Сквозь ледяное стекло

Тишина, воцарившаяся между ними после взрыва в библиотеке, была иного свойства. Не напряжённая и колючая, как прежде, а опустошённая. Подобно затишью после бури, когда стихия выдыхается, оставляя после себя лишь притихший, печальный хаос. Гермиона и Драко стали призраками в жизни друг друга, тщательно выверяя маршруты, чтобы не пересекаться. Они погрузились в свои отдельные задания с таким фанатизмом, что даже профессор МакГонагалл, обычно одобрявшая усердие, начала поглядывать на них с беспокойством. Но за внешним спокойствием клокотали настоящие бури.

***

Джинни застала Гермиону в гриффиндорской гостиной. Та сидела, уставившись в каминный огонь, а в её руках лежала та самая маленькая серебряная шкатулка. Она не играла — просто держала её, словно холодное, безмолвное напоминание. — Снова её достала? — мягко спросила Джинни, опускаясь в кресло рядом. Гермиона вздрогнула и попыталась спрятать шкатулку, но Джинни мягко остановила её. —Не надо. Я ведь не слепая. Ты страдаешь. — Я не страдаю, — автоматически ответила Гермиона, отводя взгляд. — Просто… устала. — От него, — уточнила Джинни. Не как обвинение, а как констатацию факта. Гермиона закрыла глаза. Слёзы, которых она так стыдилась, выступили на глазах и покатились по щекам. Она не пыталась их смахнуть. —Он ненавидит меня, Джинни. А я… ненавижу его за то, что он заставил меня чувствовать. За то, что он был прав. Я испугалась. Испугалась той силы, что была между нами. Испугалась, что он разглядел во мне что-то, чего не видел никто другой. И я убежала. Сдалась. — Он вёл себя отвратительно, — твёрдо сказала Джинни. — Он не имел права… — Но он тоже был напуган! — выдохнула Гермиона, и это было похоже на прорыв плотины. — Он запутался, не знал, как с этим быть! Он — Драко Малфой! Его всю жизнь учили, что такие, как я, ничего не стоят. А потом он обнаружил, что я для него что-то значу. И он не справился. Он поступил подло, жестоко, по-мальчишески. Но… разве это отменяет всё остальное? Разве это отменяет те моменты, когда он был другим? Когда был… настоящим? Джинни смотрела на подругу, и её сердце сжалось. Она видела не просто обиду — настоящую, глубокую боль. —Что ты хочешь, Гермиона? — спросила она тихо. — Чего ты хочешь на самом деле? Гермиона долго молчала, глядя на огонь. —Хочу… чтобы он посмотрел на меня так, как смотрел тогда, когда чинил эту шкатулку. Сосредоточенно. Серьёзно. Без масок. Хочу услышать, как он скажет то, что чувствует. Не со злости. Не в ярости. А просто… скажет. И хочу… хочу найти в себе смелость сказать что-то в ответ. Джинни вздохнула и взяла её за руку. —Тогда, возможно, тебе стоит дать ему этот шанс. Не для него. Для себя. Чтобы потом не жалеть, что не попробовала. Риск — это страшно. Но жить с сожалением — ещё страшнее.

