Империя не умирает дважды

Совет Франциска и неуверенное, но заинтересованное согласие Людвига поселили в душе Ивана слабый, но упрямый росток надежды. Может, Орда и был прав в своем цинизме, но Франциск говорил о балансе. И Иван решил проверить этот баланс на практике, начав с самого сложного — с отношений, которые в том кошмаре оказались самыми болезненными. Он вызвал к себе Ольгу. Не для разноса и не для утверждения планов, а под предлогом «семейного ужина». Украина вошла в его кабинет с холодным, отстраненным видом, ожидая очередной порции упреков или приказов. «Садись, сестренка», — Иван указал на стол, где вместо бумаг стоял самовар и тарелка с пирогами. Ольга с подозрением посмотрела на угощение, но села. Молчание затянулось. Иван налил ей чаю, положил на блюдце самый румяный пирожок с вишней. «Помнишь, — начал он тихо, глядя на пар, поднимающийся из чашки, — как мы в детстве у бабушки в деревне прятались от грозы в чулане? А ты так боялась грома, что забиралась ко мне на колени, а я тебе пел «Ой, у вишневому садочку»?» Ольга вздрогнула, словно от прикосновения к раскаленному железу. Ее надменная маска на мгновение дрогнула, в глазах мелькнула боль и тоска. «Зачем ты об этом вспомнил?» — ее голос прозвучал сдавленно. «Потому что я скучаю по той сестренке, — откровенно сказал Иван. — По той, что не боялась признаться, что ей страшно. А не по этой... железной леди, которая готова продать родного брата за обещания из-за океана». «Ты сам всех оттолкнул! — вырвалось у Ольги, в ее глазах блеснули слезы. — Ты всегда был таким... тяжелым! Давящим! Твоя опека — это удушение!» «А их опека — это свобода? — мягко спросил Иван. — Свобода быть нищей? Свобода, за которую платят твоими детьми, уезжающими на заработки? Свобода, за которую платят твоими заводами, которые распродадут по частям? Я видел это, Оля. Я ЗНАЮ». Он не кричал. Он говорил с такой леденящей уверенностью, что Ольга невольно отшатнулась. «Что ты знаешь?» «Я знаю цену их «свободы». И она — твое будущее. Я не хочу этого для тебя. Я могу быть тяжелым, да. Но я — твой брат. Моя забота — настоящая. Их дружба — липкая и фальшивая, как крашеная улыбка кинозвезды». Он отодвинул от себя чашку и посмотрел на нее прямо. «Я не прошу тебя любить меня. Я прошу тебя довериться мне. Хоть на чуть-чуть. Дай мне шанс доказать, что наш общий дом может быть не тюрьмой, а крепостью. Крепостью, где тебе не будет страшно». Ольга молчала, глядя в стол. Слеза скатилась по ее щеке и упала на скатерть. Она ничего не сказала. Но она не убежала. И она допила свой чай. Для Ивана в этот момент это было большей победой, чем подписанный торговый договор. Окрыленный этим маленьким успехом, Иван решил пойти дальше. Он вспомнил слова Франциска о «романтической любви» и о том, что его новая строгость может быть привлекательна. И в его голове, совершенно внезапно, возник образ — нежный, солнечный, с кудрями цвета пшеницы и добрыми, немного наивными глазами. Феличано. Мысль была безумной. Италия — член НАТО, союзник Альфреда. Но... он был также и партнером Людвига. А Людвиг сейчас был его... почти что союзником. И к тому же, Феличано всегда казался ему не злобным, а просто легкомысленным и заблудшим ребенком, за которым вечно приходится убирать Людвигу. Иван, движимый странным порывом, отправил Феличано приглашение — неофициальное, под предлогом обсуждения культурного обмена. Итальянец, к его удивлению, с радостью согласился. Встреча была в Царском Селе. Феличано приехал в ярком шарфе, с мольбертом и сияющей улыбкой. «Ивано! Какая прекрасная идея! Я всегда хотел написать здешние парки! Они такие... монументальные! Как и ты!» Иван, обычно неуклюжий в таких вещах, старался быть галантным. Он водил Феличано по аллеям, рассказывал историю, слушал его восторженный щебет. И все это время его не отпускало странное чувство — будто он строит хрупкий, воздушный замок из стекла. Он видел, как Феличано смотрит на него с восхищением и легким страхом, и это сочетание зажигало в нем что-то давно забытое. «Знаешь, Феличано, — сказал он, когда они сидели на скамейке у озера, — мир мог бы быть другим. Более... красивым. Без всей этой грязи и политики». «О, да! — воскликнул итальянец. — Как в опере! Трагично, но прекрасно!» Иван улыбнулся. Может, и правда возможно? Построить сильную империю и найти в этом холодном мире кусочек личного, теплого счастья? Эта сладкая греза длилась ровно до того вечера. Вернувшись в Кремль и уснув, он встретил у себя в кабинете призрачную фигуру Орды. Тот стоял у карты Европы и смотрел на него с убийственной иронией. «Понравилась прогулка, Иван? — скрипуче спросил призрак. — Построил воздушные замки с макаронником?» Иван нахмурился. «Он не макаронник. Он...» «Он — враг! — гаркнул Орда, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Он из стана тех, кто будет ликовать, когда Альфред приставит тебе пистолет к виску! Ты что, забыл? Забыл их радостные крики? Забыл, как они делили твои земли?» Образы хлынули обратно, смывая хрупкое счастье сегодняшнего дня. Ликующий Франциск. Довольный Артур. И Феличано... где был Феличано в том кошмаре? Иван напряг память. Да, он был там. Прятался за спиной у Людвига, плакал... но он был там. Он не встал на его защиту. Никто не встал. «Любовь... — прошипел Орда, приближаясь. — Сначала империя. Сначала сила. Покажи им всем, что ты — Скала. А потом... потом, если захочешь, бери любовь силой. Как брали лучших невест в завоеванных городах. Но не унижайся, выпрашивая взгляды у того, кто тебя предаст!» Призрак растаял, оставив Ивана в ледяном одиночестве, в тысячу раз более горьком, чем до этого. Он смотрел на закат за окном, и сладкие грезы о мире и любви рассыпались в прах. Орда был прав. Он снова оказался прав. От этих мыслей Иван пришёл в себя. Он подошел к раритетному глобусу в углу кабинета и медленно, с нечеловеческим усилием, провернул его. Шарик скрипел, страны и океаны смещались перед его глазами. «Хорошо, Орда, — прошептал он в тишину. — Будет по-твоему. Сначала империя». Он снова был один. Но теперь это одиночество было его крепостью. Его силой. И его проклятием.