" Перерожденная во Мгле Шипов "

2013 год

Сожаление…

В воздухе повисла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь слабым тиканьем старых напольных часов в углу кабинета. Рейджи, ссутулившись, сидел напротив своего отца, Карлхайнца, чувствуя, как внутри нарастает ком раздражения. Мужчина, напротив, излучал спокойствие и уверенность, его взгляд был твёрдым и холодным. — Рейджи, мы же взрослые люди, полагаю, стоит остерегаться подростковых выходок, — начал Карлхайнц, его голос был ровным, почти бархатным, но не лишëнным стальной пружины, сдерживающей хищника. — Я лишь прошу тебя немного… поиграть. Рейджи криво усмехнулся, стараясь, чтобы в этой усмешке читался не вызов, а лишь тень отцовской иронии. — Поиграть? Вы имеете в виду, притвориться кем-то, кем я не являюсь, перед девушкой, к которой я не испытываю никаких чувств? — Чувства, Рейджи? Не стоит быть таким наивным. Речь идёт о куда большем, чем пустые чувства, — тот откинулся в кресле, его глаза сузились, как у хищной птицы, высматривающей добычу. — Блэквуд — влиятельная семья. А особенно стоит отметить её мать. Верховная ведьма, подумать только… Обнаружить её было нелегко, но усилия окупились. И какое везение, что у неё есть подходящая дочь. Возможность, предоставленная именно тебе, не Шу или кому-либо ещё. Не думаю, что ты настолько глуп, чтобы упустить свой шанс. Это в твоих же интересах, прояви благоразумие. — В моих интересах? — Рейджи смотрел на отца с лёгким обожанием, вслушиваясь в каждое слово. — Я всего лишь инструмент для достижения Ваших целей. — Не говори глупостей, — отмахнулся Карлхайнц, словно от назойливой мухи. — Я делаю это ради семьи, ради процветания нашего рода. А ты — часть этого процветания. Всё, что от тебя требуется — быть более… внимательным, заботливым, понимаешь? Исполни то, что необходимо, и всё будет в порядке, — каждое слово звучало как сталь. — Вы хотите, чтобы я лгал ей, — произнёс парень. — Притворялся нежным и чутким. Вы требуете от меня лицемерия? — Сын мой, не стоит драматизировать. Лишь немного обаяния, немного комплиментов, немного… ухаживаний. Это же не так сложно, не правда ли? — мужчина попытался смягчить тон, но в его вкрадчивом голосе чувствовалась угроза, скрытая под бархатной обивкой. — Ты умный парень. Рейджи молчал, стиснув зубы до боли в челюстях. Он готов на всё, лишь бы угодить отцу, но что-то всё же подсказывало, что идея очень неудачная. — Представь себе, если ты завоюешь её сердце, — продолжил Карлхайнц, его голос стал почти ласковым, но в этой ласке чувствовался змеиный яд. — Еë силы станут твоими. Ты превзойдëшь своих братьев. Разве ты не этого всегда желал? Выделиться, доказать своё превосходство… — А что будет с ней? — тихо спросил Рейджи. — Что произойдёт, когда она узнает, что всё это — ложь? Что я притворялся, лишь для того, чтобы получить желаемое? Мужчина пожал плечами с нарочительной небрежностью. — Это не твоя забота. Твоя задача — сделать так, чтобы она никогда не узнала правды. Будь достаточно убедительным, и она ни о чём не догадается. А если и догадается… Что ж, к тому времени, я надеюсь, мы уже получим все необходимое… да и мертвецы не склонны жаловаться В кабинете повисла давящая тишина. Рейджи понял — он угодил в искусно расставленную ловушку. Он не понимал эту ситуацию. Он обожал отца, восхищался им, но так же ненавидел свою собственную слабость, не позволяющую ему противостоять манипуляциям. На лице парня появилась ледяная улыбка, полное подражание отцовской. — Что ж, раз я для Вас всего лишь «инструмент», прошу сообщить, когда мы начинаем «игру». Какова моя роль? В каком образе меня желают видеть? — произнёс вампир, чувствуя во рту привкус горечи и отвращения к самому себе. Но понимал, что если так он сможет выделиться в глазах отца, то готов стать его инструментом. Его пешкой. Карлхайнц медленно усмехнулся, оценив перемену в настроении сына. — Великолепно. Я знал, что ты проявишь благоразумие. Сегодня вечером бал. Будь учтив, внимателен, и, самое главное, покори её. Докажи, что достоин большего.

