Пусть только ветер знает наши мысли

Последние недели складывались слишком ровно, и именно к таким периодам Геллерт относился с подозрением. Внутри раз за разом поднималось знакомое ощущение: если что-то долго идёт гладко, значит, где-то уже зреет изъян. Париж не давал поводов для беспокойства — наоборот, словно распахивался перед ним: были встречи, разговоры, новые имена, которые отзывались с той же лёгкостью, что когда-то в Вене. Люди находились, связи прорастали, и всё это напоминало не то возрождение, не то возвращение к тому, что он всегда считал своим настоящим. Но каждый раз, когда он оборачивался, ловил взгляд Альбуса — острый, недоверчивый, как будто он видел что-то иное. Вечер выдался не лучший. Геллерт перебирал вещи на столе, застёгивал манжеты, искал взглядом палочку — и всё время ощущал молчание за спиной. Альбус сидел у окна и наблюдал, как он собирается. Это безмолвие действовало не хуже слов: каждая мелочь — медленный поворот головы, скользящий взгляд, тень на лице — будто комментировала его действия громче любого упрёка. — Ты точно не пойдёшь? — бросил он через плечо. — Точно, — ответил Альбус. Пауза затянулась. Металлическая пряжка щёлкнула, он с силой натянул ремень и резко обернулся: — Я не понимаю, чего ты хочешь? Альбус поднял взгляд. Его спокойствие всегда выводило Геллерта из себя больше, чем любое возражение. — Чтобы ты хотя бы на время остановился. — Остановился? — губы тронула усмешка. — И что дальше? Мы засядем здесь, будем читать книги и гулять по воскресеньям? Это твой план? — У меня нет плана, — произнёс Альбус тихо, но твёрдо. — Но было бы неплохо пожить хотя бы пару месяцев так, чтобы тебя не пытались схватить все министерства магии разом. — Вот как? — В голосе скользнуло удивление. — Ты правда думаешь, что я не отличаю движение от безрассудства? — Думаю, ты умеешь отличать, — кивнул Альбус. — Но иногда выбираешь второе. В висках стукнуло. Геллерт отодвинул стопку газет и сел на край стола, наклонившись вперёд. — У меня здесь есть люди, — сказал он сдержанно. — Не «рисунки на стене», не слухи — люди. Они помнят не только мои слова, они помнят, как это работало, пока работало. И да, если можно продолжить — я продолжу. С Густавом или без него. Альбус медленно выпрямился. — Густав не приедет сразу, — отозвался он. — Даже если захочет. И даже если сможет. — Тогда начну без него. — С теми самыми «людьми», которым ты так доверяешь? — в голосе Альбуса прорезалось напряжение. — Или с теми, кто первым скинет тебя со ступенек, как только поймёт, что вокруг пахнет скандалом? — Ты говоришь так, будто я ничего не вижу, — сказал Геллерт. — Но я вижу. Я лучше тебя знаю цену этим людям. И цену себе. — Вот именно, — тихо ответил Альбус. — Себе. Ты снова готов поставить себя в центр. Геллерт усмехнулся, чуть качнув головой. — А ты предлагаешь поставить в центр кого? Портрет министра? Или твою осторожность? Альбус встал, но сохранил дистанцию. — Я предлагаю поставить в центр цель, — сказал он. — А не твой азарт. — Цель — та же, — жёстко ответил Геллерт. — Перемены. Чтобы перестали делать вид, будто магия — это домашняя тайна, которую прячут в кладовке. И да, это не делается рассылками вежливых писем. — Я не спорю с целью, — перебил Альбус. — Я спорю со способом. — Со способом я всю жизнь спорю, — бросил Геллерт. — И знаешь что? Способ всегда кому‑то мешает. Всегда «не время», «не место», «не так». На секунду оба замолчали. Геллерт провёл рукой по волосам. Взгляд скользнул в сторону — на стопку газет, на окно, где вечер окончательно поглощал улицу. — Чего ты ждал, Альбус? — произнёс он. — Что мы приедем сюда, снимем комнаты, будем пить кофе по утрам и обсуждать твои статьи по трансфигурации? — Я ждал, что ты хотя бы дашь себе время, — ответил Альбус. — И поймёшь: твои идеи делают тебя лёгкой целью. И не только тебя. Геллерт вскинул брови: — Не только меня? — Элиот и Себастиан потеряли работу, прикрывая тебя. А я рисковал своей жизнью, чтобы… Геллерт замер, его взгляд потемнел и стал тяжёлым. — Ах, вот оно что, — ответил он. — «Рисковал своей жизнью». Значит, я теперь у тебя в долгу? Ты ведёшь счёт, Альбус? Прекрасно. Давай начистоту. Он встал и подошёл так близко, что