Холодное дыхание Жизни

      Справедливо ли осуждать за преступление одного всю его семью? Кто–то скажет, что сын не отвечает за отца и внучка за бабушку. Так и есть. Но они отвечают за себя, за содействие, за сокрытие. Именно за последнее и поплатились мы.       В детстве на многое смотришь иначе, и мы не исключение. Да и в юности. Впрочем, понятие возраста вещь очень относительная даже у тех, чей век подчас слишком короток. Но, во всяком случае, первые несколько столетий своего существования я бы определённо счёл детством – незамутнённый, искренний взгляд на мир, некоторая наивность и стремление видеть во всех друзей и просто хороших ребят.       Воплощаться в материальном теле я научился довольно рано, и мне нравилось, путешествуя со старшими по мирам, знакомиться с местными ребятами, играть с ними, купаться в близлежащих речушках, а порой и украсть пару яблок в чьём–нибудь саду. Правда, в таких случаях у меня в сравнении с другими воришками было некоторое преимущество – повышалась урожайность каких–нибудь огурцов или ягод, или приносили хороший приплод обитатели скотного дворика. Я был весьма честным мальчиком.       Именно так и считали многочисленные старшие представители большого семейства, в котором я оказался самым младшим, немного уступив старшему брату и нескольким кузенам и кузинам. И стоило бы мне вырасти балованным и холёным, но, видимо, сказались некоторые хулиганские зародыши, давившиеся иногда излишней честностью и прививаемыми матушкой хорошими манерами.       Однако милейшими и честными в нашей семье были далеко, очень далеко не все. Некоторые любили приврать или похвастаться, другие не прочь были напакостить, в лучшем случае по мелочи, смертным (и бессмертным заодно)… Но был один, который превзошёл всех.       Мои соплеменники могут отличаться довольно разными силами – создавать и воду, пламя, ветер, и управлять ими, контролировать погоду и урожайность полей, вдохновлять творцов или изобретателей, даровать миру магию (ибо не все миры наделены таковой в явном виде) и прописывать её законы. Моя бабушка умеет создавать неживое, превращать энергию в скалы, реки, глубины почвы, создавать источники сил, доступных нашим подопечным, определять и контролировать их работу, и процесс бытия сущего сквозь течение времени. Можно сказать, её вотчина – творение в глубинном и глобальном смысле этого слова, создание и управление миром как сложным и единым механизмом на разных уровнях оного – от материального до тонких эфирных энергий.       И примерно такими же силами мог бы обладать тот, с кого и начинается эта история – но, по иронии тех, для кого подопечные – это мы, оказался очень слабым. Что, впрочем, не мешало ему иметь друзей и встретить однажды чудесную, дружелюбную соратницу, которую немного театральный, и что уж там, обаятельный Таникте Уирро очаровал настолько, что впоследствии она стала его парой. В ваших представлениях – супругой, которая его искренне любила, от их союза возникли три новых сущности – две дочери и сын, и, казалось бы, это была чудесная, но вполне обычная история любви. И так оно и было… До дня, изменившего нашу жизнь. И всех нас.       Он начал заниматься этим далеко не сразу, за плечами было долгое существование, и долгие тысячелетия вместе, но это произошло впервые ещё до моего рождения – Таникте, обладавший в виду собственной «пустоты» уникальной для нас способностью собирать (и отдавать) чужие силы, начал их красть. Понемногу, крошечные толики, это даже не сразу вскрылось, но после того, как он на этом попался и после ссор был вынужден всё вернуть, он притих, казалось. И весьма надолго – успел обзавестись полудюжиной внуков, включая меня.       Я был ещё совсем юным, практически мальчиком, когда дедуля снова принялся за излюбленное развлечение. