — не совсем ложь. Виски действительно оказался обманчиво гладким, но ударил с точностью. И дело было даже не в нём. Геллерт подошёл ближе, остановился рядом, склонив голову чуть вбок. В его взгляде не было недоверия — скорее наблюдение. Он смотрел внимательно, чуть дольше, чем нужно, будто примерял чужие слова на внутреннюю шкалу правды. — Точно? — спросил он. Альбус кивнул. — Точно. Честно. Просто воздух. По улице прошёл кто-то — мужчина в клетчатом пальто и с газетой под мышкой, потом, чуть дальше, женщина с собачкой на поводке, у которой на ошейнике поблёскивал маленький колокольчик. Колокольчик звякнул, и этот звук будто на мгновение разрезал вязкое вечернее напряжение. Таверна за их спиной шумела, но теперь уже на расстоянии. Она была как чужой корабль в порту — гудящий, освещённый, но отдалённый от их двух фигур на тротуаре. — Я сейчас, — сказал Геллерт. — Схожу оплачу и вернусь. Ладно? Альбус кивнул, но после паузы сказал: — Если ты хотел посидеть там подольше… поговорить с кем-то ещё… Геллерт усмехнулся — тихо, без веселья, но с теплом. — Я уже всё услышал, — отозвался он. — Поверь, там для меня ничего интересного не осталось. Он развернулся и зашёл обратно, ступая легко, без спешки. Дверь за ним снова закрылась, и Альбус остался на улице один. Он глубоко вдохнул. Воздух и правда был прохладным. Не холодным, нет — лето не отступало так легко, но в ночной влаге уже чувствовалось что-то оседающее. На мостовой блестели лужицы после дневного дождя. Свет фонаря отбрасывал длинные тени от вывески и скамеек у входа. Где-то вдалеке лаяла собака. Запах был смешанный: камень, нагретый за день, свежие дрожжи от пекарни в переулке и что-то терпкое, как травяной дым — возможно, от заведения напротив, где готовили на открытом огне. Альбус стоял, немного опираясь на перила у входа, и чувствовал, как внутри постепенно уходит напряжение. Вечер получился совсем не таким, каким он его представлял: новый город, шумный трактир, неожиданные речи, знакомые Геллерта, в которых он ничего не понимал. Всё было немного сбито с ритма, и он — вместе с этим. Даже Геллерт вдруг показался другим: слишком легко вписывающимся в то, что для Альбуса оставалось чужим. Он не мог сказать, что именно его задело — сцена ли с Амели, разговоры, атмосфера — но ощущение, будто что-то сдвинулось, не проходило. И всё же — прохлада помогала. Голова прояснилась, хотя внутри ещё звучал гул трактира — как если бы музыка и слова остались в нём, замедленными, но не исчезнувшими. Через несколько минут дверь снова распахнулась. Геллерт вышел с плащом в руке. Он не накинул его, просто держал, сложив пополам. Края ткани колыхнулись на ветру, точно так же, как край его рубашки. — Всё, можем идти, — сказал он. Альбус кивнул и оттолкнулся от перил. Ноги не дрожали, но двигались чуть медленнее, чем обычно — как будто тело всё ещё не до конца решило, пришло ли оно в себя. — Куда? — спросил он. — Домой? Геллерт пожал плечами: — Если только ты не хочешь ещё куда-нибудь заглянуть. Ночь только начинается. — Он говорил нейтрально, но в голосе слышалось: я не настаиваю. — Домой, — отозвался Альбус. Они пошли рядом, не спеша. Камни под ногами были гладкими и немного скользкими. Фонари светили тускло, словно специально, чтобы не мешать тем, кто говорит вполголоса. Город был жив, но не шумен. И это — удивительным образом — создавало пространство для молчания. Геллерт шёл чуть медленнее обычного, как будто ловил ритм шагов не с первого раза. Альбус не знал, в чём дело — то ли напитки дали о себе знать, то ли просто усталость. В какой-то момент ему показалось, что тот слегка сгорбился, но в следующем — выпрямился, и это ощущение исчезло. Он не стал спрашивать. Бывает, что тело ведёт себя странно после долгой дороги, или когда ты весь день держишь лицо, а к вечеру просто отпускаешь. Ветер сдвинул прядь волос на лоб, и