Пусть только ветер знает наши мысли

— Всё случилось около часа назад. Покушение неудачное, — сказал Элиот, — Министр жив, но пока в госпитале. Его держат в изоляции. Голос звучал ровно, но дыхание не поспевало за словами. Он стоял посреди комнаты, не раздеваясь; с краёв плаща по капле стекала вода. Волосы, сбившиеся в пряди, прилипли к вискам. Лицо было напряжено, взгляд коротко скользнул к окну — будто проверял, не последовали ли за ним. — Прессу уже пустили, — он развернул газету. Страницы хрустнули в его руках. — Главный фигурант — Лихтман… На последних словах он поднял глаза. Геллерт смотрел в пол, не моргая. Затем — будто внезапно осознав услышанное — оглядел комнату, как будто она могла предложить какое-то объяснение. Он впервые встретился взглядом с Альбусом. И сразу отвёл глаза. — Я не понимаю… — выдохнул он. — Ты знал что-то об этом? — спокойно спросил Элиот. — Конечно нет! — резко ответил Геллерт. Элиот выдержал паузу. Пальцы врезались в край мокрой бумаги. — Я должен был спросить, — сказал он, не повышая голоса. — Мне нужно знать всё, чтобы не защищаться вслепую. Геллерт прикрыл глаза. Лицо оставалось неподвижным, но в горле что-то дернулось, когда он сглотнул. Он дышал глубже, как будто стараясь сдержать рвущуюся панику. Плечи оставались неподвижными. — Пусть приходят, — сказал он наконец. Голос чуть хрипел. — Мы не прячемся. И не в чём признаваться. Лихтман был на заседании, я — дома. У них ничего нет. Это их страх, не наш. Он говорил резко, почти отрывисто, но не кричал. Слова звучали как защита, но неуверенность сквозила в каждой интонации. Как если бы он повторял это себе — чтобы поверить. Элиот шагнул ближе. — Это не самая удачная идея. — Прости? — взгляд Геллерта поднялся. — Я был в министерстве с утра. Я серьёзно. Тебе лучше уехать. Сейчас. Лучше — из страны. — Нет! — в голосе проступила злость. — Я не преступник, чтобы сбегать. — Ты не понимаешь, — сказал Элиот, расстёгивая пальто. — Ситуация очень странная и не в нашу пользу. Они готовят Verbundene Tatbeteiligung. Соучастие. Интеллектуальное, формальное. Даже если ты не знал, что будет покушение — они докажут, что ты создавал среду, в которой это стало возможным. Что ты вдохновлял. Без прямого обвинения — но с формулировкой, позволяющей задержание до выяснения обстоятельств. Элиот опустился на край кровати, рядом с братом. Геллерт почти не шелохнулся. — Это значит: арест без права на внешнюю коммуникацию. Без слушаний. До месяца. Плюс обыск — в доме. Допросы. Снятие следов магии. — Он кивнул на его левую руку, по-прежнему перевязанную. — Ты ведь сам понимаешь, что это — не просто рана. Он говорил быстро, но чётко. Как будто время уже шло, и каждый аргумент должен был лечь на весы. — Это их заинтересует, и они отправят тебя на первичное освидетельствование. По протоколу. Там будут опытные лекари. Один взгляд — и они спросят, откуда такие следы. Структура повреждения считается. Даже без активного сигила, ткань уже несёт след — и они это увидят. На секунду он замолчал. Выдохнул, потом продолжил — всё тем же тоном: — А дальше, ты знаешь, — они сделают запрос на расшифровку повреждений, проверка на запретные практики... И поймут, что кто-то помогал тебе это убрать: по остаточной магии это легко считывается. Если всплывёт вдруг, что это сотрудник управления — ты под ударом, но и он тоже. А это, прости, мы не должны себе позволить. В комнате стало тише. Влажный плащ Элиота чуть шуршал о край простыни. Геллерт не двигался. Он лежал, опершись на подушку, плечо всё ещё было в повязке. Альбус стоял в углу, прислонившись к стене, голова чуть откинута назад. Глаза, не отрываясь, напряжённо следили за каждым словом. — Кто напал? — спросил Геллерт. — Имя. — Не называют. И это странно... — Если я сейчас исчезну, это будет признанием. Они именно этого и хотят. — А если останешься — попадёшь к ним в таком состоянии, — тихо ответил Элиот. — И они воспользуются этим. Не давай им повода... — А побег, по-твоему, повод не даст? — Геллерт приподнялся на локте. — Думаешь, если я исчезну, они скажут: «Ну, наверное, решил поехать отдохнуть»? — Это даст мне время, — спокойно сказал Элиот. — Я смогу надавить. Выяснить. Достать бумаги. Добиться корректного расследования. — Ты же понимаешь, что они делают? — Геллерт говорил тише. — Да. — Сегодня должно было быть голосование. Последнее. — Он почти прошептал. — И именно сегодня всё это происходит? Он не ждал ответа. Просто смотрел перед собой, будто пытаясь сложить пазл, который и так был