Пусть только ветер знает наши мысли

— Получается, если мы доедем отсюда до Цюриха, потом пересядем до Базеля… — сказал Альбус, склонившись над картой чуть ниже, и медленно проводя линию между городами, словно боялся сбиться хоть на дюйм. Карандаш он держал непривычно низко, у самого грифеля; на подушечке большого пальца осталась тёмная полоска. — …и оттуда до Страсбурга, а потом — до Парижа. Как тебе? — он поднял голову. Геллерт сидел напротив. Его внимание всё это время было приковано только к Альбусу: к линии бровей и к едва заметному прищуру глаз. Казалось, сам факт того, что он просто говорит с ним, значил больше любых маршрутов. Когда их взгляды пересеклись, Геллерт ощутил себя пойманным. Он неловко наклонился вперёд, опираясь локтем на край стола, и тоже взглянул на карту. — Да, всё верно, — ответил он коротко. — Точно? — переспросил Альбус и снова опустил взгляд. Он аккуратно провёл пальцем по линии. — Или можно поехать дальше до… — Нет, этот вариант хороший, — прервал Геллерт, чуть быстрее, чем следовало. Альбус кивнул и добавил: — Тогда нам придётся сравнить время отправлений, я не уверен, что мы доберёмся за сутки. Возможно, где-то придётся переночевать. — Ничего страшного, — тихо сказал Геллерт. — Мы вроде никуда не спешим… Слова прозвучали так, будто он говорил не только о дороге, но и о чём-то другом. Может быть, о времени, которое им отпущено, о тех нескольких днях без новостей и внешних угроз, когда можно было позволить себе забыть обо всём. — Тогда так, — подвёл итог Альбус и отложил карандаш. За окном уже стемнело, и единственная лампа в комнате вырезала из воздуха ровный овал света. Геллерт медленно поднялся, подошёл сзади и обнял его. Сквозь тонкую ткань рубашки он почувствовал, как тело в его руках мгновенно напряглось и задержало дыхание. Но не отстранилось. И через миг — расслабилось. Для него это ощущение было новым: возможность вот так, без опаски, прикоснуться к нему. Он задержал объятие и, почти не меняя тона, произнёс: — Нужно поужинать. Кажется, в трёх улицах отсюда есть таверна. Достаточно приличная. Что думаешь? Альбус слегка повернул голову, его голос прозвучал чуть неуверенно: — У меня нет предпочтений. — Тогда пойдём, — ответил Геллерт и, прежде чем разжать руки, позволил себе коснуться губами его щеки. Альбус не шевельнулся, словно сам ещё не знал, как позволить себе отреагировать. Прежде Геллерт принимал это за равнодушие, но за последние дни он понял, что ошибался: всё, что Альбус прятал в себе, оказывалось куда сложнее, чем хотелось верить. Сдержанность, казавшаяся стеной, оказывалась не преградой, а способом быть рядом — так, как он умел. Ещё ночью они обсудили, куда двигаться дальше. Париж казался самым разумным выбором: оттуда недалеко было до Кале, а значит, если Альбусу понадобится вернуться домой, он сможет воспользоваться и магловским способом. Геллерт понимал: всё это — лишь набросок, никакой точности и уверенности. Но сам факт того, что они строят хоть какие-то планы, а не только спасаются бегством, был неожиданно утешителен. Как передышка, пусть короткая. Его радовало это хрупкое «сейчас», но одновременно пугало будущее, которое расплывалось перед ним всё более неясным пятном. Более того, мысль о том, что связывало их, не отпускала. Нельзя было дать этому имя, и сама эта близость оставалась неприемлемой в обществе. Они не могли бы позволить себе коснуться друг друга на публике, даже в кругу тех, кто называл себя «свободными». В их мире, конечно, не существовало таких варварских законов, как у маглов, но и здесь подобное вызывало бы косые взгляды, насмешку или шёпот за спиной. Всё равно оставалось чувство — это не то, чем можно гордиться, не то, что можно вынести на свет. Геллерт раньше об этом не думал. У него были связи, в основном с женщинами, случайные, несерьёзные — ничего, что оставляло бы след. Всё это казалось ему естественным и в то же время не стоящим размышлений. И только с Альбусом он впервые столкнулся с этим противоречием: можно и нельзя одновременно. Тело требовало, ум восставал, а сердце неумолимо склонялось к одному. Он и сам не понимал, что страшнее: то, что он оказался способен