Through breath, through time

      Держа на руках ещё совсем крошечного ребёнка, Сонхун всё ещё не мог до конца поверить, что это происходит наяву. Всего два месяца — смехотворно маленький срок, учитывая, как сильно за это время изменилась их жизнь. Два месяца, как их с Хисыном любовь обрела плоть и дыхание — в тёплом, сонном создании, морщащем носик и улыбающемся во сне.       Ли Таён.       Она была маленькой копией Хисына: та же медовая кожа, знакомая линия бровей, ямочка на щеке, едва проступающая в улыбке. Но глаза — глаза были его, сонхуновы, глубокие, будто заглядывающие прямо в душу. И россыпь крошечных родинок на левой щеке тоже досталась ей от него — знак, от которого сердце Сонхуна каждый раз наполнялось теплом.       Иногда ему казалось, что он всё ещё спит. Что стоит открыть глаза — и мягкий свет ночника исчезнет, вместе с тихим дыханием малышки, уютно устроившейся у него на руках.       После множества попыток, завершавшихся болью и усталостью, сама беременность Таён казалась чудом. Вспоминая тот вечер, когда он увидел две полоски на тесте… дыхание всё ещё перехватывало. Хисын тогда просто рухнул на колени, прижимался лицом к его животу и плакал беззвучно — смеясь и дрожа одновременно, целуя кожу так, будто боялся, что всё исчезнет.       И вот теперь она была здесь — их чудо. Маленькая девочка, уснувшая прямо на руках у папы после кормления, тихо посапывала, прижимаясь к его груди, словно знала: именно там её самое надёжное и спокойное место.       Было около девяти вечера, но Хисына всё ещё не было дома. Сонхун звонил ещё полтора часа назад, узнать где он, на что в ответ получил уставшее:       — Прости детка… тут произошла неприятная ситуация, меня задержали ненадолго. Я постараюсь побыстрее освободиться.       Сонхун не держал обиды — он понимал, что на альфу свалилось слишком многое. После двухмесячного отпуска, который Хисын взял без колебаний сразу после рождения Таён, работа встретила его лавиной.       Альфа хотел быть рядом с омегой и щенком, защищать, успокаивать, помогать во всём — и тогда, в те первые недели, он действительно был как стена: сильный, внимательный, невероятно нежный, в объятиях которого можно было укрыться от всего мира       Но теперь, вернувшись после долгого перерыва, он столкнулся с грудой дел, которые накопились без него. Последние дни Хисын ходил на взводе — раздражённый, напряжённый, почти дрожащий от бессилия, вынужденный часами сидеть над бесконечными документами, когда сердце рвалось домой, к семье.       Сонхун видел это. Понимал. И потому старался быть для альфы якорем — встречал его тихими объятиями, тёплым ужином, мягкими словами, что снимали с плеч хотя бы часть тяжести. Хотелось лишь одного: немного облегчить дни Хисына, чтобы тот не ломался под этим давлением.       Осторожно уложив дочь в кроватку и убедившись, что ночник горит ровным мягким светом, Сонхун включил радио-няню и тихо вышел, прикрыв дверь так, чтобы не скрипнула.       Тело ныло от усталости — вязкой, тянущей, но всё же приятной. Он направился в ванную, сбрасывая по пути домашний халат.       Прохладные струи воды скользили по коже, смешиваясь с горячим паром воздуха. Они смывали с него весь день — длинный, шумный, насыщенный заботами. На мгновение он просто стоял с закрытыми глазами, позволяя мышцам постепенно расслабиться, а дыханию стать ровным и глубоким.       Но именно под струями воды Сонхун поймал себя на мысли, которую старательно загонял глубже все эти недели. С момента родов у них с Хисыном не было и намека на интим — почти два месяца. Это казалось естественным: восстановление, бессонные ночи, забота о малышке, усталость, гормональные качели… Первое время он и сам не думал о сексе, тело просило покоя.       