***

1965 год

Ночь… Она больше, чем просто тьма. Это проклятие, вытатуированное на моей бессмертной душе. Бал. Её двадцать первый день. Цифра, ничего не значащая для меня, вечного. Но это число преследует меня, как погребальный звон. Я был хищником, окутанным бархатом. Она была моей добычей. Чистая, невинная, как первый снег. Её семья — лестница к вершине, её наивность — оружие, которое я собирался использовать. Я плëл сети комплиментов, нашëптывал обещания, наблюдая, как она расцветает под моим фальшивым солнцем. А она… она верила. Открывала свою душу, не подозревая, что я собираюсь её разорвать. Вальс… Закройте глаза. Слышите эту музыку? Чувствуете прикосновение её ладони, словно крыло бабочки, бьющееся в моей руке? Каждый шаг, каждый поворот приближал нас не к счастью, а к краю пропасти, которую я для неё вырыл. В её глазах не было и тени подозрения, только свет, который я собирался погасить. Затем снег. Холодный, безжалостный. Луна, как свидетель моего преступления. Она думала, я собираюсь признаться в любви, а я привел её на казнь. Мне нужно было её убить. Забрать её силу, её жизнь, её будущее. Но в тот момент, когда мои клыки коснулись её нежной шеи… что-то сломалось. Я увидел её глаза. Не страх. Нет. Разочарование. Боль, пронзающая глубже клыков. Вопрос: «Как ты мог?» И этот вопрос разбил меня изнутри. Я не смог. Предал свои инстинкты, свою природу, своё предназначение. Опустил голову, как побитый пёс. Оттолкнул её и бежал. Слышал её тихий, ломающийся крик, и этот крик преследует меня до сих пор. Он эхом отдаётся в каждом ударе моего бессмертного сердца. Прошли века. Я пытался топить память в крови и вине, забыться в объятиях, но её призрак всегда рядом. На каждом балу вижу её лицо. Чувствую ледяное прикосновение её руки. Я проклинаю себя за слабость, за этот миг человечности. За то, что не смог стать тем чудовищем, которым должен был быть. Иногда мне кажется, что это не жалость, а что-то ещё. Что-то тёмное, извращённое, похожее на любовь. Любовь, отравленная виной, пропитанная кровью жертвы, которую я не принёс. Любовь, которая вечно будет напоминать мне о том, что я потерял.

***

2013 год

Школа встречает её гулом голосов, запахом свежей краски и шорохом страниц — обычный первый день, если не считать того, что он здесь. Она замедляет шаг у распахнутой двери кабинета. Он стоит у окна, руки на груди, профиль очерчен солнечным светом. Всё как тогда, сто лет назад, в другой жизни. Тот же наклон головы, та же идеальная поза. Только теперь между ними не просто расстояние. Между ними — клинок, который он когда‑то вонзил ей в спину. В груди — ледяной комок, который то сжимается, то раскаляется добела. Мысли мечутся, как птицы в клетке: «Сколько раз я представляла этот момент… А теперь будто воздуха не хватает» Она заставляет себя сделать шаг. Ещё один. Каждый — как преодоление невидимой стены. В голове — чёткий план, выверенный за месяцы бессонницы: «1. Влиться. Стать своей. 2. Изучить его слабые места. 3. Нанести удар. Так, чтобы он понял, кто его растоптал». Но сейчас, глядя на его спину, она чувствует не только холодную решимость. Где‑то глубоко — предательский отголосок того, что когда‑то называлось любовью. И это злит её ещё сильнее. «Не смей. Не смей вспоминать его улыбку, его голос, то, как он смотрел на тебя, когда верил, что ты — его любовь. Это было ложью. Всё — ложь» Когда всё же учитель представил её, и показал где её место, девушка присела и улыбнулась соседке по парте — легко, непринуждённо. Отвечая на вопросы учителя с налётом скромного любопытства. Но краем глаза она следит за ним. Он внимательно слушал учителя, был таким спокойным. Спокойным. Как будто не было той ночи, когда она истекала кровью на том снегу. Как будто он не смотрел ей в глаза, разбивая её надежды и сердце. На перемене она «случайно» сталкивается с ним в коридоре. — Ой, прошу прощения, — протянула она, с милой улыбкой на губах, глядя прямо в его глаза. Он вскидывает бровь, его лицо не меняется. Не узнал. Это её злит, но маску добродушия она не снимает, держится. — Ничего, — холодно бросает тот с небрежностью и уходит. В этот момент она точно осознаёт: он не помнит её. Или делает вид. И это её преимущество. Она начинает с мелочей. Оставляет на его парте записку с цитатой из книги, которую он когда‑то называл любимой. Кладёт в его сумку листок с датой — той самой, когда всё случилось. Ничего явного. Только тени, намёки, чтобы он начал оглядываться, чтобы в его спокойствии появилась трещина. По вечерам она сидит у окна своей комнаты и перебирает в памяти моменты прошлого. Вот он протягивает ей руку, вот шепчет: «Я люблю тебя». А вот — тот самый миг, когда клыки словно острое лезвие входит в плоть. «Почему я до сих пор вижу его лицо, когда закрываю глаза? Почему часть меня хочет крикнуть: Посмотри на меня! Вспомни!» Она сжимает кулаки. Месть — это не эмоция. Это стратегия. Но чем ближе она подбирается к нему, тем сложнее удерживать эту грань. Вся её многовековая одержимость, подготовка, злость. Сейчас, на грани провала, она должна. Обязана. Она отомстит. Те чувства, что она давно похоронила, или считала, что похоронила, сейчас вновь вылезают. Ставя всё, что она так усердно строила, под удар. Но она знала одно: школа становится полем боя, где каждый взгляд — выстрел, каждое слово — ловушка. Она чувствует его присутствие даже спиной. Он — просто живёт, а она — плетёт паутину. В коридоре, у лестницы, в столовой — везде, где они пересекаются, воздух будто сгущается. Одноклассники не замечают, но она видит: он иногда замирает, словно ловит отголосок чего‑то забытого. Может, сны? Может, тени прошлого уже шепчут ему: «Оглянись». А она будет ждать, когда он наконец поймёт, кто стоит перед ним. Ждёт, чтобы в его глазах вспыхнуло осознание — и ужас. Потому что месть — это не просто боль. Это правда, которую ты вкладываешь в руки того, кто её заслужил.