***

В это же время в гостиной Слизерина царила своя атмосфера. Драко сидел, уставившись в бокал с тыквенным соком, будто в нём были ответы на все вопросы. Рядом молча сидели Блейз Забини и Теодор Нотт. Пэнси Паркинсон яростно расхаживала взад-вперёд по ковру. — Не понимаю! — выкрикнула она, разбивая тишину. — Она публично дала тебе пощёчину! Унизила! А ты сидишь и киснешь, будто тебе наплевать! Ты должен отомстить! Выставить её на посмешище! Драко медленно поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни привычного презрения. Лишь усталая пустота. —Отстань, Пэнси. — Нет! — она остановилась перед ним, уперев руки в боки. — Она тебя заколдовала! Эта грязнокровка… — НЕ смей так её называть! — голос Драко прорвался внезапно, низко и опасно. Он встал, и его рост вдруг показался угрожающим. — Никогда. Больше. Никогда. Понятно? Пэнси отшатнулась, глаза расширились от страха и обиды. —Ты… защищаешь её? После всего? — Да, — тихо, но чётко сказал Драко. — Защищаю. От тебя. От себя. От всех. Он обвёл взглядом комнату, видя шокированные лица своих… товарищей? Приятелей? Он уже не знал. — Она… — он сглотнул, подбирая слова, — разглядела во мне человека. Не Малфоя. Не слизеринца. Не того, кем я должен быть. А человека. Со всеми моими трещинами, страхами и мерзостью. И она… не отвернулась. Сначала. Я сам всё испортил. Я испугался этого. Испугался её. Испугался, что она станет моей слабостью. И попытался уничтожить это. Уничтожить нас. И проиграл. Он сказал это вслух. Признался не только им, но и самому себе. Пэнси смотрела на него с немым непониманием. —Ты… ты влюблён в неё? — это прозвучало как приговор. Драко закрыл глаза на мгновение, а затем открыл их и посмотрел прямо на неё. —Да. В комнате повисла оглушительная тишина. Пэнси побледнела, как полотно. —Я… ненавижу тебя! — выкрикнула она сдавленно и, развернувшись, бросилась прочь, хлопнув дверью так, что со стен слетели несколько портретов. Блейз тяжко вздохнул. —Ну, считай, ты только что подписал себе и ей приговор. К утру об этом узнает весь Слизерин. — Пусть, — безразлично сказал Драко. — Мне всё равно. Теодор Нотт, до этого молча наблюдавший за сценой, театрально поднёс руку к глазам. —Это так… прекрасно, — он сделал вид, что вытирает слезу, но в глазах искрилось веселье. — Настоящая трагедия. Мальчик из знатной семьи влюбляется в бедную, но гордую героиню. Общество против! Родные против! Драко и Блейз синхронно повернулись к нему. —Заткнись, Тео, — прозвучало хором. Тео рассмеялся. —Ладно, ладно. Но если серьёзно… — его выражение лица стало неожиданно серьёзным. — Ты правда решился на это, Драко? Это ведь не просто девушка. Это Гермиона Грейнджер. Это… всё против вас. — Знаю, — сказал Драко. — Но я устал бороться. С собой. С ней. Проще… проще попробовать и проиграть, чем так и не попробовать. Блейз покачал головой, но в его глазах читалось уважение. —Ну что ж… тогда тебе нужно сделать это правильно. Никаких публичных сцен. Только искренность. Если, конечно, ты вообще на такое способен. Драко кивнул. Страх никуда не делся, но его затмила новая решимость.

