Пусть только ветер знает наши мысли

Письма из Министерства в седьмой отдел приходили редко. А те, что были адресованы лично Себастиану Рупрехту, — и вовсе всего один раз. Поэтому, когда он увидел конверт с гербом и своей фамилией, на секунду замер. Он не сразу понял, зачем его вызывают. В прошлый раз письмо с таким же оформлением пришло, когда его просили выступить экспертом по делу об убийстве. Тогда всё было серьёзно и понятно. Сейчас — ни слова о причине, только дата и место. В лифте он мысленно перебирал возможные причины вызова. Ни одна не казалась убедительной. Разве что — несанкционированное проникновение в дом Грин-де-Вальдов. Эта мысль заставила его сжать зубы. Не стоило тогда идти на поводу у Кристиана, поддаваться его паранойе и втягиваться в сомнительные обыски. Но если дело и правда в этом, его бы вызывали в отдел проверок. И точно не министр. Значит, что-то ещё. Коридор на четвёртом этаже был пуст. Рабочий день подходил к концу: где-то в глубине здания ещё слышались шаги, кто-то закрывал шкафы, кто-то переговаривался на ходу. Здесь же было тихо. Свет ламп в потолке мерцал жёлто, с перебоями. Кабинет 417 находился в самом конце, за углом. Табличка на двери была простая: «Министр магии. Ф. Цвейг». Дверь была приоткрыта. Он постучал дважды, осторожно, и подождал. Ответа не последовало. Ещё пара секунд — тишина. Тогда он толкнул дверь. — Добрый вечер. Внутри сразу стало понятно, что он вошёл в середину разговора. У стола стоял мужчина, спиной к двери. Он что-то говорил Цвейгу — спокойно, не торопясь. Себастиан остановился на пороге. В первый момент он не понял, кто это. Только когда тот чуть повернул голову, свет от окна задел его профиль — и стало ясно. Кристиан. Себастиан не ожидал его здесь увидеть. Кристиан ничего не сказал, только кивнул коротко, без удивления. Вид у него был собранный, как у человека, который уже выложил главное. Цвейг, не вставая, повернулся к Себастиану и кивнул: — О, герр Рупрехт. Проходите. Мы как раз заканчиваем. Чёрт, — подумал Себастиан. Значит, всё-таки Грин-де-Вальд. — Присаживайтесь, — услышал он голос сбоку. У стены сидел советник министра, Флориан де Винтер. Он не поднялся, просто указал на кресло ближе к столу. Вид у него был сосредоточенный, но спокойный. Очевидно, он тоже собирался остаться. Себастиан прошёл вперёд и сел. В этот момент Кристиан попрощался — коротко, по-деловому, — и вышел, почти не оглядываясь. Дверь за ним закрылась без звука. Цвейг откинулся в кресле и сложил руки перед собой на столе. Посмотрел прямо, без улыбки. — Ещё раз здравствуйте, герр Рупрехт. Спасибо, что смогли прийти. Пауза. — Вероятно, вы гадаете, зачем вас вызвали? Себастиан ответил не сразу. Слегка пожал плечами. — У меня есть догадки. Но, признаюсь, ни одна из них не кажется мне особенно логичной. Цвейг едва заметно кивнул, будто именно этого и ждал. — Это нормально. Мы постарались не давать слишком много информации заранее. Он сделал короткую паузу, перевёл взгляд на закрытую папку перед собой. — Что ж, — сказал он, — давайте я изложу вам суть. Министр говорил приглушённо. Слова текли с натужной гладкостью, как если бы каждый оборот предварительно выверяли на совещании. Не «следить» — «сопровождать». Не «опасность» — «тревожные сигналы». Не «приказ» — «обращение за помощью». В голосе слышалась старая школьная дикция: не подступ, не давление — дипломатия. — Нам важно понимать, кто именно работает с Грин-де-Вальдом и Лихтманом, — сказал Цвейг, глядя на свои записи. — Мы не утверждаем ничего, мы просто... хотим быть уверены, что не происходит ничего, что может поставить под угрозу безопасность магического сообщества. Лучше заранее. Флориан уточнил: — Это не слежка. Просто наблюдение. Себастиан кивнул, не меняясь в