Пусть только ветер знает наши мысли

Дверь открылась бесшумно. Элиот вошёл, как человек, не привыкший спрашивать разрешения, — но всё же сдержанно, словно внутренне оговаривая себе право на этот визит. Он аккуратно прикрыл за собой, не отпуская ручку, чтобы замок не щёлкнул. В комнате стояла полутьма: шторы были едва открыты, свет пробивался узкими полосами, ложась на край стола и спинку кресла. У окна дрогнула тюлевая складка. С улицы доносились разрозненные звуки: гул повозки, чей-то голос, звон — и всё это не касалось пространства за дверью. Здесь царила тишина. — Тебе не кажется, что это уже перебор? — сказал он тихо, но ровно, как человек, у которого с утра не задался ни один из планов. Геллерт стоял у зеркала, рубашка ещё не застёгнута, один рукав сполз, ткань тянулась на плече. Он поднял глаза, мельком — как будто не удивился ни словам, ни визиту, — и снова опустил их к столу. Там лежали какие-то бумаги, перевязанные лентой, перо, отложенное в сторону, и серебряная булавка, которую он пытался прикрепить, но бросил на полпути. — Хоть раз ты можешь не нудить с утра? — бросил он. Голос был хриплым и усталым. Он махнул палочкой не глядя, в сторону двери. Тотчас над косяком проступила серебристая линия, закрутилась в воздухе тонкой вязью — и исчезла. Звук снаружи оборвался, как будто стену сделали толще. — Нудить? — переспросил Элиот, проходя вперёд. Он не повышал голос, но в словах чувствовалось сдерживаемое раздражение. — Ты шлёшь мне это. Думаешь, у меня нет дел? — Закрой рот, Элиот, — отозвался Геллерт. Он всё ещё не застегнул рубашку. Пальцы замерли на пуговице. — Я не так часто что-то прошу. Элиот не сразу ответил. Он прошёл по комнате — неспешно, с тем видом, с каким люди осматривают пространство, не будучи в нём чужими, но и не чувствуя себя дома. Взгляд его скользнул по письменному столу, зацепился за раскрытую книгу — старая печать, закладки, рядом — гусиное перо с засохшим чернильным следом. Всё это говорило о беспорядке, но не о хаосе. Скорее — о спешке. Или усталости, которую пытались скрыть. — Что говорит Ханна? — спросил он, слегка тронув пальцами край книги. — Что будет менять состав, — отозвался Геллерт. Он наклонился ближе к зеркалу, поправляя что-то на вороте. Жесты были резкие, как будто мелкая складка раздражала его больше, чем стоило бы. — Сегодня как раз должна принести новую формулу. Или хотя бы показать. — Думаешь, она справится? — Если кто и справится — то она. — Геллерт выпрямился, не глядя на брата. — Ей хватает мотивации. Элиот хмыкнул. — А что если ты попросишь помощи у отца? — Следующий вопрос, — коротко бросил Геллерт. Элиот подошёл к окну. Встал вполоборота, не отдёргивая штору, но глядя на свет, словно проверял, сколько его можно впустить, не нарушив границ комнаты. — Чёрт, Геллерт, ты не говоришь, что это. Насколько оно опасно. Ты говоришь, что «разберёшься» — и так уже полгода. Всё, что я вижу, — это то, что ты с каждым днём выглядишь всё хуже. Это точно не проклятие? Не паразитное внедрение? Не остаток от чего-то, чего ты, как обычно, не рассказал? Он повернулся. В голосе уже не было раздражения — только сухая тревога. — Это не просто усталость. У тебя осунулось лицо. Рука — ты её почти не поднимаешь. Что это за лихорадка такая? Или ты обманываешь меня? — Не обманываю, — сказал Геллерт, не повышая голоса. Он опустился в кресло. Движение было небрежным, но в нём чувствовалась тяжесть — не физическая, а будто магия в теле пошла вразнобой. — Тогда что? — продолжал Элиот, подходя ближе. — Почему ты выглядишь так, как будто одной ногой в могиле... — Потому что ты орёшь, как ненормальный, — перебил Геллерт. Он поднёс руку к плечу и стиснул его пальцами — почти незаметно, почти как жест контроля. Но пальцы побелели. Элиот замолчал. Глянул вниз, к полу. Потом снова на него. — Я не кричу, — сказал он. — Я просто не понимаю, почему ты не в больнице. Ты