Но теперь, когда он полностью восстановился, когда силы вернулись и гормоны пришли в норму, тоска накатила неожиданно остро. Внутри него что-то омежье скулило от долгой разлуки, ворочалось, выло по близости с мужем, по теплу руки на бедре, по тихому рыку у самого уха, требовало узла. И от этого становилось ещё тяжелее — ведь Хисын последние дни жил на пределе, измученный, раздражённый, погребённый под ворохом работы.       Подойти к нему сейчас с просьбой о сексе казалось неправильным. Даже эгоистичным. Сонхун прятал желание глубже, чтобы не ранить альфу ещё и этим.       Сонхун выдохнул, смахнул воду с лица и вышел из душа, накинув короткий чёрный атласный халат — лёгкий, почти ничего не скрывающий. Влажные кончики волос касались шеи, оставляя на коже прохладные следы.       Стоило ему сделать несколько шагов по коридору, как из кухни донёсся тихий шорох пакетов. Сонхун замедлил шаг — удивление смешалось с улыбкой. Заглянув внутрь, он увидел Хисына: тот стоял у столешницы и раскладывал продукты. Вид у альфы был почти комичный — усталый до полусмерти, злой, но всё равно не забывший купить то, что нужно дома.       Сонхун прикусил губу, чувствуя, как в груди разливается тёплое, нежное чувство. Он ведь даже не просил. Не хотел нагружать мужа лишними заботами и думал сам завтра сходить в магазин с Таён… но альфа всё равно нашёл в себе силы.       Он тихо подошел со спины и обвил руками Хисына за талию, прижимаясь щекой к лопатке. Ткань рубашки была прохладной, и он оставил лёгкий поцелуй — сначала в плечо, потом в середину спины, чуть выше.       Хисын вздрогнул от неожиданности, мышцы под пальцами на мгновение напряглись… но сладкие феромоны омеги, смешавшиеся с лёгким молочным запахом, ещё не исчезнувшим после кормления, мгновенно успокоили его. Дыхание альфы стало ровным, тело расслабилось, словно кто-то перерезал тугую нить внутреннего напряжения.       Отставив пакеты, Хисын развернулся, крепко подхватывая его под бедра и усадил на край столешницы, сам устроившись между его ног. Его ладони легли на бёдра омеги, сжали чуть сильнее, чем нужно, а губы потянулись к поцелую — глубокому, ленивому, в котором слышалась вся его усталость и вся жажда прикосновения.       Сонхун обвил руками шею мужа, мягко притянув к себе. Губы неспеша сминали губы альфы, будто он растягивал момент, впитывал каждое движение. Ладони Хисына скользили по его бёдрам, поглаживали, разогревали кожу через тонкий халат, от чего у омеги по позвоночнику пробежала сладкая дрожь.       — Привет, красавица, — хрипло прошептал Хисын прямо в губы, ззатем поднялся чуть выше и поцеловал знакомую россыпь родинок. Сонхун зажмурился, тихо хихикнул, смешно уткнувшись носом в его подбородок.       — Привет… — выдохнул он, зарывая ладонь в волосы на затылке мужа. Пальцы медленно, нежно массировали кожу , и Хисын не сдержал тихого, почти кошачьего мурлыканья. Он подался вперёд, зарываясь носом в шею омеги, глубоко вдыхая его феромоны, будто этим воздухом жил.       — Таён уже спит, — мягко сказал Сонхун.       — Как она сегодня себя вела? — голос Хисына вибрировал прямо у кожи.       — М-м, довольно хорошо, — улыбнулся он, вспоминая прошедший день. — Хотя мне кажется, она просилась к тебе… — он замялся, пальцы невольно крепче сжали волосы мужа. — Пару раз так по тебе скучала. Мне даже показалось, что…       Он осёкся.       Малышка была ещё совсем-совсем крошечной, и порой понять, что именно она хочет, было непросто. Но Сонхун старался изо всех сил — и всё чаще полагался на собственные инстинкты, которые крепли и откликались на каждое движение дочери.       Хисын поднял голову, посмотрел на него сверху вниз — уставший, но в этот миг удивительно нежный.       — Она скучала? — в голосе звучало лёгкое изумление, смягчённое глубокой, тёплой ноткой.       Сонхун кивнул, опуская взгляд, будто боялся прозвучать глупо.       — Я тоже скучал, — тихо сказал альфа, крепче обнимая его за талию. — По вам обоим.       Омега слепым котёнком потянулся ближе и уткнулся носом в шею супруга, осторожно трусь о железу, оставляя свой запах, пока внутри всё сжималось от острой, почти мучительной тоски по альфе, даже несмотря на то, что находился прямо в его руках.       — Хун-а, не делай так, — выдохнул альфа, опаляя омежье ухо своим горячим дыханием, — Я не железный…       Сонхун поднял влажный взгляд, пальцы цеплялись за ткань рубашки на плечах мужа.       — Но я хочу, — тихо признался он, не находя, куда спрятать глаза. — Я так скучаю по тебе, альфа…       Он прижался ближе, лбом уткнувшись в плечо, вдыхая его запах и пряча смущённое дыхание в изгиб шеи.       — У нас так давно не было секса, — шептал он, скользя носом по коже на шее. — Я ведь уже восстановился и всё в норме, но ты не проявляешь ко мне… ну… — он сглотнул, скользнув чуть выше, — не проявляешь ко мне желания в интимности…       Он замялся, прикусил губу, чощущая, как горячая волна стыда поднимается к ушам.       — Может… я больше не привлекаю тебя? — выдохнул он едва слышно. — После беременности…       Он почти хотел отстраниться — дать место отступлению, спрятать свои слова, как что-то слишком смелое. Но Хисын не позволил.       Альфа схватил его за подбородок — не грубо, но уверенно, заставляя поднять взгляд. Его глаза были тёмные, почти потемневшие от эмоций, которые он слишком долго держал внутри.       — Ты что сейчас сказал? — голос звучал низко, хрипло, будто сдерживающим что-то большое. — Ты правда думаешь, что я тебя не хочу?       Сонхун растерянно моргнул, прижав пальцы к его запястью.       Хисын наклонился ближе, почти касаясь его губами, но не целуя — как наказание и обещание одновременно.       — Омега, — прошептал он так низко, что дрожь прошлась по позвоночнику младшего. — Ты сводишь меня с ума каждый раз, когда просто проходишь мимо. Каждый. Чертов. Раз.       Его ладонь легла на бедро Сонхуна — тёплая, уверенная — и скользнула выше, под халат, к горячей коже.       — Я не прикасался к тебе потому, что ты восстанавливался. У тебя были тяжёлые роды, и я боялся причинить тебе боль. Ты каждый день оберегаешь нашу дочь, а потом валишься от усталости. Как я мог просить тебя о чём-то, рискуя показаться эгоистом? — он коснулся лбом его лба. — Но ни на секунду я не переставал желать тебя. Даже после беременности.       Его пальцы сжались чуть крепче на бедре, и омега едва слышно выдохнул.       — Посмотри на себя, Хун, — прошептал он, взгляд скользнул вниз по атласной ткани. — Я прихожу домой убитый, а ты встречаешь меня вот так… в этом халате… влажный, тёплый… пахнущий молоком и сладкими феромонами… Ты даже не представляешь, что творишь со мной.       Он поднял его лицо, мягко проведя большим пальцем по нижней губе.       — Только попробуй сказать, что я тебя не хочу — и я возьму тебя прямо здесь, на этой чёртовой столешнице.       — Хисын… — голос омеги сорвался на дрожащий, глубокий полустон, когда он обвил мужа руками и ногами, прижимаясь ближе. Сильные ладони альфы легко подхватили его под бёдра, удерживая так, будто он ничего не весил.       Сонхун откинул голову назад, открывая доступ к шее, и задрожал, когда горячие губы начали игриво покусывать кожу, оставляя влажные следы и зарождающиеся синяки. Его несли сквозь полумрак квартиры — быстро, уверенно, почти голодно.       Альфа распахнул дверь спальни ногой; та громко ударилась о стену. Сонхун тут же шикнул, бросив предостерегающий взгляд:       — Если ты её разбудишь, сам пойдешь укачивать.       — Виноват, — прошептал Хисын, но уголок губ всё равно дрогнул в хищной улыбке.       Он аккуратно прикрыл дверь, не желая тревожить малышку, и уже в следующий миг быстрым шагом оказался у кровати. Омега мягко упал на простыни, а альфа навалился сверху — горячий, тяжёлый, весь сотканный из желания, копившегося неделями.       Губы снова вернулись к его шее — но теперь жаднее, смелее. Он засасывал кожу, оставляя отметины, а руки скользили по бокам и бёдрам, будто не могли решить, что сильнее манит — гладкость атласа или тепло под ним.       Сонхун выгибался в спине от приятных ласк, томно вздыхая, пальцами цепляясь за простыни.       Хисын, не желая больше ждать, на секунду отстранился, быстро расстегнул рубашку и сбросил её на пол, куда следом полетели и брюки. Он остался в одних боксерах, сквозь тонкую ткань которых безошибочно проступал тяжёлый силуэт его напряжённого члена.       Вернувшись к омеге, он уверенным движением развязал халат. Атлас мягко разошёлся в стороны, открывая взору тёплое, возбужденное тело — нежную кожу, дрожащий живот и красивый член Сонхуна, блестящий от предэякулята.       Хисын жадно скользнул взглядом по линии бёдер, а затем наклонился — медленно, как хищник, наконец получивший доступ к своей добыче.       Его язык прошёл по всей длине, от основания до головки, обводя каждую прожилку так тщательно, что омега задрожал всем телом. На покрасневшей головке он оставил лёгкий поцелуй, от которого Сонхун томно застонал, пальцы на ногах сжались, а рука крепче вцепилась в волосы мужа, притягивая его ближе, умоляя не останавливаться. Чувствительность после беременности делала каждое прикосновение оглушающе ярким, почти сладкой болью.       Альфа устроился между его ног, уверенно обхватывая ладонями ягодицы, раздвигая их шире. Он наклонился и прижался ртом к дрожащему колечку мышц — тому, что то сжималось, то расслаблялось от нетерпеливого ожидания. Сладкая омежья смазка уже щедро сочилась наружу, блестя в мягком свете ночника.       Хисын провёл языком по всей поверхности, собирая вкус, будто любимый десерт, а затем шумно сглотнул.       — Ты уже такой влажный, крошка, — усмехнулся он, поднимая на мужа тёмный, голодный взгляд снизу вверх. Он видел, как Сонхун запрокидывает голову и тихо стонет. — И, чёрт… ты стал ещё вкуснее после беременности.       Эти слова выбили из омеги тихий, почти жалобный скулёж. Он сомкнул бёдра вокруг головы супруга, прижимая его ближе, требовательнее. Альфа утробно зарычал от этого жеста и вновь припал к чувствительному анусу, на этот раз глубже, настойчивее проталкивая язык внутрь.       Сверху раздался протяжный, сдержанный, но оглушительно чувственный стон — словно подтверждение того, что Хисын делает всё правильно.       Его язык работал уверенно: проникал всё глубже, раздвигая и расслабляя тугие стенки, собирая смазку, что тёплыми каплями стекала прямо ему в рот. Омега сам начинал насаживаться на язык, выгибаясь дугой и тихо всхлипывая, словно в бреду повторяя имя альфы.       Хисын сходил с ума от этого вкуса — густая, горячая омежья смазка была для него сладкой мукой, по которой он успел соскучиться так сильно, что едва удерживался, чтобы не потерять голову окончательно.       Он вылизывал его жадно, без остановки, временами срываясь на глухие рычания, словно от чистого безумия.       Сонхун под ним стонал и скулил от наслаждения, метался по простыням, не зная, куда деть свободную руку — то сжимал ткань, то снова возвращался к волосам супруга. Он помнил, что в соседней комнате спала их дочь, и нужно быть тихим…но как, чёрт возьми, можно сдерживаться, когда альфа одним лишь языком доводит его до небес.       — Хисын…— сорвалось с губ омеги хриплым, дрожащим звуком. Он дёрнул альфу за волосы, будто хотел отстранить, но вышло наоборот — лишь притянул ближе. Хисын замычал в ответ, вибрацией проходясь по чувствительной плоти, и Сонхун выгнулся дугой, не сдержав громкого, сорвавшегося стона.       — Альфа… иди ко мне, пожалуйста, — пролепетал он сквозь горячие слёзы удовольствия, обхватывая его плечи и тянув вверх, к себе.       Хисын накрыл его рот поцелуем, жадным и глубоким, вылизывая омеге рот, забирая его дыхание. Вкус собственной смазки на языке был странно сладким, интимным до невозможности. Сонхун обвил руками его шею, ступни сомкнул на пояснице, жадно прижимая ближе, будто боялся отпустить хоть на миг.       — Хочу тебя в себе, — выдохнул он прямо в ухо, прикусив губу, чтобы не сорваться на новый стон, когда почувствовал, как горячая головка члена скользнула вдоль его входа.       Пальцы альфы провели по анусу, собирая струящуюся смазку, которой омега всё ещё щедро источал. Её он размазал по своему члену — и только тогда Сонхун заметил, что нижнего белья на муже давно не было. Но это интересовало его меньше всего сейчас.       Не спеша, Хисын протолкнулся внутрь, рыча ему на ухо от приятной узости. Сонхун выгнулся так резко, что позвоночник хрустнул, глаза зажмурились до мелькающих искр. Он уже и забыл, насколько велик его альфа.       Войдя до конца, альфа замер, позволяя телу омеги привыкнуть к его размеру, и осыпал лицо Сонхуна мягкими поцелуями, стараясь подарить ему ощущение безопасности.       Лишь спустя несколько долгих секунд, когда дыхание младшего стало ровнее, он сам качнул бёдрами навстречу, запрокидывая голову назад от накатывающего наслаждения.       Этого было достаточно, чтобы Хисын потерял остатки терпения.       Увидев в его движении согласие, альфа начал двигаться медленно, но с каждым толчком наращивал темп. Зарычав, он не удержался и впился зубами в острое плечо омеги, едва не теряя контроль — узость сводила его с ума, заставляя чувствовать, что он готов позорно кончить прямо сейчас, в эту же секунду.       — Чёрт… детка… ты такой тугой… — выдохнул он, слизывая след укуса с кожи. — Я сейчас с ума сойду…       Сонхун пытался ответить, но слова рассыпались, язык не слушался, дыхание сбивалось. Всё, что он мог, это судорожно цепляться за плечи мужа и толкаться навстречу в такт его движениям.       Стоны и скулёж становились всё громче по мере того, как темп возрастал. Хисын двигался в нём так, будто хотел наверстать все месяцы воздержания: жадно, сыро, почти первобытно. Он оставлял следы там, где только мог — на шее, ключицах, груди, касаясь кожей, зубами, языком, будто ему было мало просто держать омегу под собой, ему нужно было помечать его снова и снова.       — Блядь… ты идеальный, просто идеальный для своего альфы, — хрипел он прямо в ухо, прикусывая хрящик так, что Сонхуна бросало в дрожь. — Так хорошо принимаешь меня, малышка…       Эти слова пронзили младшего так остро, что дыхание перехватило. Оргазм подкрадывался неумолимо, как волна, накрывающая голову до мелькающих звёздочек в глазах.       — А… альфа… я близко… — выдохнул он почти с плачем, совершенно не контролируя голос.       Ногти Сонхуна вцепились в спину мужа так крепко, что на коже выступили тонкие линии крови, но Хисын будто не замечал — всё его внимание было сосредоточено на омеге: на том, как дрожат его бёдра, как сжимаются стенки, как сбивается дыхание.       Сонхун почти не чувствовал ног — они дрожали, затекали, разъезжались, а тело отдавало пульсацией, готовясь к разрядке, слишком чувствительное после беременности, слишком долго лишённое близости.       — Хисын… — сорвалось с него, когда альфа глубоко вдавился в него, заставив младшего выгнуться и закашляться от слишком резкого, обжигающего удовольствия.       — Давай, крошка… кончи для меня… — хрипел Хисын, сам дрожа под напором волны, уже подступавшей изнутри.       