Сквозь ледяное стекло

Перемирие, установившееся между ними, было хрупким, как первый утренний лед на Черном озере. Его не объявляли вслух, не скрепляли рукопожатием или договоренностью. Оно родилось из молчаливого взаимного исторения и висело в воздухе Запретного отдела, наполняя его новыми, непривычными звуками. Теперь Драко не всегда стоял. Иногда он садился за свой стол, отгораживаясь от Гермионы высокой стопкой книг, и работал — по-настоящему, а не напоказ. Он составлял сложные схемы каталогизации, сверял списки, его перо быстро скользило по пергаменту. Он делал это с сосредоточенным, мрачным видом, но — делал. Гермиона, в свою очередь, перестала вздрагивать от каждого его слова. Она научилась отличать его привычные, почти машинальные колкости от тех, что несли в себе настоящую, ядовитую искру. На первые она просто не реагировала. На вторые — отвечала спокойной и веской контраргументацией, что каждый раз, казалось, заставало его врасплох. Однажды он, не глядя на нее, бросил через плечо: —Передай мне тот фолиант о василисках. Тот, что потолще. Ты все равно едва ли сможешь его поднять. —Accio, фолиант о василисках, — просто сказала Гермиона, и тяжелая книга плавно перелетела с полки на его стол. Он вздрогнул от неожиданности,уронив перо, и уставился на книгу, будто видел её впервые. Затем его взгляд медленно перешел на Гермиону. В глазах читалось не раздражение, а неловкое, почти комичное удивление. Он промолчал, поднял перо и снова принялся за работу, но уголки его губ чуть дрогнули — не в улыбке, нет, а в смутном подобии признания. Это была маленькая победа. Тихоя. Никем, кроме них, не замеченная. Еще через пару дней он пришел в библиотеку не только с напускной холодностью, но и с тенями под глазами, еще более темными, чем обычно. Драко был рассеян и раздражителен, его пальцы нервно барабанили по столу. Он никак не мог сосредоточиться на составлении описи, несколько раз порвал пергамент от слишком резкого движения и, наконец, с силой швырнул перо, так что брызги чернил оставили на столе уродливые кляксы. —Черт возьми! — вырвалось у него, и он сжал виски пальцами, закрыв глаза. — Это безнадежно. Совершенно безнадежно. Гермиона наблюдала за ним из-за своей стопки книг.Раньше она бы промолчала, испугавшись вспышки гнева. Теперь же она видела не гнев, а отчаяние. —Что безнадежно? — осторожно спросила она. Он не ответил сразу,словно не расслышал. Потом медленно опустил руки. —Всё. Эта дурацкая работа. Этот дурацкий год. Всё. Он не смотрел на нее,уставившись в чернильную кляксу, расползавшуюся по дереву. —Я не могу это сделать. Не могу сосредоточиться. В голове… — он мотнул головой, не в силах подобрать слова. —Ты плохо спал? — спросила Гермиона, хотя ответ был очевиден. Он горько усмехнулся. —Что такое «спать», Грейнджер? Это когда ты закрываешь глаза, а мозг наконец перестает тебя терзать? Да, я слышал о такой практике. Не могу сказать, что знаком с ней близко. Он говорил с такой горечью,что ей стало его искренне жаль. Она знала о ночных кошмарах. После войны они были у многих. Но его кошмары, подозревала она, были особенными. Она помедлила, а затем встала и подошла к своему рюкзаку. Порывшись в нем, она достала маленький пузырек с прозрачной жидкостью, испещренный её пометками. —Держи, — сказала Гермиона, протягивая пузырек ему через стол. Он настороженно посмотрел на него. —Что это? Новая разработка мисс Всезнайки? Зелье, которое заставит меня полюбить грязнокровок? Старая колкость прозвучала неубедительно,почти по инерции. —Снотворное, — просто сказала она. — Моей собственной разработки. Без побочных эффектов. Проверено на мне. Он смотрел то на пузырек,то на нее, в его глазах шла борьба. Гордость боролась с отчаянной потребностью в отдыхе. Потребность победила. Он медленно, почти нехотя, взял пузырек. Его пальцы едва коснулись её ладони, но даже это мимолетное прикосновение заставило её кожу задрожать. —Почему? — снова задал он свой вечный вопрос. —Потому что завтра мне понадобится твой острый ум для расшифровки этих рун, — она кивнула на стопку древних фолиантов. — А в твоём текущем состоянии мы не сдвинемся с места. Это исключительно из эгоистичных побуждений, не волнуйся. Он почти улыбнулся.