Пусть только ветер знает наши мысли

Горячее дыхание билось в его ладонь частыми толчками. Под пальцами он чувствовал не только тепло, но и форму губ — как они размыкались, ища воздух, и снова смыкались под давлением его руки. Геллерт двигался медленно, почти бережно. Сердце билось в груди частыми, резкими ударами. Он наклонился ниже, и его губы коснулись ключицы. Кожа была горячей, солёной от пота. Потом язык провёл влажную линию к шее, к самому основанию челюсти, и он почувствовал, как в ответ на это прикосновение снизу донёсся более громкий, сдавленный стон. Полумрак раннего утра размывал очертания, оставляя лишь бледный силуэт под ним. Свет ещё не входил в комнату — только узкая полоска у окна позволяла различить, как на простыне дрожат тени их движений. Под его весом грудная клетка Альбуса с трудом расширялась для каждого вдоха. Он скользнул взглядом по лицу, по влажным прядкам, и снова начал двигаться, сохраняя тот же медленный, почти упрямый темп, чувствуя, как дрожь, которую он вызывал движением, расходится вверх. Тело под ним перестало просто отвечать и начало требовать. Бёдра двинулись навстречу, а дыхание под ладонью превратилось в серию коротких, отрывистых, почти панических вздохов. Всё изменилось в один миг. Пальцы Альбуса скользнули к его плечам и вжались в них так сильно, будто искали опору. Он внезапно приподнялся, и беззвучный стон исказил его черты. Геллерт прижался лбом к его щеке, позволив той волне прокатиться через него, и только потом, с тихим выдохом, позволил тому же случиться с собой. Когда мир медленно вернулся в свои очертания, они лежали, тяжело дыша, и в звенящей тишине комнаты их учащённые сердца казались невероятно громкими. Геллерт медленно убрал ладонь с лица Альбуса, чувствуя, как тот делает глубокий, срывающийся вдох. Какое-то время он ещё не двигался, всем весом прижимая его к постели, ощущая под собой медленно утихающую дрожь. — Думаешь, не разбудили?.. — голос Альбуса прозвучал хрипло. Геллерт, не открывая глаз и не меняя положения, лишь глубже уткнулся в его плечо. — Вряд ли… — устало отозвался он. Пальцы Альбуса коснулись его волос — сначала почти робко, а потом увереннее впутываясь в пряди. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки. С неохотой Геллерт откатился на бок и нащупал рукой край одеяла, сбившегося к ножке кровати и подтянул его наверх. Ткань прохладой легла на распаренную кожу. Они лежали рядом, плечом к плечу, глядя в потолок, где уже начинали проступать очертания старой лепнины. Где-то за стенами послышался скрип — старый дом просыпался. К концу сентября в Годриковой Впадине установилась сухая погода. Дожди, почти не прекращавшиеся с похорон, отступили, уступив место пронзительно-голубому небу, которое казалось выше и холоднее с каждым днем. Солнце ещё дарило остатки тепла, но стоило ему скрыться, как воздух мгновенно становился жёстче. Влажные от недавних ливней холмы высыхали, и вереск на склонах постепенно менял свой лиловый наряд на тусклый, выцветший багрянец. Долина медленно, но неумолимо горела — не ярким пламенем, а тлеющими углями, уходя в зимнюю спячку под одеялом из опавшей листвы. Эти перемены были мелкими, но ежедневными, и Геллерт видел их отчётливее других. Возможно, потому что за последние недели он привык замечать всякие ничтожные сдвиги — в погоде, в доме, в себе самом. Привыкший к сырому ветру с Дуная и внезапным осенним ливням Вены, он всё же находил здешнюю погоду изматывающей. Та венская сырость была частью жизни большого города — её можно было переждать в кофейне, под нескончаемый поток разговоров. Но здесь, в этой деревне, дождь и холод будто имели собственный характер. Только сегодня утром он впервые понял, что прошёл почти месяц с того дня, как они приехали сюда. Месяц — и он не заметил, как это случилось. Первую неделю после похорон он жил так, будто собирался