Альбус почувствовал исходящее от него тепло. — Позволь тогда и мне кое-что напомнить, — произнёс он тихо. — Тебя никто не держал. Ты знал, кто я и на что способен. И сам выбрал остаться со мной. Он заметил, как Альбус дёрнулся — едва заметно, но этого хватило. Попал. Он всегда знал, куда бить, чтобы задеть глубже всего. Но теперь, увидев, как в его глазах мелькнула растерянность, не ощутил привычного триумфа. Альбус отступил на шаг. Лицо сохранило спокойствие, но голос зазвучал тише и холоднее, и Геллерт почувствовал, как внутри всё невольно сжалось. — Я не нуждаюсь в напоминаниях, — сказал он и отвернулся. Геллерт резко вдохнул, и злость сама вытолкнула его к двери. Вечерний воздух Парижа обдал прохладой, шум улицы встретил его ровным гулом шагов и голосов. Он шёл быстро, почти не разбирая дороги, пока мысли в голове не начали утихать. Постепенно злость растаяла, уступая место чему-то тяжёлому — осознанию сказанного. Конечно, он не вкладывал в свои слова то, что прозвучало, и не хотел, чтобы Альбус уходил. Но сказать это прямо у него никогда не получалось. И всё же Геллерт ждал от него большего понимания. Не слепого согласия, а того, чтобы Альбус видел, почему он снова ищет пути вперёд. Но тот упирался — и в этом упрямстве было не меньше силы, чем в его собственном. Возвращаться сейчас значило вновь биться о стену, потратить ещё час на споры, которые никуда не приведут. Лучше дать паузу. Пусть остынет — и он, и Альбус. Ночью будет проще. Может быть, тогда он просто коснётся его плеча, обнимет, и этого хватит, чтобы слова перестали звучать как удары. Он заметил, что иногда Альбус мгновенно сдавал свои позиции перед простым прикосновением, будто телесное обезоруживало его сильнее любого довода. Это никуда не денется. А вот встреча у Рене могла. Рене Лемера он впервые заметил ещё во время своего первого приезда в Париж, в одном из трактиров на набережной. Высокий, темноволосый, всегда с неизменным жестом — ладонь на сердце, когда смеялся, — Рене умел говорить так, что вокруг него собирались люди. Он бросал идеи щедро, почти без расчёта, и в них угадывалось то, что отзывалось самому Геллерту: вера в движение, в необходимость перемен, в силу, которая должна выйти за пределы замкнутых залов. Тогда они не обменялись ни словом, но позже он увидел его вновь — уже на венском приёме — и ощутил странную радость узнавания. Теперь дом Рене стал почти привычным местом. Там собирались те самые люди, которых он искал: горячие, спорящие, готовые слушать и предлагать. Лемер жил не так далеко от их квартиры, и это было удобно — достаточно пройтись несколько кварталов, чтобы оказаться среди разговоров, которые питали его мысли и не давали им застаиваться. Вечер только начинался, и фонари уже зажглись, отбрасывая на мостовую мягкий золотистый свет. Париж шумел, но этот шум был ему на руку: он помогал оттолкнуть остатки недавней ссоры и растворить в себе раздражение, которое ещё жило в груди. Внутри дома царила полусумрачная теснота, наполненная голосами. Табачный дым клубился под низким потолком, свет ламп едва пробивался сквозь полотно тумана, золотясь на очках и бокалах. В большой гостиной люди стояли группами: кто-то спорил у окна, кто-то записывал что-то в блокнот, кто-то читал вслух газету с пометками на полях. С первого же шага Геллерта накрыло ощущение, что он вернулся в среду, где ему дышалось легче. Слова, мысли, горячие жесты — всё это увлекало, притягивало, и он почти мгновенно растворился в ритме. Его узнали. Несколько человек — кто-то из немцев, кто-то из французов — приветствовали его, как старого знакомого, жали руку с энергией, в которой чувствовалась готовность к делу. Кого-то он помнил ещё по Венским вечерам, других видел мельком в газетах или на собраниях. И каждый раз в таких приветствиях сквозило одно и то же: в их глазах он был тем самым человеком, которого несправедливо подставило министерство. Это льстило ему — и, в то же время, подтверждало правоту того, что он снова начинал. Сперва его увлекли в диалог с двумя молодыми братьями из Мюнхена, которые утверждали, что в Германии скоро назреет перемена; затем с пожилым волшебником, приехавшим из Лиона, — тот уверял, что «новая Европа» неизбежна, если