Почти. Это было скорее искривление губ, но что-то в его взгляде смягчилось. —Эгоистичных. Понятно. — Он повертел пузырек в руках. — Спасибо, — пробормотал он так тихо, что она едва расслышала. Это было первое «спасибо». Оно повисло в воздухе между ними, хрупкое и невероятное. Недели текли, и лед между ними продолжал таять, открывая неожиданные берега. Они все еще спорили — яростно и страстно — о методах классификации, исторической ценности артефактов, интерпретации сложных заклинаний. Но эти споры стали другими. Это был уже не бой за превосходство, а… обмен мнениями. Он, к её вечному изумлению, мог признать её правоту, если она подкрепляла точку зрения вескими доказательствами. Кивал коротко, с неохотным уважением в глазах, и говорил: «Логично». И для неё это было дороже любой похвалы. Как-то раз они вместе разбирали коробку с личными вещами какого-то забытого темного мага. Среди пыльных манускриптов и сломанных приборов Гермиона нашла маленькую, изящную серебряную шкатулку. Она была повреждена, механизм не работал. —Выбросить, — не глядя, бросил Драко, роясь в каких-то бумагах. —Подожди, — она уже открыла крышку, пытаясь понять устройство. — Смотри, какая тонкая работа. Это же ручная гравировка. Он нехотя подошел и заглянул через её плечо.Его дыхание коснулось её щеки, и она едва сдержала вздох. —Гоблинская работа, — констатировал он. — Конец восемнадцатого века. Редкая, но бесполезная вещь. Все равно не починить. —Почему? — она повернулась к нему, и их лица оказались опасно близко. Он отступил на шаг, слегка покраснев. —Потому что здесь, — он указал на крошечный механизм внутри, — сломана основная пружина. И заклятье, которое заставляло её играть, рассеялось. Это просто кусок металла. —Ничто не бывает «просто» куском металла, — возразила Гермиона, но без прежней горячности. Она смотрела на шкатулку с грустью. — Жаль. Должно быть, она играла прекрасную мелодию. Он посмотрел на неё со странным выражением— будто видел впервые. —Ты действительно так думаешь? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Было одно любопытство. —Да. В каждой вещи есть история. Даже в сломанной. Он помолчал,разглядывая то её, то шкатулку. Потом вздохнул. —Дай сюда. Она протянула ему шкатулку. Он взял её, положил на стол и достал свою палочку. Он не произносил заклинаний вслух, просто водил кончиком палочки над механизмом, его брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе. Движения были точными, выверенными. Он что-то шептал, почти неслышно, и серебро под его пальцами начинало слабо светиться. Гермиона наблюдала, затаив дыхание. Она видела, как он работает — не как разрушитель, а как творец. Как реставратор. Это была та сторона его, которую он тщательно скрывал, — наследственное знание, помноженное на врожденный талант. С минуту ничего не происходило. Потом раздался тихий, ржавый щелчок. Затем еще один. И вдруг, слабо и прерывисто, механизм заработал. Из шкатулки полилась старая, простая, немного печальная мелодия. Она играла недолго, может быть, десять секунд, и снова замолкла, но это было чудо. Драко опустил палочку. Он был бледен и немного взволнован. —Больше я сделать ничего не могу. Заклятье не вернуть. Но механизм… работает. Гермиона смотрела на него с таким изумлением и восхищением,что он смущенно отвел глаза. —Спасибо, — прошептала она. — Это было… прекрасно. Он пожал плечами,стараясь выглядеть равнодушным, но не мог скрыть легкую улыбку, тронувшую его губы. —Пустая трата времени. Но… да, мелодия была ничего. Он не выбросил шкатулку,а аккуратно поставил её на полку за своим столом, рядом со своими вещами. Как будто она стала его частью. Их общей частью. Этот случай что-то изменил. Стену между ними не разрушили громкие признания. Её медленно, кирпичик за кирпичиком, разбирали