вот-вот уехать: держал вещи сложенными, оставлял в голове маршруты, мысленно подгонял себя — ещё два дня, ещё три. Но с каждым днём эта мысль становилась тише. Он не мог точно сказать, когда именно она потеряла вес — возможно, в тот вечер, когда Альбус впервые заснул у него на плече. Возможно, в тот день, когда Аберфорт робко попросил его остаться на ужин. А может, всё произошло раньше — в ту секунду у могилы, когда в сдержанности Альбуса было что-то такое, от чего внутри Геллерта что-то сдвинулось. Последние две недели он почти окончательно перебрался в дом Дамблдоров. На втором этаже находилась небольшая гостевая — узкое окно, старый комод, кровать со скрипучей спинкой. Первые ночи он действительно спал там. Потом стал задерживаться у Альбуса: сначала приходил лишь на пару часов, потом засыпал там и просыпался с затёкшей шеей, чувствуя на себе растерянный, чуть смущённый взгляд. Ещё через несколько дней он перестал даже пытаться уходить. А комната рядом так и осталась пустой. Аберфорт, кажется, ничего не имел против. Хотя слово «ничего» в этом случае было слишком громким. Скорее — он не проявлял интереса. Когда Альбус попытался объяснить ему — с обычной своей обстоятельностью — что он жил у Геллерта в Вене, и было бы правильно, если бы теперь тот остался здесь, Аберфорт выслушал молча, пожал плечами и отмахнулся. — Делайте как хотите, — только и сказал он. Можно было подумать, что его раздражает присутствие гостя. Или что ему неприятно, что брат объясняет очевидное. Но Геллерт видел другое: усталость и равнодушие, которые тот не умел скрывать. И, что странно, именно это в какой-то мере успокаивало. Не было осуждения, не было вопросов, не было попыток вмешаться. К началу октября Аберфорт должен был вернуться в школу — во всяком случае, так считал Альбус. Он уже неделю вёл переписку с директором, объясняя пропуск целого месяца и пытаясь выбить для брата возможность наверстать пропущенное. Письма приходили ежедневно, конверты громко падали на кухонный стол, и каждый раз Аберфорт хмурился так, будто ему подсовывали повестку. — Мне шестнадцать, — повторял он раз за разом. — Я могу сам решать. Я не собираюсь возвращаться. Ни сейчас, ни потом. Он говорил это упрямо, почти зло, избегая смотреть на Альбуса. И всё же каждый раз вперёд шёл сам Альбус, садился напротив него, набирал воздуха, и начиналась бесконечная, тихая борьба. Часами, вечерами. Голоса поднимались, опускались; один и тот же круг аргументов повторялся снова и снова. — Если ты бросишь сейчас, потом будет поздно… — Нет. — Два года — это не так много. Достойная работа… — Куда-нибудь устроюсь. — Прошу тебя, Аберфорт... Иногда, слушая так, облокотившись на перила, Геллерт ловил себя на странном чувстве — зависти. Острой, тихой, почти постыдной. В его собственном доме никто никогда не тратил сил, пытаясь убедить кого-то. Никаких разговоров у камина. Отец лишь произнёс одно-единственное: «Ты обязан закончить обучение» — а когда Геллерту предъявили бумаги об исключении, не сказал ни слова. Они не разговаривали — он просто бил. При воспоминании Геллерт незаметно для себя провёл ладонью по лопатке — там, где под кожей будто всё ещё отозвалась та вечерняя вспышка ярости: тяжёлые шаги по коридору, дверца, хлопнувшая в стену, и взгляд, полный вымеренной ярости. Себастиан тогда стоял позади него — ровный как стержень — и лишь это спасло Геллерта вначале от худшего. Минута, когда пальцы отца сомкнулись на его плечах, вспыхнула под кожей воспоминанием, и он едва заметно поёжился. И всё же, как бы он ни пытался держаться отстранённо, где-то под всеми доводами и здравым смыслом жила другая, тёмная мысль — та, о которой он предпочитал бы не знать. Он ловил себя на том, что слушает их разговоры не только с холодным вниманием, но и с каким-то тайным, едва различимым ожиданием. Если Аберфорт упрямо откажется. Если