слишком очевиден. — Ты правда думал, что они просто позволят вам это провернуть? — Элиот покачал головой. — И отдадут всё, что строилось веками, только потому, что вы хорошо говорите и собрали людей? Геллерт провёл ладонью по лицу. Пальцы задержались на глазах, потом медленно соскользнули вниз. Он попытался подняться. Элиот подался вперёд, поддержал под локоть. Это движение далось Геллерту с трудом — он встал сам впервые за два дня. Спина прямая, но ноги дрожали. Он подошёл к столу, опершись на край. Левая рука всё ещё не слушалась и пальцы чуть дрожали. — Я не могу использовать порталы или трансгрессировать. В моём состоянии — это почти самоубийство. — А если тебя перенести? — спросил Элиот. — Себастиан сказал: пока нет. Риск велик. Рука может повести себя непредсказуемо. Неудачная попытка — и я потеряю конечность. Не образно. — Тогда маггловскими способами. Поезд? Всё, что не вызовет всплеска магии. Элиот обернулся. Альбус по-прежнему стоял у стены, молчал. Он не проронил ни слова с начала разговора, но не отвлекался ни на миг. Смотрел внимательно, будто запоминал каждую реплику и каждое движение. — Я знаю, вы... не ладите в последнее время. — Голос Элиота смягчился. — Ты собирался уехать. Но... ты мог бы помочь? Мне нужно вернуться в министерство. Кто-то должен быть рядом с ним. Сейчас... — Мне не нужна помощь, — перебил Геллерт. — Сколько у нас есть времени? — впервые заговорил Альбус. — Немного. Бюрократия по венгерской линии может дать нам час, может два. Но ордер дадут. — Вы меня не слышите, — холодно бросил Геллерт. — Я сказал: не нужна помощь! Доберусь сам. Элиот резко выдохнул. — Ты ведёшь себя как ребёнок. Упрямый, гордый и нелепый. Это не время для спектакля, Геллерт. Тебя посадят. Меня скомпрометируют. Альбуса, кстати, тоже могут втянуть, он находился у нас всё это время. Думаешь, справишься? Не вытянешь. Ни физически, ни юридически! — Хватит. — Геллерт отвернулся. Элиот посмотрел на Альбуса. — Ты сможешь помочь? Просто вывести его из страны. Я займусь остальным. — Да. Я это сделаю. — Не утруждайся, — выдохнул Геллерт. — Не волнуйся, я не ради тебя, — тихо бросил Альбус. — Я просто не хочу, чтобы всё это закончилось так жалко. — Не сейчас! — резко сказал Элиот. — Вы оба, прекратите! Потом будете выяснять отношения. Сейчас нужно действовать. Он посмотрел на Геллерта, потом — на Альбуса. Оба замолчали. Как по команде. Один — с упрямо сжатыми губами, другой — с тем выражением лица, где за сдержанностью пряталось слишком многое. — Я пойду. Найду фиакр. Отвезёт вас на вокзал. Всё остальное я устрою. Повозка нашлась быстро. Элиот отвёл кучера в сторону, с кем-то перекинулся на венгерском, вернулся — коротко кивнул. Внутри было сухо, обито серым. Окна запотевали. Они сели рядом. Альбус — ближе к двери, Геллерт откинулся назад, глаза закрыты. Дышал неровно. За окнами проносились улицы: булочная, вывеска "Kaffeehaus", женщина с коробкой, мальчик с корзиной. — Ты когда-нибудь бывал в районе Форарльберга? — спросил Альбус, не поворачиваясь. — У границы? — Геллерт приоткрыл глаза. — В детстве. Отец возил нас в Фельдкирх. Маленький городок. Почти не помню. В какой-то момент фиакр свернул с главной улицы. Шум стал глуше — мостовая изменилась, камень пошёл ровнее, редкие прохожие, складские фасады и закрытые окна. Геллерт медленно наклонил голову вперёд, потом вбок, опираясь затылком о подголовник. Его слегка повело. Пальцы правой руки сжались на колене. Лицо побледнело. На секунду веки дёрнулись — будто боролся с тошнотой или головокружением. Альбус ничего не сказал. Только взглянул — мельком, оценивая ситуацию. Они доехали за двадцать минут. Дождь не закончился. Мелкий, с ветром — сбивался в тонкую косую сетку, ложился на брусчатку и крыши, срываясь с карнизов нитями воды. Над площадью — плотное небо, провода между фонарями, сквозь которые пробивался дневной свет. Четверг, полдень. У подножия вокзала — движущаяся масса: телеги, зонты, носильщики. Полицейский в мокрой униформе махнул рукой, пропуская фаэтон. На углу кто-то спорил — резкие фразы на смеси венгерского и немецкого. Сквозь них — гудок, короткий звон — сигнал с перрона. Дым от тормозов слипался с паром, поднимался между колонн. У входа было людно. Под навесом толпились — мужчины в цилиндрах, дамы под зонтами, рабочие в промокших картузах. Мальчишка лет десяти бегал между людьми с кипой газет, выкрикивая заголовки. Фиакр остановился. Альбус открыл дверцу, вышел первым. В лицо ударил запах мокрого дерева, кожи и угля. Он