знаешь тут всех. Знаешь, где достать всё. У тебя больше связей, чем у любого волшебника. Но ты сидишь в этой квартире, пьёшь какую-то смесь, и думаешь, что это пройдёт. Геллерт не ответил. Он сидел, согнувшись, с прямой спиной и наклонённой головой — как человек, который уже десять минут держит равновесие на тонкой грани между болью и злостью, но пока ещё не выбрал, на что сорваться. — Через час, — сказал он наконец, — придёт Ханна. Лучше, если ты выведешь Альбуса из дома до того. — Почему бы тебе самому не пойти к ней? — Как видишь, это не самая удачная идея. Трансгрессировать мне сейчас тоже опасно, я едва могу фокусироваться на чем-то. Боюсь недосчитаться рук или ног... Так что прошу... — Ты называешь это просьбой? — Элиот развёл руками. — Присылаешь письмо в девять утра, ни объяснений, ни деталей, а теперь ещё — «выведи его». Ты хоть понимаешь, как это звучит? Я его даже не знаю. — Ну так узнаешь. Элиот резко отвернулся. Прошёлся по комнате, остановился у шкафа, постучал пальцами по двери. — Ты что, притащил его сюда, чтобы было на кого сбросить по утрам? Геллерт не ответил. Точнее — сделал долгую паузу. Раздражение не сорвалось в голос, но выдало себя: по сжатию челюсти, по тому, как он не посмотрел в ответ. — Я пригласил его, — сказал он наконец, — потому что посчитал нужным. Всё. — Угу. И это, конечно, не имеет никакого отношения к тому, что ты с ним проводишь больше времени, чем с кем-либо за последние года. Геллерт подался вперёд. Пальцы на подлокотнике кресла сжались — не до побелевших костяшек, но с той силой, которая в нём обычно появлялась в последней фазе терпения. — Не додумывай, — сказал он. — Просто интересный собеседник. — Интересный собеседник? — Элиот вскинул брови. — Геллерт, ты сам себя слышишь? Ты ведь не умеешь просто так разговаривать. Если человек рядом с тобой дольше недели — это уже почти близость. А тут — месяц. Месяц. Ты его привёз в Вену. Ты за него даже беспокоишься. — И что ты хочешь этим сказать? — Что это не похоже на тебя. Геллерт встал. — Может, ты просто не знаешь меня так, как думаешь. — Я тебя знаю лучше всех, — ответил Элиот спокойно. — Вот поэтому и спрашиваю. Это всё — о нём? Или ты просто не хочешь быть один, пока не развалился окончательно? Геллерт глянул в сторону двери, потом — обратно. — Всё не так просто. — Вот это впервые похоже на правду. Они оба замолчали. Не потому, что им нечего было сказать — скорее потому, что оба знали: каждое следующее слово будет весить больше, чем должно. Между ними лежало напряжение — старое, как их общий дом, как фамильные книги на полках, как споры, которые ни один из них не хотел выигрывать, но всегда доводил до конца. — Ты не должен ему ничего объяснять, — сказал Элиот спустя время. — Но и не делай из него пажа. Геллерт вскинул бровь. — Пажа? — Того, кто ходит за тобой по пятам, думая, что всё это — великая игра, и он в ней что-то значит. Того, кто не понимает, что ставки выше, чем он себе может представить. Ты умеешь быть обаятельным, Геллерт, но тебе не впервой оставлять людей у обочины, когда дорога меняется. Ты слишком легко теряешь интерес. А он… — Элиот запнулся. — Ты говоришь, как будто я собираюсь бросить его уже на следующей неделе. Слова прозвучали не остро, но резко. Элиот не отступил, а продолжал смотреть прямо, и в этом взгляде было всё то же, что и всегда: упрямство и его умение различать суть сквозь тон. — Я просто пытаюсь понять, — сказал он, не отводя глаз. — Ты взял его с собой в Вену. Это не путешествие на выходные. Не случайная встреча. Зачем? Особенно сейчас? Геллерт провёл рукой по волосам, небрежно, будто хотел стряхнуть вопрос. Но он не исчез и повис между ними в воздухе. — Я не искал его участия, если ты об этом, — сказал он после паузы. — Не звал сюда ради пользы. Не было никакой стратегии. Он просто оказался рядом в тот момент, когда я ещё сам не понял, во что всё это