лице. В таких ситуациях, как он давно понял, пауза — тоже форма ответа. — Интересный эвфемизм, — произнёс он наконец. — Поменяешь название — и вроде как уже не нарушаешь границы. Только вот суть остаётся прежней. Флориан чуть приподнял уголок губ. — Вы бы поработали в политике, герр Рупрехт. Острый язык, острый ум. — Не стремлюсь. Цвейг посмотрел на него, впервые по-настоящему внимательно. — Но вы беспокоитесь о будущем этой страны. Это видно, — сказал Цвейг и постучал пальцем по папке на столе. — Тем более, вы уже пересекались с Грин-де-Вальдом. Два года назад, по запросу Комиссии по нестабильным проявлениям, вы составляли на него предварительный магический профиль. Тогда речь шла о трагическом случае в школе. Сейчас ситуация другая, но нам всё равно нужно ясно представлять, с кем мы имеем дело. Себастиан перевёл взгляд с одного на другого. — Вы хотите, чтобы я... что? Сообщал вам, если кто-то из них покажется мне опасным? Флориан спокойно ответил: — Мы хотим, чтобы вы делали то, что и так умеете. Смотреть. Запоминать. Оценивать. И — при необходимости — сообщать. Ничего более. Цвейг добавил: — Мы не собираемся действовать агрессивно. Мы не ищем повода для репрессий. Только сигналы. Себастиан не ответил. Он подумал о брате Пауля. О взгляде, с которым Кристиан покинул кабинет. Почти с восторгом. У того не было ни сомнений, ни внутренних ограничений. Он был рад. Ему дали шанс. И он собирался использовать его, не задавая вопросов. А Себастиан задавал. Он кивнул коротко, как человек, который понимает, что выбора у него не было с самого начала. — Хорошо, — сказал он. — Но если я увижу, что это не про безопасность, а про охоту — я выйду. Флориан приподнял бровь. — Вы считаете, что это охота? Себастиан посмотрел на него спокойно. — А вы — что нет? На этом их разговор закончился. Теперь, спустя семь дней, Себастиан вспоминал его, стоя под старым деревом напротив особняка Грин-де-Вальдов. Он смотрел на этот дом пятый вечер подряд. Делал вид, что просто гуляет. Читал у фонаря, перекидывался фразами с газетчиком через дорогу. Дважды заходил в кафе за углом, ел там омлет, который не любил, потому что это был единственный способ объяснить, почему он снова здесь. Иногда он смотрел в окна. Не вглядывался — именно смотрел, как если бы его внимание было не личным, а общим: как свет меняется, как открываются ставни, как на стекле вспыхивает тень проходящего мимо человека. Люди приходили. Люди уходили. Иногда — оставались. Иногда — исчезали на несколько дней. Работать приходилось посменно. Кристиан — днём, он записывал, сверял, делал отметки. Себастиан — вечером. Он почти ничего не записывал, просто наблюдал. И с каждым днём всё сильнее чувствовал: эта работа начинает терять смысл. Следить за людьми не за то, что они сделали, а за то, кем они могли бы оказаться. Потому что слишком много думают. Потому что слишком уверенно говорят. Потому что неудобны. Ни один из них — ни Лихтман, ни Грин-де-Вальд, — не скрывались. Наоборот. Они выступали открыто, собирали людей, устраивали собрания, говорили о «будущем». Их речи, конечно, были амбициозны, местами наивны, но разве это повод? Министерство слушало, терпело, а потом, когда риторика стала громче, вдруг решило: пора. Не предупредить. Не вступить в спор. А подловить. Желательно — на чём-то, что можно предъявить. Себастиану это не нравилось. Сам принцип — наблюдать не за поступками, а за намерениями — казался скользким. Его учили другому. Он был воспитан в системе, где вменяемость и вина не шли в одной связке. Где обвинение должно основываться на действиях, а не на взгляде. Здесь же всё было иначе. Он и сам не знал, когда именно в голове впервые щёлкнуло: а если они просто думают иначе? В чём тогда преступление? В языке? В