Шлепки их тел заполнили комнату — влажные, глухие, почти неприлично громкие в ночной тишине. Стоны переплетались, отдавались в стенах, будто сам воздух вибрировал от их страсти.       Ещё два мощных толчка — и Сонхун зажмурился до вспышек перед глазами. Его тело выгнулось дугой, словно разряд прошёл через каждую нервную клеточку, от пальцев ног до губ. Оргазм накрыл его резко, болезненно-сладко, так что он почти захлебнулся собственным стоном, впиваясь ногтями в спину мужа, дрожа в его руках, как натянутая струна.       И без того тугие стенки сомкнулись ещё сильнее, будто пытались удержать Хисына внутри, и альфа едва не потерял голову от этих пульсаций. Он вошёл одним глубоким толчком, зарычав в плечо омеги, и горячая волна прошла через него целиком, выжигая остатки самоконтроля.       Несколько секунд он не двигался — ттолько держал Сонхуна крепко прижатым к себе, словно боялся, что тот растворится. Дыхание младшего сбивалось, ломалось, и Хисын успокаивал его лёгкими поцелуями в висок, в щёку, в линию лба. Его пальцы скользнули по влажным от пота волосам, отбрасывая их назад, открывая лицо любимого.       — Умничка… — прошептал он, едва слышно. — Мой хороший…       Сонхун лишь пискнул что-то нечленораздельное, полностью обмякший, едва удерживая мужа руками — сил у него больше не оставалось. Он висел на грани сна, утопая в тепле и усталости.       Хисын аккуратно вышел из него, не сводя взгляда, наблюдая, как густая, лениво стекающая сперма вытекает из омеги. От этого вида у него пересохло в горле — альфа гулко сглотнул, борясь с новым приливом желания, которое приходилось подавлять.       Сонхун тихо застонал от потери контакта, но сонливость накрыла его плотным одеялом, и он даже не попытался пошевелиться.       Альфа мягко уложил его на подушки, поправил растрёпанную прядь со лба, и на несколько секунд исчез в ванной. Вернулся уже с влажным, тёплым полотенцем. Осторожными, почти боготворящими движениями вытер липкую кожу бёдер, внутренней стороны, паха — так, чтобы не потревожить сон, не причинить и тени дискомфорта.       Это был их первый секс после долгого перерыва, и Хисын переживал — не переусердствовал ли? не сделал ли больно? не надавил ли слишком сильно? Он всматривался в лицо Сонхуна после каждого прикосновения, ловил малейший намёк на гримасу, но омега лишь глубже расслаблялся, дышал ровнее, словно полностью доверял ему.       Когда он закончил вытирать, тело младшего уже было чистым, сухим, спокойным — а сам Сонхун тихо сопел, окончательно проиграв долгожданному сну.       Хисын поднялся, отнёс полотенце обратно в ванную, бросил в корзину для стирки и быстро, почти на автомате, обмылся с головы до пояса. Холодная вода немного отрезвила, смыла остатки жара и запах своей же разрядки с кожи. Он вытерся, натянул мягкие пижамные шорты и потушил в ванной свет.       Вернувшись в спальню, он задержался на пороге, просто глядя на омегу.       Сонхун лежал на боку, чуть поджав ноги, с уже привычным после беременности мягким животиком, который слегка выпирал под простынёй. Живот поднимался и опускался в такт глубокому, мирному дыханию. Он выглядел таким домашним, родным, тёплым… таким его.       Хисын медленно лег сзади, осторожно придвинулся и обнял его, притягивая поближе. Ладонь легла именно туда — на мягкий, тёплый живот, где когда-то шевелилась их принцесса. Он всегда касался этого места особенно бережно, будто в нём жила память о чуде, которое они вместе подарили миру.       Сонхун подсознательно потянулся назад, прижимаясь к груди альфы словно магнитом, и что-то тихо пробормотал во сне. Хисын улыбнулся, уткнувшись носом в его макушку.       — Спи, крошка… — прошептал он едва слышно.