Альбус машинально откинул её назад. Он чувствовал, как возвращается контроль: за телом, за дыханием, за словами. Но в голове всё ещё всплывал тот миг — не сам поцелуй, не слова, а то, как Геллерт тогда улыбнулся. В этом не было ничего странного, ничего, что можно было бы упрекнуть — и всё же что-то в этой сцене будто задело нерв, о существовании которого он не знал. Он не мог объяснить, почему задержал взгляд, почему вышел, почему остался стоять у двери дольше, чем нужно. В нём будто откликнулось что-то без имени, что-то, чему он пока не спешил давать форму. Но чувства — те, что зацепились в трактире — всё ещё ждали своего места. — Давай лучше не по прямой, — сказал Геллерт, чуть замедлив шаг. — Там, за углом, есть набережная. Минут на пятнадцать дольше, но тише. Альбус кивнул. Он не возражал. Сейчас дорога, даже удлинённая, казалась нужнее, чем возвращение в пустую квартиру. Они шли бок о бок. Справа текла река — не быстрая, но широкая, с невысокими каменными берегами и чугунным ограждением. Вода тянулась равномерно, унося отражения редких фонарей, словно листы бумаги, медленно уходящие за горизонт. На другом берегу виднелись силуэты зданий, кое-где горели окна. — Ну? Как тебе вечер? — спросил Геллерт спустя пару минут. Альбус пожал плечами. — Неожиданно насыщенный. И... громкий. Я, наверное, ожидал чего-то менее политического. Геллерт усмехнулся: — Это Вена. Здесь это часть культуры. Люди приходят, чтобы послушать. Или чтобы быть услышанными. Альбус не возразил. Пара мгновений прошли в тишине. Шум от города стих, стал отдалённым фоном. Здесь, у воды, всё казалось более замедленным, почти ненастоящим. — Этот... Густав, — начал Альбус. — Он тебя знает давно? — Мы познакомились пару лет назад, — отозвался Геллерт. — На одном мероприятии. Тогда он ещё только начинал выступать. А потом как-то сдружились. Хотя скорее — по обстоятельствам. Иногда с этими людьми проще говорить, чем с теми, кто считает себя нейтральным. — Он говорил с тобой, будто вы давно друзья. — У него такая манера. — Геллерт усмехнулся. — Он всех встречает так, будто только что вернулся с войны и рад, что все живы. Альбус кивнул, не совсем улыбаясь. Он смотрел на дорожку впереди — ровную, вымощенную, с чёткой линией парапета, за которым текла река. Вдали промелькнули огни лодки. — А Амели? — спросил он. — Ты упомянул, что она из Инсбрука. Геллерт скользнул на него взглядом, но ответил спокойно: — Да. Мы проводили одно лето по соседству. Когда нам было по пятнадцать. Вроде бы что-то между нами было. Письма, прогулки, шепот под окнами. Детство, по сути. Потом всё само собой сошло на нет. Мы оба не стали тянуть. В ней... много яркости. Даже слишком. — Первая влюблённость? — уточнил Альбус. — Наверное. По форме. По содержанию — не уверен. Тогда многое кажется большим, чем есть. Но вспоминается тепло. Альбус не сразу нашёл, что ответить. Он огляделся — как будто искал в окружающем мире опору. Дорога шла вдоль чёрной воды, а над ней — фонари, словно старые нити от театральных кулис. Пахло чем-то древесным, чуть металлическим. — А у тебя? — спросил Геллерт. — Были влюблённости? Или всё сразу пошло в абстракции и теории? — Один раз, — признался Альбус после паузы. — Всего? — Да. — И больше ни разу? — Нет. — Он слегка пожал плечами. — Я не тот, кто влюбляется каждые полгода. — Что вышло? — Ничего. Это было не взаимно. — А когда это было? — Года три-четыре назад. — И вы даже не поцеловались? — Геллерт бросил вопрос чуть иронично, словно между делом, но с ноткой настоящего интереса. Альбус хмуро посмотрел на него. — Странный вопрос. — Извини. Не хотел задеть. — Он замолчал, потом добавил, чуть тише: — Значит, нет. Альбус ничего не ответил. Он снова посмотрел вперёд. В теле возникло ощущение, будто кто-то подсветил неровность в нём самом — ту, на которую он давно не смотрел. И, может быть, в эту минуту он