на это, или то, что Альбус ответил ему. Ответил, несмотря ни на что. После ужина они двинулись обратно, и улица встретила их тишиной. Камни под ногами глухо отзывались на шаги, редкие огни в окнах мерцали вдали. Геллерт чувствовал, что идти быстрее не хочется: он слегка замедлил шаг, и Альбус, не сказав ни слова, подстроился под его ритм. Дом был слишком близко, и мысль о том, что вечер вот-вот закончится, вызывала почти досаду. Но оба знали, что завтра нужно рано вставать. Альбус первым начал собираться. Сумок у них не было: Элиот ещё до отъезда подсказал наложить заклинание незримого расширения — так проще было скрыться и проще двигаться. Теперь всё, что принадлежало Геллерту, помещалось в кармане плаща, а у Альбуса — в складке пиджака. Геллерт управился быстро, почти не задумываясь. Плащ он повесил на спинку стула. Комната встретила его мягким полумраком: в углу ещё теплилась свеча. Он подошёл к кровати, откинул покрывало и лёг. Несколько мгновений он просто вглядывался в игру теней на стене. Из кухни доносились тихие звуки: плеск воды в умывальнике, осторожные шаги. Геллерт чувствовал, как всё его тело постепенно обволакивает сон. В этой зыбкой границе между бодрствованием и забытьём он вдруг уловил странную эмоцию: не тревогу, не страх, а почти умиротворение. В какой-то момент матрас за его спиной едва заметно прогнулся, и он понял: Альбус лёг рядом. Он не повернулся, хотя чувствовал его присутствие так остро, словно пространство комнаты сузилось до нескольких дюймов. Сначала он решил, что всё останется так, но почти сразу ощутил лёгкое касание: голова Альбуса коснулась его спины, лоб упёрся меж лопаток, и тёплое дыхание растеклось по коже, пробираясь сквозь ткань. Он пытался убедить себя, что это случайность, что тот просто уснул слишком быстро. Но вся его собранность рассыпалась в тот миг, когда рука Альбуса осторожно скользнула вниз — сначала от плеча к груди, а потом ниже, к животу, — он уже не мог обманывать себя: это не было случайно. Он резко повернулся и перехватил его запястье. Альбус не дёрнулся, не попытался отстраниться; его глаза были открыты и смотрели прямо на него, спокойно, будто в ожидании. Геллерт дышал тяжело, и расстояние между ними стало невыносимым, слишком коротким, чтобы оставаться в нём без движения. Но он всё ещё не решался. И тогда Альбус сам сделал первый шаг: лёгкое прикосновение, которое было не столько поцелуем, сколько разрешением. В ту же секунду Геллерт притянул его ближе, вбирая в себя это прикосновение с жадностью. Поцелуй вышел резким, неровным, полным накопленного напряжения. Он жадно искал подтверждения, что Альбус отвечает, что он здесь, рядом, что он не отталкивает. И нашёл. В мягкой, но настойчивой отдаче, в том, как дыхание смешалось с его собственным. На миг Геллерт остановился, задержал взгляд, словно желая убедиться, что видит всё правильно. Свет свечи, догоравшей в углу, вырезал лицо Альбуса золотыми бликами: глаза полузакрыты, дыхание сбивчивое, губы влажные, приоткрытые. В этом выражении не было ни страха, ни сопротивления — только уязвимость, от которой у Геллерта на секунду перехватило дыхание. Его рука, тёплая и уверенная, скользнула под ткань рубашки. Пальцы медленно поднимались вверх, изучая, будто впервые открывая это тело. Альбус выгнулся едва заметно, словно сам тянулся навстречу. Тогда Геллерт наклонился и поцеловал его шею. Он услышал, как Альбус едва слышно застонал, а сердце под ладонью забилось так сильно, что казалось, вырвется наружу. Геллерт продолжил, чуть медленнее. Его губы двигались вниз, к ключице, задержались там на мгновение, оставив горячий след, и перешли на другую сторону, к другому плечу. В каждом движении была власть и одновременно — осторожность, с которой он мог управлять не только собой, но и тем, кто доверился ему. Альбус молчал, но каждая его реакция была громче слов. И снова он вернулся к его губам — на этот раз настойчивее, как к месту, где начиналось и заканчивалось всё. В этот момент его рука скользнула вниз, по животу, и остановилась на линии пояса. Геллерт задержал её там, поднял взгляд. Альбус не сопротивлялся, но и не тянулся вперёд: только