выльется. И остался. Потому что захотел. — Захотел? — переспросил Элиот. — Он даже не знал, зачем ты сюда едешь. — Он знал достаточно, — коротко ответил Геллерт. — А главное — не испугался. Не стал просить гарантий. — И что ты собираешься с ним делать? — тихо спросил Элиот. — Сколько ему лет? Вопрос прозвучал без обвинения, но с той прямотой, которою не позволяют себе посторонние. — На два года младше меня, — отозвался Геллерт. — Не ребёнок. Не глупец. И, если уж на то пошло, не тот, кого я держу за руку. — Но ты ведёшь его за собой, — заметил Элиот. — А это — не то же самое? — Я веду его рядом, — поправил Геллерт. — Насколько он сам готов идти. Он замолчал. Повернулся, словно собирался пойти, но не сделал и шага. Потом всё же добавил — негромко, как будто между делом: — Хотя... нельзя отрицать, что во всём этом есть и личный интерес. И не идеологический, как ты уже догадался. Он не уточнил. И не нужно было. В голосе не прозвучало ни признания, ни вины — лишь сухая честность человека, который давно научился различать собственные мотивы и не считал нужным их оправдывать. Элиот смотрел, как будто пытался найти в этих словах трещину — тонкую, но важную. Но ничего не сказал и кивнул, как человек, который всё понял, но не уверен, что сможет это принять. — Ясно… — сказал он, тихо, почти беззвучно, и взгляд его на миг ушёл в сторону, за пределы комнаты, как будто он увидел там нечто, не предназначенное для слов. — Слушай... Мне кажется, я видел одного и того же человека — у дома и тут. Не уверен, но лицо запомнилось. Был в пальто, с тростью. Показался странным. Геллерт отреагировал не сразу. Он, казалось, на мгновение погрузился в себя, в какие-то внутренние расчёты. Потом сказал, без особого интереса: — Пока они снаружи — мне всё равно. — Это ненадолго, — отозвался Элиот. — После пятницы может стать тесно. Сегодня был на совещании. Они нервничают. Очень. Геллерт слегка повернул голову. — Что говорят? — Цвейг не сдался, — сказал он. — И не сдастся. У тебя, у Густава — у вас появляются сторонники. Он это видит. Официально пока молчат, но уже проверяют, копают. Хотят найти лазейку: любую. Хоть малейшее основание, чтобы выдвинуть обвинение. Об экстремизме. О вмешательстве в государственные процессы. О провоцировании международной нестабильности. Формулировки звучат как из школьного трактата, но за ними стоит сила. — Какой сюрприз, — сухо произнёс Геллерт. — Не будь таким самонадеянным, — резко отозвался Элиот. — Ты знаешь, сколько стран поддерживают текущую структуру? Все. Если будет хоть одна подпись под обращением Цвейга — тебе даже не нужно будет переступать порог. Тебя объявят как угрозу. И может в Австрии будет раскол, но остальные страны его поддержат. — Кроме Балкан и Венгрии, — напомнил Геллерт, глядя на брата внимательно. — Да, — кивнул Элиот. — Но отгадай, у кого в руках деньги, влияние, посольства, политический вес? И венгры — не те, кому можно доверять. Они сменят сторону при первом удобном случае. — Будет больше, — сказал Геллерт. — Мы работаем не на февраль, Элиот. Мы строим на годы. Нужен только поворотный момент. — А ты уверен, что этот момент — пятница? Элиот выдохнул и отвернулся. Он прошёл к стеллажу, провёл пальцем по корешку книги — машинально, без интереса. Как будто искал себе паузу, пока снова не заговорил: — Мы делим с тобой фамилию. Если ты сгоришь — я сгорю вместе с тобой. И отец… он будет в бешенстве. — Ничего нового, — отозвался Геллерт спокойно. — Состояние по умолчанию. — А всё-таки. Ты говорил с ним? — Как будто он станет слушать. Элиот обернулся. На мгновение в его лице появилась усталость — не обида, но тот самый взгляд человека, который слишком долго живёт рядом с ураганом и потому научился предугадывать порывы. — В любом случае, после пятницы мне будет сложнее помогать тебе открыто. — Голос стал ниже. — Я уже перебрал все объяснения, почему ты здесь, почему