только найдутся те, кто рискнёт повести людей за собой. Геллерт слушал, отвечал, спорил — и чувствовал, как внутри отзывается что-то давно забытое. Это был не просто интерес, а жадность, настоящий голод: он тянулся к этим словам, к их жару, к самому ощущению борьбы за смысл. Несколько часов он оставался в центре тесного круга, который то и дело разрастался, втягивая новых собеседников. Одни горячились, размахивали руками, перебивали друг друга; другие вставляли фразы негромко, будто вклинивали мысль, которая обязана прозвучать, даже если её никто не расслышит. В воздухе сыпались слова «свобода», «благо», «сила». Он почти перестал замечать, как быстро идёт время: минуты и часы смыкались, растворялись, будто весь мир сузился до этого круга и напряжённых лиц. И вдруг, на полуслове, его взгляд зацепился за движение в дальнем углу комнаты. Там, среди полумрака и разговоров, он увидел фигуру. Копна непослушных, чуть вьющихся тёмных волос и синее платье, которое выделялось в общей пестроте. Сердце ударило непривычно гулко. Человек, которого он уже не надеялся встретить здесь. Эванджелин. Он прервал фразу на полуслове, извиняясь перед собеседниками лёгким кивком. Те что-то удивлённо спросили, но он уже почти не слышал. Пробираясь сквозь людскую толпу, он двигался за фигурой в синем. Девушка как раз повернула и пошла вдоль длинного коридора. — Эванджелин! — вырвалось у него. — Эва... Она обернулась. Сначала в её взгляде мелькнуло лёгкое удивление — быстрый, почти кошачий изгиб брови. А затем губы тронула улыбка. — О, Геллерт, — произнесла она. — Здравствуй. — Ты в Париже... — выдохнул он, словно всё ещё проверяя, что видит её на самом деле. — Ты очень проницателен, — отозвалась она, иронично растянув слова. Геллерт прищурился. — Мне сказали, что ты уехала. И неясно, когда вернёшься. — Это правда, — легко бросила она. — Только кое-что изменилось. Пришлось вернуться. Он шагнул ближе. — Я получил ту сову и писал тебе. Несколько раз. — Знаю, — кивнула она. Он замер. — «Знаешь»? Значит, ты получила письма? Она чуть склонила голову, улыбка стала тоньше. — Давай не здесь, — тихо сказала она и, не дожидаясь его ответа, коснулась его руки. — Пойдём. Она повела его по коридору, в сторону кабинета. Стоило им переступить порог, как дверь мягко закрылась, и тихий взмах палочки отсёк снаружи весь шум. — Теперь можно и поговорить, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Если коротко: то, что я тебе написала, правда. Геллерт напрягся. — Тогда какого чёрта ты молчала и не отвечала? — И ты правда ожидал, что я отвечу? — Её тон стал чуть резче. — Ты же знаешь: письма могут перехватывать. Я сделала исключение один раз, и только потому, что знала: иначе ты не придёшь. Но переписку я не веду. — Есть разные способы, — бросил он. — Ты могла хотя бы намекнуть. — Давай обойдёмся без нравоучений, — её улыбка вернулась. — Хочешь узнать, что я нашла? Или будем спорить о том, как я должна работать? Он сжал губы и, помедлив, кивнул. — Говори. Она подошла к столу, положила ладонь на спинку кресла и слегка наклонилась вперёд. — Я нашла её, — произнесла она негромко. Внутри всё сжалось; Геллерт отступил к креслу и сел, не отрывая от неё взгляда. — Повтори. — Я нашла её. Спустя два года... — Быть не может... — произнёс он глухо. — Серьёзно? — Более чем. Ты же знаешь, я не трачу силы зря. — Откуда такая уверенность? — Оттуда, откуда и всегда. Источники. Подтверждения. — Где? — в голосе Геллерта проскользнула жадность. Эванжелин улыбнулась чуть шире, будто смакуя эффект. — Не поверишь. У Григоровича. Геллерт резко выпрямился, пальцы вцепились в подлокотники. — Что? Не может быть. Я писал ему десятки раз. Я был у него. Он помогал мне с артефактами, с чертежами... Он сам... — Именно, — перебила она. — Идеальное укрытие. Хочешь спрятать что-то — положи под нос каждому. А ты и правда рассчитывал, что он продаст тебе её за мешок золота? — И всё же... Почему ты так уверена? Ты её видела? — Не я, — сказала она и шагнула ближе. — Его бывший ученик рассказал. Говорит, что видел, как тот доставал её. Он описал — всё сходится. Геллерт закрыл глаза, на миг запрокинул голову. — Что теперь? — выдохнул он наконец. — Без