***

      Проснулся Сонхун не только от ярких солнечных лучей, что бесстыдно пробивались сквозь шторы и лезли прямо в глаза, но и от тихого, едва различимого лепета за спиной. Он нахмурился, сморщил нос, попытался спрятать лицо под подушку, но лепет становился всё настойчивее — словно кто-то маленький очень старался донести миру свою важную мысль.       С трудом разлепив веки, он тут же снова зажмурился — свет проникал полосами, размывая очертания комнаты. Тело ныло, мышцы тянуло так, будто вчера он не любовью занимался, а пробежал марафон. Но, собрав остатки сил, он медленно перевернулся на другой бок, тихо выдохнув.       И замер.       Перед ним открылась картина, от которой губы сами растянулись в улыбке.       Хисын уже был бодр и лежал на спине, устроив голову на подушке. Его нагой торс спокойно вздымался в такт дыханию, а на груди, привалившись щекой, уютно устроилась Таён. Она перебирала пальчиками воздух и увлечённо лепетала, словно делилась с отцом своими ночными приключениями на языке, понятном пока только ей одной.       Хисын слушал её внимательно, мягко поддакивал, будто поддерживая её рассказ. Его глаза всё ещё оставались сонными, уголки губ чуть приподняты, одна рука надёжно придерживала дочку за спинку, а другая лениво скользила по её головке, успокаивая и лаская.       Сонхун чувствовал, как в груди что-то горячее, вязкое и до смешного нежное сжалось. Картина была настолько совершенной, что хотелось закрыть глаза и сохранить её под веками навсегда.       Таён заметила его пробуждение первой — повернула голову, широко распахнула свои тёмные глазки и радостно задергала ручками.       Хисын тоже повернулся к нему. Улыбнулся мягко-мягко, тёпло, с чуть припухшими от сна глазами. От этой улыбки сердце Сонхуна всегда падало куда-то в живот, а тепло расползалось меж рёбер.       — Доброе утро, красавица, — тихо произнёс альфа.       — Мм… доброе, — пробормотал Сонхун, пряча половину лица в подушку, будто это могло скрыть его смущение.       Таён попыталась переползти к нему, но едва не завалилась на бок. Хисын вовремя подхватил её, приподняв и аккуратно пересадив ближе к Сонхуну. Малышка радостно ткнулась ему в щёку, мазнув по коже тёплым дыханием.       — Ты её уже кормил? — спросил омега, целуя дочь в носик. Та моментально зажмурилась и заливисто захихикала.       — Да, — прошептал Хисын, перекатываясь на бок, скользнув пальцами по талии парня. — Не хотел тебя будить.       Сонхун улыбнулся — сонно, нежно, почти по-детски. Хисын тихо рассмеялся и потянулся ближе, чтобы украсть у него утренний поцелуй.       Но Таён, недовольная тем, что внимание родителей переключилось друг на друга, громко и протяжно выдала своё недовольное «э-эээ!», хватая пальцы Хисына и пытаясь притянуть его обратно к себе.       — Похоже, кто-то ревнует, — усмехнулся он.       — Я же говорил что она твоя копия, — фыркнул Сонхун.       Альфа снова улыбнулся и всё же сумел втянуть его в утренний поцелуй, медленно сминая его губы. Свободной рукой он поглаживал Таён по спинке, чтобы та не бушевала, и в этой простой, домашней сцене было всё: их любовь, их нежность, их маленькое чудо, которое связывало их крепче любых слов.       Сонхун прикрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом мгновении — в тепле губ мужа, в тихом дыхании дочери, в утреннем свете, что мягко ложился на их постель. И ему показалось, что именно так выглядит счастье: простое, тихое, но бесконечно настоящее.