не оглянулся — просто стоял, пока мир двигался вокруг. Геллерт поднялся следом. Ботинок соскользнул на мокром камне, пальцы едва задели край дверцы, и он пошатнулся — не сильно, но достаточно, чтобы потерять равновесие. Альбус подхватил его за локоть — коротко, не глядя, и отпустил сразу, как только почувствовал, что тот удержался. Они пересекли площадь, миновав лужи. Альбус шёл впереди, не оборачиваясь. Геллерт — чуть сзади, втянувшись в ворот плаща, старался держаться прямее, чем позволяло тело. У входа в здание пахло мокрым железом и чем-то кисловатым, аптечным. Несколько мужчин спорили у кассы, носильщик катил тележку с клеткой. Афиши на стенах — размокшие, в разводах, под линялым гербом Имперской железной дороги. Деревянная рамка отщёлкнуло смену направления — Zürich HB. — Пошли, — сказал Альбус. — Нам нужны билеты. Он говорил спокойно, как будто всё происходящее касалось его напрямую. Геллерт кивнул и пошёл за ним. Внутри было светлее, чем снаружи, но не тише. Каменные арки усиливали каждый звук. Над кассами висели жёлтые таблички: Linz, München, Zürich, Salzburg. Очереди были короткие, но нервные. Люди говорили громче обычного, кое-где слышался немецкий с южным оттенком, кое-где — французский. Альбус бросил короткий взгляд на расписание, шагнул к третьей кассе. Геллерт замедлил шаг, задержался чуть сзади. Внезапно, он дёрнулся и резко вдохнул. Мир будто накренился вправо. — Подожди, — сказал он, касаясь рукой стены. — Мне надо в уборную. Альбус повернулся: — С тобой пойти? — Нет. Возьми билеты. Я сейчас. Он повернул налево. Метка «Herren» висела у арочного прохода, за которым начиналась лестница вниз. Редкие керосиновые лампы сопровождали спуск, вспыхивая тусклым светом на поворотах — будто отзываясь на шаги. Он прошёл мимо пары закрытых дверей и толкнул ту, на которой висела табличка с надписью «Toilette» В помещении было пусто. Пахло камфором и плесенью. У стены стояла металлическая раковина, над ней — круглое, треснувшее зеркало. Одна из ламп потрескивала. Геллерт подошёл и открыл краник. Затем наклонился, зачерпнул воду и плеснул на лицо. Потом ещё. Капли стекали по вискам, попадали за воротник. Он выпрямился, взглянул в зеркало. Щетина. Покраснение под глазами. Отражение смотрело на него с усталостью, чужое и близкое одновременно. Вода продолжала бежать. Он опёрся ладонями о раковину. Сделал глубокий вдох, выдох получился рваным и неуверенным. Под потолком снова треснула лампа. И в ту же секунду дверь за спиной скрипнула. Он не обернулся — но знал, что теперь там кто-то стоит. Тяжесть взгляда была слишком ощутимой. Он поднял голову. В зеркале проявилась мужская фигура в тёмном плаще. В руке — палочка, направленная на него. — Медленно, — сказал голос. — Повернись. И держи руки перед собой. Чтобы я их видел. Понял? Геллерт развернулся. Кристиан Гольденхаут стоял в шаге от двери. Лицо — бледное, резкое, словно вытянутое линиями. Веки чуть подёрнуты тенью, губы крепко сжаты. — Так и знал, — сказал Кристиан. — Попытаешься удрать. После того, что натворил. — Мы ни при чём, — ответил Геллерт. Голос был хриплый, но ровный. Кристиан прищурился. — Ни при чём? Как и тогда. Ты ведь тоже “ничего не делал”, когда мой брат умер? Он подошёл ближе, почти вплотную. Одной рукой рванул полы пальто Геллерта, обшарил карманы. Нашёл палочку. Поднёс её к свету, осмотрел, как оружие. Геллерт молчал. Вода всё ещё стекала по его лицу. Он старался дышать ровно. И смотрел — не на палочку, а в лицо Кристиану. Он не видел его почти полтора года — с тех пор, как тот в последний раз пытался инициировать повторное расследование. Ему тогда отказали. Всё закончилось сухим письмом из комиссии и молчанием в коридоре. Кристиан не двигался. Голова — чуть наклонена, челюсть сжата. Взгляд стал глубже, внимательнее: как будто в голове что-то пересчитывал и сверял. Между ними по-прежнему было меньше двух шагов. В этот момент дверь за спиной Кристиана резко отворилась. Альбус вошёл и замер у входа — будто наткнулся на невидимую стену. Его взгляд метнулся вперёд — сначала на Кристиана, потом на Геллерта. На палочку, направленную в грудь. Он стоял неподвижно, будто проверяя, действительно ли это происходит. Когда он заговорил, голос был ровным, словно вымеренным заранее. — Кто вы? — спросил он. Кристиан отступил на шаг, но не опустил палочки. Только бросил взгляд на него — острый, изучающий. — Кристиан Гольденхаут. Управление Магической Безопасности. У меня к вашему… спутнику вопросы. Возможно, и к вам тоже.