тихие моменты. Взгляд, задержавшийся на секунду дольше. Чашка чая, поставленная на её стол без комментария. Его палочка, молча поправляющая светильник над её столом, когда она жаловалась, что глаза устали. Он начал иногда обращаться к ней «Грейнджер» без привычного презрения. Просто «Грейнджер», как констатацию факта. А однажды, когда она ударилась головой о низко висящую полку, он не рассмеялся. Он резко вскочил с места, воскликнув: «Эй, осторожнее!» — и его голос прозвучал не злорадно, а… обеспокоенно. Она ловила себя на том, что всё чаще смотрела на него не как на проект или загадку, а просто как на человека. Она замечала, как свет падает на его белокурые волосы, как он потирает переносицу, когда устает, как иногда напевает себе под нос ту самую мелодию из шкатулки. Она узнавала его. И это узнавание было страшнее и прекраснее всего, что было до этого. Однажды поздно вечером, когда они засиделись допоздна, в библиотеке погас свет. Магические светильники потухли, погрузив Запретный отдел в полную, непроглядную тьму. Снаружи не было луны, и чернота была настолько густой, что её, казалось, можно было потрогать. Гермиона вскрикнула от неожиданности. Старые страхи, притаившиеся в подвалах поместья Малфов, на мгновение ожили в ней. Она услышала, как Драко резко встал, опрокинув стул. —Люмос, — его голос прозвучал резко, но палочка не загорелась. —Здесь антимагическое поле, — быстро сообразила она, стараясь говорить спокойно. — На случай утечки опасной магии. Оно включается автоматически. Нам нужно… просто дойти до выхода. Она услышала его сдавленное дыхание в темноте.Частое, прерывистое. Он не боялся темноты. Он боялся того, что она может скрывать. —Грейнджер? — его голос прозвучал глухо, почти детским. —Я здесь, — она протянула руку в темноту, нащупывая стол. — Я тут. Внезапно его пальцы наткнулись на её протянутую руку и сжали с такой силой,что ей стало больно. Он не отдернул руку. Он держался за неё, как утопающий за соломинку. —Просто идем на голос, — сказала она, стараясь говорить ровно, хотя её собственное сердце колотилось где-то в горле. Его пальцы были холодными, но цепкими. — Дверь должна быть прямо. Она сделала шаг,и он последовал за ней, не отпуская её руки. Они шли медленно, ощупью, в абсолютной тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Она вела его, а он позволял себя вести. В этом не было ничего романтического. Это была необходимость. Голая, животная потребность в другом человеке в кромешной тьме. Они шли так, казалось, вечность. Наконец её свободная рука наткнулась на холодную деревянную поверхность двери. —Вот, — выдохнула она с облегчением. — Выход. Она нащупала ручку,повернула её и толкнула дверь. Свет из коридора, тусклый и призрачный, ворвался в темноту, ослепляя их. Они стояли в дверном проеме, все еще держась за руки. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, полными непрошедшего страха и чего-то еще — изумления, может быть. Его пальцы все еще сжимали её руку. Он первый опомнился. Резко, почти отталкивающе, отпустил её руку и отступил на шаг, проводя ладонью по лицу. —Глупо, — пробормотал он, избегая её взгляда. — Совершенно глупая система. —Да, — согласилась Гермиона, чувствуя, как по щекам разливается краска. На её запястье осталось красное пятно от его пальцев. — Совершенно. Он не смотрел на нее.Поправил мантию и кивнул в сторону коридора. —Я… пойду. —До завтра, — сказала она. Он кивнул еще раз и быстро зашагал прочь,не оглядываясь. Но он не сказал ей убираться. Не съязвил. Не сделал вид, что ничего не произошло. Гермиона осталась стоять у двери, глядя ему вслед. Её рука все еще горела от его прикосновения. Тьма отступила, но что-то новое поселилось между ними. Что-то теплое, живое и пугающее своей реальностью. Она понимала, что игра закончилась. Притворяться, что ей всё равно, что он для неё всего лишь интересный психологический случай, было уже невозможно. Ей было не всё равно. Совсем не всё равно. И она боялась, что ему тоже.