останется. Если скажет «нет» окончательно. Тогда… тогда он останется дома с Арианой; займёт то место, которое сейчас тянет вниз Альбуса. И тогда Альбус — свободный от этой заботы, от этого братского долга, от утренних писем и вечеров у камина — снова повернётся к нему. Полностью. Так, как это было в Вене, когда между ними не было ничего и никого, кроме их собственных выборов. Мысль была постыдна, он знал это. Но от этого она не исчезала — наоборот, возвращалась упрямее. И от того, как легко она в нём укоренилась, становилось особенно не по себе. Геллерт действительно позволил себе отложить всё на время — встречи, бесконечную переписку, тянущую его на Балканы. Но убрать в ящик — не значит забыть. Эти дела жили в нём как часть давно выстроенной конструкции: карты, на которых он прокладывал маршруты, имена, к которым привязывал возможные ходы, слухи о старых мастерах и редких предметах, не дававшие покоя ещё до этого лета. Упускать нить, которую он так долго и терпеливо тянул к Григоровичу, было бы уже не ошибкой, а настоящим безумием. Мастер всё реже появлялся в своей мастерской; поползли слухи о его готовящемся отъезде — возможно, даже в Норвегию. Если он упустит его сейчас, охота может затянуться на годы. А годы — это была единственная валюта, в которой Геллерт был не готов идти на уступки. За обедом, пока Аберфорт помогал Ариане с едой, а Альбус разрезал холодные куски мяса, Геллерт наконец произнёс, глядя в свою тарелку: — Мне нужно ненадолго в Париж. Встретиться с братом. Он почувствовал, как Альбус на мгновение замер, но тут же кивнул, не поднимая глаз. — В Париж? — тихо переспросил он. — Да. Нужно встретиться с Элиотом. Он… будет там. Есть дела, которые стоит обсудить лично. — Я понимаю, — ответил Альбус. — Ничего страшного. Тебе и так пришлось из-за меня задержаться здесь дольше, чем ты планировал. От услышанного у Геллерта всё сжалось внутри. Он ненавидел эту ноту вины, которую Альбус взял на себя. — Я остался, потому что захотел, — отрезал Геллерт, и это была чистая правда, вырвавшаяся наружу с неожиданной резкостью. — И да, это связано с тобой. Но это не одно и то же. Он не смог сформулировать это иначе, не смягчив. Признание повисло в воздухе между ними, громкое и неудобное. Аберфорт хмыкнул, но ничего не сказал. — Ты знаешь, когда вернешься? — спросил Альбус, и в его голосе прозвучала тщательно скрываемая надежда. — Пока трудно сказать, — ответил Геллерт, и это была правда. Он не знал. Может, всё получится за пару дней: быстрая поездка, всё сложится, и он вернётся с победой. Но вот только он продолжал задавать себе один и тот же вопрос: а к чему, собственно, он вернётся? Понятное дело, к Альбусу. К этому дому, к этим холмам, но и к этой давящей атмосфере, которая сводила его с ума. Готов ли он был застрять здесь ещё на неопределённый срок? Его ум, жаждавший действий, новостей, встреч, восставал против самой мысли. Он представлял себе их будущее — он в Вене или в каком-нибудь другом городе, где кипела реальная жизнь, где принимались решения, а Альбус — здесь, в Годриковой Впадине, в ловушке собственного долга перед сестрой. Он хотел той жизни, что была у него, но с Альбусом рядом. Но чтобы быть с ним, приходилось находиться здесь. Этот парадокс разрывал его на части. Может, выход в том, чтобы периодически возвращаться сюда? Но внутри себя он не верил, что это сработает. Находиться на расстоянии будет изматывающе. Письма и редкие визиты убили бы всё, что они начали строить. Но и здесь, в этой глуши, ему нечем было занять свой ум, кроме их общих теоретических трудов, которые без практического воплощения начинали казаться пустой тратой времени. Все эти мысли заводили его в тупик, из которого он не видел выхода. Единственным якорем было это «дело» в Париже. Оно было конкретным, осязаемым шагом вперёд. Пусть даже в сторону от Годриковой Впадины.