риторике? Поначалу он пытался убедить себя, что это временно. Что всё — в рамках. Что речь идёт о предварительном мониторинге, а не о слежке. Но чем дольше он наблюдал, тем больше становилось ясно: никакой конкретной угрозы не было. Ни заговоров, ни оружия, ни скрытых манёвров. Просто молодые люди, обсуждающие перемены. Слишком увлечённо. Слишком громко. Министерство, казалось, не искало факты. Оно ждало момента. Момента, когда можно будет сказать: «Вот. Мы предупреждали». Как будто желание переустроить устаревшее уже само по себе — повод для протокола. Себастиан не делился этим с Кристианом. Не было смысла. Для Кристиана мир делился на две половины: те, кто действуют по закону — и те, кто его нарушают. Всё, что между, он называл «серой зоной» и не уважал. Себастиан жил именно в этой зоне. Работал в ней. Понимал, как опасно подменять наблюдение преследованием. Часы на башне Ратуши пробили десять. Звук был глухой и точный. Себастиан невольно отметил ритм: один… два… три… — и подумал, что, строго говоря, мог бы уже уйти. Он снял жильё на соседней улице — в невзрачном доме с облупившейся лепниной и видом во внутренний двор. Квартира была на пятом этаже, без лифта. Ключ от парадной заедал, и почти каждый вечер Себастиану приходилось тихо отпирать замок палочкой, чтобы не возиться с ним на виду. Хозяин оказался болтлив, но на удивление беспроблемен. Себастиан сказал, что приехал на время, работает на архив, интересуется городскими планами и забытыми линиями трамваев. Это сработало. В такие вещи охотно верят. Он и правда почти повернул назад, уже сделал шаг, чтобы перейти улицу, — но остановился. Было тепло. Теплее, чем в прошлые дни. Такой вечер в Вене вызывал ощущение, будто город выдохнул. Фасады чуть полиняли, запах листвы стал гуще, чем в полдень, а в звуках — откуда-то издали, с набережной — чувствовался ритм настоящего лета. Того самого, которое не приходит по календарю, а просто случается — и больше не уходит. Себастиан решил пройти мимо дома ещё раз — для уверенности. Потом можно дойти до канала, пройтись до паба снаружи у театра. Вряд ли сегодня что-то будет. За весь вечер никто не пришёл. Ни гостей, ни сов. Даже окна — и те оставались пустыми. Он уже ступил с тротуара на булыжную мостовую, как дверь особняка внезапно распахнулась, и из неё вышел юноша — быстрым, точным шагом, как будто опаздывал. В правой руке он нёс увесистый чемодан. Себастиан отпрянул в тень — фонарь рядом давно не работал, и это снова сыграло ему на руку. Лицо показалось знакомым. Себастиан видел его пару раз за последние дни. Парень жил в доме, но не был из тех, кто попадал в центр внимания. Не мелькал рядом с гостями Геллерта, не участвовал в разговорах у ворот, не курил с другими на ступенях. Явно не местный: говорил в основном по-английски. В какой-то момент Себастиан решил, что это родственник — кузен или племянник. Но не сходилось. Он держался обособленно, ни как кто-то равный им. Скорее как человек, который временно у них остановился и, кажется, сегодня уезжал. Следом появилась вторая фигура. Себастиан узнал его сразу — Геллерт. Он шёл быстро, почти сбегая по ступеням, будто пытался не просто догнать, а перехватить. Шёл резко, не как человек, у которого остались вопросы, — как тот, кто не допустит, чтобы решение приняли без него. Юноша с чемоданом не обернулся. Усилил шаг, перешёл на другую сторону улицы. Было около десяти метров между ними, когда Геллерт окликнул: — Подожди! Альбус. Ответ — через плечо, коротко, без паузы: — Уйди. — Чёрт возьми, куда ты пошёл? — Я возвращаюсь. Отойди от меня. Себастиан не двигался. Оставался в тени, почти не дышал. Геллерт нагнал его в два прыжка. Встал перед ним и перехватил взгляд. — Ты решил уйти вот так. Без слов? Альбус