***

Он нашёл её в Запретном отделе. Не случайно. Он знал, что она там, заканчивала их — нет, свою — работу. Стоял в дверном проёме несколько минут, просто глядя на неё. Она сидела за столом, склонившись над книгой, а свет лампы выхватывал из полумрака её профиль и непослушные пряди волос. Она была красивой. Неброской, но настоящей красотой, которая исходила изнутри. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его шаги были тихими, но она услышала. Спина её напряглась, но она не обернулась. — Грейнджер, — произнёс он тихо. Она медленно опустила перо и подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни гнева. Лишь усталая настороженность. —Малфой. Тебе что-то нужно? Я почти закончила. — Мне нужно поговорить с тобой, — он подошёл ближе, но остался по другую сторону стола. — И я прошу… просто выслушай. После этого, если захочешь, я уйду и больше не побеспокою. Она молча кивнула. Пальцы её сжали перо так, что костяшки побелели. Он глубоко вздохнул. Слова, которые он так долго подбирал, разом испарились. Осталась лишь голая правда. — Всё, что я говорил тебе… всё, что я делал… всё это было ложью. Попыткой спрятаться. Убедить себя, что ты — не то, что я думаю. Что ты — просто Грейнджер. Надоедливая, занудная всезнайка. Но это неправда. Он сделал паузу, пытаясь прочитать в её глазах хоть что-то. — Ты — самое умное, самое сильное и самое… настоящее существо, которое я когда-либо встречал. Ты видишь меня насквозь. Ты видишь всю грязь, весь ужас, что во мне, и… не отворачиваешься. Ты пытаешься понять. И это… сводит меня с ума. Потому что я не знаю, что с этим делать. Меня не учили… чувствовать. Меня учили владеть, контролировать, презирать. А ты… ты не поддаёшься ни контролю, ни презрению. Он замолчал, переводя дух. Голос дрожал, но он не останавливался. — Я испугался. Увидев тебя с Уизли, я почувствовал такую дикую, животную ревность, что захотелось всё разрушить. И я разрушил. Воспользовался Пэнси, чтобы сделать тебе больно. Чтобы оттолкнуть. Чтобы доказать себе, что я всё ещё тот, кем должен быть. И это было самой ужасной ошибкой в моей жизни. Потому что я потерял тебя. И я понял, что потерять тебя — в тысячу раз страшнее, чем бояться того, что я к тебе чувствую. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было никакой защиты. Лишь обнажённая, незащищённая правда. —Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Не за то, что ты можешь меня исправить. А за то, что ты — это ты. За твой ум, за твою стойкость, за твоё сердце, которое ты так яростно защищаешь. И мне всё равно, кто ты и откуда. Всё равно, что подумают другие. Я устал бороться с этим. Я просто… люблю тебя. Он замолчал, ожидая приговора. Сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно в тишине библиотеки. Гермиона сидела неподвижно. Слёзы катились по её щекам, но она не обращала на них внимания. Она смотрела на него — на этого надменного, жестокого, запуганного мальчишку, который стоял перед ней с таким трудно давшимся признанием и смотрел на неё как на равную. Как на ту, кого он боится потерять. Она медленно поднялась из-за стола. Подошла к нему, остановившись так близко, что чувствовала его дыхание. — Ты причинил мне боль, Драко, — тихо сказала она. — Такую сильную боль. — Знаю, — прошептал он, и глаза его наполнились страданием. — И я буду всю жизнь жалеть об этом. Я не прошу прощения. Я не заслуживаю его. Я просто… хотел, чтобы ты знала. Она кивнула, всё ещё глядя на него. —Я тоже испугалась. Испугалась той силы, что между нами. Испугалась, что не справлюсь. Испугалась, что ты сломаешь мне сердце. И ты… сломал. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в него. —Но… — она медленно подняла руку и коснулась его щеки там, где когда-то оставила отпечаток своей ладони. — Сломанное сердце — не конец. Его можно собрать заново. Если есть ради кого. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот миг. — Я не обещаю, что будет легко, — продолжила она, голос стал твёрже. — Не обещаю, что сразу всё забуду и прощу. Но… я тоже устала бороться. Устала убегать. И я… — она глубоко вздохнула, — я тоже люблю тебя, Драко Малфой. Какого чёрта. И тогда он поцеловал её. Но на этот раз это был не поцелуй ярости или отчаяния. Это было обещание. Осторожное, нежное, полное благодарности и надежды. В нём было всё несказанное, всё, что они не могли выразить словами. Когда они наконец разъединились, он прижал её лоб к своей груди, и она слышала, как бешено бьётся его сердце. — Я всё испорчу снова, — прошептал он ей в волосы. — Обязательно что-нибудь сделаю не так. — Возможно, — она улыбнулась, впервые за долгое время чувствуя лёгкость. — Но я, вероятно, тоже. Мы будем портить это вместе. Он рассмеялся — тихо, счастливо, и это был самый искренний звук, который она когда-либо слышала от него. Они стояли, обнявшись, в тихом Запретном отделе, среди пыльных книг и забытых историй, и их собственная история только начиналась. Она не была сказкой. Она была реальной, сложной, полной трудностей и боли. Но в тот момент, держась за руки, они знали — оно того стоит. Потому что некоторые вещи, как самые редкие и ценные манускрипты, требуют времени, терпения и веры, чтобы быть прочитанными до конца. А их история была достойна того, чтобы быть прочитанной. КОНЕЦ