понятия. Делай с этой информацией, что хочешь. Я свою часть выполнила. — В её словах мелькнула та самая холодная прямота, за которую он когда-то выбрал её как посредницу. Он молчал. Мысли внутри расползались в разные стороны. — Будь осторожен, — добавила она тихо. — Почему? — Такие вещи приносят несчастья. Все её прошлые владельцы умирали не своей смертью. — Переживаешь? — хрипло спросил он. — Мне не хотелось бы терять такого клиента... Она подошла ближе и провела пальцами по его волосам. Геллерт поднял глаза, всё ещё сбитый с толку услышанным. — Я читала о том, что случилось в Вене, — сказала она мягче. — Мне жаль. — Как видишь, я в порядке, — ответил он. Она наклонилась, всматриваясь в его глаза, и медленно потянулась к нему. Геллерт почти неосознанно поднял руку, задержав её движение — не резко, а осторожно. — Прости, Эв. Не лучший момент. Она выпрямилась. На миг в её глазах мелькнула обида, но тут же сменилась привычной иронией. — Раньше с тобой было интереснее, — произнесла она негромко. — Ладно. У меня есть ещё дела. Пошли отсюда. Они вышли вместе. Геллерт машинально провёл ладонью по груди, поправляя смявшуюся рубашку, и уже собираясь идти обратно, как вдруг прямо перед ними вырос Элиот. — А я тебя везде ищу, — без прелюдий сказал он. Геллерт остановился. Взгляд Элиота на мгновение скользнул к Эванджелин, снова вернулся к брату — и Геллерт понял, как со стороны могло выглядеть. Он слишком быстро убрал руку от рубашки и разозлился на себя за эту поспешность. — О, твой брат, — легко сказала Эванджелин, грациозно склоняя голову. — Оставлю вас. Приятного вечера. — И тебе, — ровно отозвался Элиот. Она улыбнулась обоим, легко скользнула мимо и исчезла в толпе. — Ты опять за старое? — без всяких ухищрений спросил Элиот, едва она скрылась. — Что? — Геллерт вскинул брови. — Нет. Она кое-что для меня выясняла. — У тебя под рубашкой? — невозмутимо уточнил Элиот. — Перестань, — коротко бросил Геллерт. — Не твоё дело. — С удовольствием, — кивнул Элиот. — Но я бы не доверял ей и её сведениям. Эта женщина продаст собственную душу, если кто-то предложит хорошую цену. — Учту, — отрезал Геллерт, не меняя тона. — Что случилось? Ты сказал, что искал меня. — Ничего не случилось. Просто думал, что вы здесь, — Элиот сделал маленький глоток и покачал бокал, — но вас нигде не было. Где Альбус? — Понятия не имею. Наверное, в квартире. — Не захотел приходить? — Нет. — Вот как, — Элиот взглянул внимательнее. — Всё в порядке? — В полном, — отрезал Геллерт и кивнул на бокал в руке брата. — Что это у тебя? — Вино. — Дай сюда, — сказал он и, не дожидаясь, перехватил тонкую ножку. — Какое сладкое. — А ты всё так же дипломатичен, — фыркнул Элиот. Они молча постояли секунду, пока мимо протискивалась компания; один из мужчин, спотыкаясь, уронил шляпу и так же неловко поднял её под смех своих спутников. — Кстати, всё хотел спросить, — сказал Элиот. — Что у тебя с ним? — С кем? — С Альбусом. — Мы друзья, — ответил Геллерт. — И всё? — мягко уточнил Элиот. — И всё, — повторил он. — С каких пор тебя это вообще интересует? — Я подумал что вы… — Я рад, что у тебя хватает времени гадать о чужих отношениях. Видимо, своих проблем у тебя нет. Элиот пожал плечами, не обижаясь: — У каждого свои, — сказал он. — Но ты прав, чужие всегда интереснее. — Особенно для тех, кто не привык разбираться в своих, — отозвался Геллерт. Элиот хмыкнул, будто принял выпад как должное, и кивнул. — Кажется, у кого-то плохой вечер… Ты скоро домой? — спросил он уже мягче. — Я, пожалуй, на сегодня всё. Геллерт поднял глаза, коротко кивнул: — Иди без меня. Я ещё останусь. — Ладно, — протянул брат, и в его тоне промелькнуло что‑то нарочито лёгкое. — Тогда пойду составлю компанию твоему… другу. Он сделал едва заметную паузу перед последним словом, и оно прозвучало иначе, чем всё остальное. Геллерт метнул на него быстрый взгляд — резкий, раздражённый, но ничего не ответил. Элиот лишь чуть приподнял руку в жесте прощания и, не оглядываясь больше, пошёл по коридору. Геллерт смотрел ему вслед несколько секунд, а потом отвернулся. У него не было времени раздумывать о том, что брат хотел на самом деле. Всё это тонуло под глухим эхом другой мысли: «я её нашла».