принимал, позволял, будто его собственная воля растворилась в этой близости. В этом лице не было ни прежней холодности, ни осторожности — только доверие и растерянность, которые делали его почти невыносимо красивым. Ладонь Геллерта сжала ткань и потянула её вниз. Возбуждение было уже там, живое, горячее, пульсирующее. Он провёл рукой, ощущая напряжённую тяжесть, и услышал, как Альбус глубже вдохнул, как дёрнулось горло. И тогда Геллерт начал двигать рукой. Ритм был ровный. Ладонь — широкая, уверенная. Он не торопился: от основания вверх, медленно, почти лениво, словно проверяя каждую реакцию. Затем снова. Альбус дышал все чаще. Его тело отзывалось мгновенно: мелкой дрожью, непроизвольными рывками бёдер, тем особым напряжением, которое невозможно скрыть. Геллерт смотрел на него не отрываясь. Он ждал, когда этот звук всё-таки прорвётся, когда напряжение станет невыносимым. И чувствовал под своей рукой, что это уже близко. В этом ожидании было что-то мучительное и прекрасное одновременно: мгновение, когда чужое тело оказывается на грани и не может больше удерживать то, что переполняет его. Через мгновение Альбус выгнулся, и из груди вырвался короткий, сдавленный стон. Ладонью Геллерт ощутил тепло, влажное и живое, растекшееся по низу живота. Он замер, позволил телу рядом привыкнуть к новому ощущению. Лишь тогда его пальцы, всё ещё влажные, осторожно нашли путь между мягких линий, задержались, как бы спрашивая разрешения. Альбус дёрнулся, звук, почти похожий на жалобу, сорвался с его губ. Геллерт остановился, и только когда дыхание вновь стало ровнее, решился продолжить. Один палец вошёл медленно, сдержанно, словно проверяя. Альбус закрыл глаза и вцепился в ткань простыни. Геллерт ждал, снова слушал, ощущал, и только затем добавил второй — мягко, настойчиво. Альбус отвернулся, уткнувшись лицом в подушку, пряча стон. Движение стало шире, плотнее, но всё ещё осторожным. Сдвинувшись ниже, он устроился меж его бёдер. В следующую секунду наклонился и позволил себе прижаться: горячая плоть скользнула туда, где кожа становилась особенно уязвимой. Первый толчок оказался слишком острым: Альбус резко дёрнулся, глухой, сдавленный звук сорвался с губ, а глаза зажмурились. Геллерт остановился, ладонью коснулся его плеча, он прижался ближе. Несколько секунд он ждал, пока напряжение спадёт. И когда почувствовал, что мышцы под его руками медленно расслабились, осторожно продолжил. Альбус снова вздрогнул, но на этот раз не отстранился. Геллерт наклонился, поцеловал его. Движение стало глубже, пока расстояние не исчезло совсем. В этот момент он приподнял голову, всмотрелся в лицо и, затаив дыхание, тихо спросил: — Если хочешь, я остановлюсь? Глаза Альбуса открылись. Взгляд был тяжёлым, туманным. И он лишь едва заметно мотнул головой в сторону — жест, который не оставлял сомнений. Геллерт кивнул и на этот раз позволил телу взять своё. Ритм нарастал постепенно, будто волна, которую он больше не мог сдерживать. Его губы скользнули выше, задержались у уха, и язык очертил тонкую линию, и Альбус откликнулся новым стоном. Геллерт держал его крепко, ощущая каждое движение, пока сам не оказался на грани. Мир сузился до этого прикосновения, до ритма, который рвал его изнутри. Он задержал дыхание, будто хотел продлить мгновение, но тело уже не подчинялось. Движение стало резче, глубже, последний рывок — почти судорожный. Всё внутри сжалось, и накопившаяся с первых секунд сила прорвалась наружу в долгом, тяжёлом выдохе. Он опустился на Альбуса, уткнувшись лицом в его грудь. Какое-то время он не двигался, боясь нарушить равновесие, наступившее после. Дыхание было тяжёлым, горячим, но постепенно выравнивалось. Он слушал стук сердца под щекой — быстрый, неровный, но живой. Подняв глаза, он увидел его лицо. Взгляд был рассеянный, всё ещё затуманенный пережитым. Но в нём не было ни страха, ни боли. Лишь усталое, тихое принятие, от которого внутри Геллерта что-то болезненно дрогнуло. Ему хотелось что-то сказать, но слова не приходили. Всё, что рвалось наружу, оказалось слишком хрупким и слишком важным, чтобы доверить его звуку. Вместо этого он лишь сильнее прижал его к себе и закрыл глаза.