остановился. Чемодан опустился на землю с глухим звуком. Плечи чуть опустились, будто сдались. Он смотрел перед собой — не на Геллерта, не в ночь, а куда-то дальше. Как будто старался не видеть то, что стояло в двух шагах. — Я ждал, чтобы ты что-то сказал. Хоть одно слово. Ты молчал. Как будто ничего не было. Как будто это — норма. — Что сказать? — ответил Геллерт. — Что опять не укладывается в твою картину мира? Что снова не нормально? Альбус отвернулся. На лице не было ни злости, ни гнева — только усталость. Он наклонился за чемоданом, но Геллерт успел шагнуть вперёд и перехватил ручку. — Нет. Погоди. Объясни. Я хочу понять, — сказал он. — Разве это не очевидно? — голос Альбуса был сухим. — После того, что произошло… — Почему ты не сказал тогда? — голос у него сорвался, стал резким. — Почему сказал, что всё в порядке? Альбус замер. — Я… Я, наверное… испугался. Он выдохнул это с той странной, неловкой ясностью, с какой признают очевидное, но постыдное. Геллерт смотрел на него — и, кажется, впервые не знал, что сказать. — Мы можем вернуться в дом. Обсудим это. Не на улице. — Я туда не вернусь. — Если я тогда… если я тебя обидел — мне жаль. Ты же знаешь как я к тебе отношусь. — Отдай мои вещи. — Что ты ещё хочешь услышать? Скажи. — Ты ведь даже не понимаешь, — сказал Альбус. — Чего именно? — Что тогда произошло, — сказал он тихо. Геллерт молчал. Внутри него что-то шевельнулось — незаметно снаружи, но Себастиан, стоявший в тени, уловил это движение как охотник — сбившийся ритм зверя. — Я не думал… — начал Геллерт. — Ты, — перебил Альбус. Его голос сорвался, охрип. — Ты… всегда думаешь только о себе. Он рванул чемодан на себя, но Геллерт не отпустил. — Альбус. Подожди. Перестань, — сказал он, и в голосе впервые прорезалось напряжение. Он дотронулся до его руки. Альбус сразу вырвался, но Геллерт перехватил его снова. Тот попытался оттолкнуть его, резко и без колебаний. — Да перестань, — выдохнул Геллерт. — Ты не можешь просто уйти, не дав мне сказать ни слова. Мне нужно объяснить. Альбус вскинул голову: — Уже нет нужды. Ты же всегда будешь таким. Делаешь, что захочется, не спрашивая. Всё по-твоему, всегда. Даже тогда. Он дёрнулся снова — жёстче, чем в первый раз. Геллерт удержал его на долю секунды, но Альбус вдруг резко вывернулся, и в следующий момент что-то невидимое, плотное, словно воздушный удар, отбросило Геллерта назад. Он ударился плечом о каменную стену дома — с глухим, неестественно сухим звуком — и осел вниз, на землю, сбившись в неловком движении. Альбус стоял в паре шагах. Дышал тяжело. Руки тряслись. Чемодан валялся рядом, полураскрытый. Один ремень лопнул. Через несколько секунд Альбус сделал шаг ближе и, приглядевшись, заметил, что плечо у того вывернуто под неестественным углом. Геллерт не шевелился. — Геллерт?.. Никакой реакции. Альбус наклонился чуть ближе, и в тот момент, когда казалось, что сейчас Геллерт откроет глаза, пошевелится, скажет хоть слово — тот просто медленно завалился набок. Тихо, без звука. — Чёрт… Геллерт?.. Он опустился рядом. Потом вскинул голову, оглянулся — будто вдруг вспомнил, что они были на улице. Себастиан, стоявший все ещё тени, наконец сдвинулся с места. Протокол предписывал наблюдать — не больше. Но сейчас это казалось неуместным. Неважным. Он перешёл через дорожку и двинулся в их сторону. Работа — работой, но если один лежит и не приходит в себя, а второй, кажется, сам на грани, — выбора не было. Приказы не запрещали ему оставаться человеком. Альбус испуганно оглянулся в сторону приближающегося человека и попытался резко встать, будто собирался защищаться или убежать. Себастиан остановился рядом: — Не пугайся. Давай занесём его в дом, чтобы не привлекать магглов. Хорошо? Альбус только успел кивнуть.