Ханна, почему бумаги через меня. Ещё шаг — и это заметят. — Ты и так сделал достаточно, — просто сказал Геллерт. Наступила короткая тишина. Затем Элиот чуть выпрямился: — Ладно. Вернёмся к нашему англичанину. Думаешь, он уже проснулся? — Шотландцу, — машинально поправил Геллерт, не поднимая взгляда. — Какая разница? — буркнул Элиот, скрестив руки. — Всё равно что я назову тебя венгром в текущих обстоятельствах, — спокойно отозвался Геллерт. — Понравится? Элиот фыркнул: — Ну ладно. Так он проснулся? — Кажется, я слышал шаги. Так что... Элиот скривился — не сердито, а с каким-то добродушным раздражением: — Будь добр, когда выйдешь — не выгляди так, будто это твой последний день. Ты производишь не лучшее первое впечатление. Геллерт усмехнулся — почти с благодарностью: — Спасибо, Элиот. — Не спеши, — бросил тот через плечо и вышел, на этот раз не прикрывая дверь за собой так осторожно. Комната опустела, но не стала тише — просто изменилась. Геллерт сидел, не шевелясь, а потом откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Веки налились тяжестью, плечо снова заныло. Он не потянулся к остаткам зелья — не сейчас. Через полчаса должна была прийти Ханна, и тогда начнётся настоящее утро. Геллерт поднёс руку к виску, провёл пальцами вдоль линии скулы, задержался у шеи — движение привычное, почти бессознательное, как проверка: на месте ли он сам. Тело отзывалось чуть замедленно, как плохо отлаженный механизм. Всё чаще — как враг. Он знал, что пятница станет точкой. Не кульминацией — а чертой, после которой всё обретёт иное значение. Густав был готов, Элиот — почти. Остальные — расставлены по местам, как фигуры на доске. Всё шло по плану. Всё, кроме одного. Альбус. Он не мешал. Не задавал лишних вопросов. Не копался в бумагах, не подслушивал разговоров. И всё же — был переменной. Не по вине, а по сути. Смещал центр — не словами, не действиями, а просто тем, как смотрел. Как задерживал взгляд и оставлял в воздухе тишину, на которую уже нельзя было не ответить. Геллерт злился. Тихо, на себя. За то, что потащил его сюда, почти машинально, будто это ничего не значит. За то, что решил — справится, объяснит и удержит. За то, что в какой-то момент стал забывать, чем это может обернуться. Потому что если что-то пойдёт не так — если раскол начнётся не на словах, а в действиях — виновным окажется он. Не как политик, но как человек, который втянул постороннего в чужую войну, не объяснив, что здесь нельзя просто стоять рядом. Он это знал. И всё же продолжал. Ему не нравилось, как легко Альбус стал частью этого пространства. Как быстро привык. Как не спрашивал о многом — но всё понимал. Это пугало. Потому что означало близость. А близость — это не то, чем он привык распоряжаться. Он умел увлекать, умел завлекать, умел отступать первым. Но сейчас отступать не хотелось. И именно это — выводило из равновесия сильнее всего. Геллерт шагнул к окну. Отодвинул занавесь — небрежно, как будто в надежде, что улица подскажет решение. Смотрел долго, в пустую мостовую, в неподвижные фасады, в равнодушное небо. Никого. Ни наблюдателей, ни тех, кого следовало бы бояться. Только Вена — в своём медленном, летнем молчании. Он вернулся к столу. Поправил перо. Накрыл его ладонью — и на мгновение задержался. В комнате было спокойно, но внутри него это спокойствие не отзывалось. Он чувствовал, что в нём самом сейчас больше уязвимости, чем хотел бы признать. Даже себе. Особенно — себе. Но внутри, за пределами тщательно отстроенного плана, теплилось нечто: странное, непризнанное: если Альбус поймёт, если останется, если выберет — тогда это будет значить больше, чем даже он готов признать. Геллерт убрал руку, закрыл глаза — на миг — и снова открыл. Книга лежала раскрытой на той же странице. Слово, на котором он остановился, теперь словно дышало сквозь бумагу. Простое, прямое, без вариантов: Unvermeidlichkeit* (неизбежность)