впервые заметил: Геллерт старше. Всего на пару лет, но теперь это чувствовалось. В походке, в голосе, в манере держаться. Раньше они казались ровесниками. Сейчас — нет. — Получается, — сказал Геллерт, — ты у нас однолюб. Альбус резко обернулся: — С чего ты вообще делаешь такие выводы? Геллерт чуть приподнял брови, как будто не ожидал такой реакции. — Просто любопытство. Не сердись. — Я и не сержусь, — коротко сказал Альбус. — Просто не люблю, когда люди делают выводы, услышав одну деталь. Он отвернулся, сделал два шага вперёд. Слова прозвучали ровно, но воздух после них будто стал другим — натянутым, звонким. Сзади было слышно, как шагнул Геллерт. Один раз. Потом ещё. — Ладно, — сказал он. — Но всё-таки, что с тобой сегодня? В голосе не было насмешки. Только непонимание. Альбус задержал шаг, но не обернулся. Руки сжались в карманах. — Ничего, — отозвался он, не слишком быстро. — Просто... не все такие как ты. Знаешь? — Такие — это какие? — переспросил Геллерт. Не зло, но чётко. Альбус сжал плечи, будто от ветра — или от слов, которые собирался сказать. — Те, кто целуются со всеми, и делают вид, что это ничего не значит. Он не повышал голос. Наоборот — говорил почти спокойно, глядя в тёмную воду, в которой дрожали фонари. Именно это спокойствие и зазвенело в воздухе, как тонкое стекло. — Вот как, — сказал Геллерт. — То есть, если я правильно понимаю… у нас внезапно возникла проблема с тем, что целуюсь «с кем попало»? Альбус не ответил. Лицо у него оставалось непроницаемым. Но губы сжались. — Скажи, Альбус, вся твоя проблема в том, что я слишком легко целуюсь? — мягко спросил Геллерт. — Или в том, что не с тобой? Альбус резко обернулся. — Не льсти себе. Альбус не стал ждать ответа — отвернулся и пошёл вперёд, шаг за шагом, будто хотел уйти не только с набережной, но и из этого разговора, из всей этой сцены. Но через несколько секунд услышал, как Геллерт догоняет. Быстро, почти бесшумно. — Альбус. Он не обернулся. Шёл дальше. Тогда Геллерт схватил его за локоть. Не мягко — резко. С нажимом. Остановил и потянул к себе. Альбус дернулся — рефлекторно, плечом, всем телом. Но не вырвался. Геллерт стоял близко. Слишком близко. Он смотрел прямо, в упор. Глаза были чуть прищурены, но не злые. В них читалась только одна вещь — ясность. И прежде чем Альбус успел вымолвить хоть слово, Геллерт медленно поднял руку. Большой палец — точно, как по нити — коснулся его нижней губы. Не надавил, не сжал. Просто провёл по краю, будто хотел почувствовать саму границу, где заканчивается слово. Альбус не шелохнулся. Не отступил. Только замер, с приоткрытым ртом, и взгляд его метался между глазами Геллерта и его лицом, не зная, где остановиться. Геллерт наклонился ближе. Не спросил. Не предупредил. Просто приблизился — ровно настолько, чтобы исчез воздух между ними. И коснулся его губ. Первое касание было осторожным. Нежным. Как будто проверял, допустим ли этот жест вообще. Как будто ждал, что Альбус оттолкнёт — или отвернётся. Но Альбус не сделал ни того, ни другого. Он стоял, словно в ступоре. И только когда Геллерт поцеловал его снова — медленно, чуть глубже, уже не отступая, — пальцы Альбуса сжались в ткани своего пальто. Он хотел было отшатнуться. Почти попятился. Но Геллерт уже запустил руку ему в волосы — быстро, уверенно — и наклонил его голову к себе, мягко, но без права на отступление. Поцелуй стал другим. Не первым. Не пробным. Геллерт целовал так, как будто знал, куда ведёт. Как будто был в этом уверен, и давно. Альбус не сопротивлялся. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Всё происходило медленно — но внутри него что-то обрушивалось. Всё, что копилось днями, неделями, этим летом. Слова, взгляды, недосказанности, всё, что он отталкивал от себя — теперь собиралось в один жест. И он уже не думал. Только чувствовал. Впервые за три года — ничего не взвешивая.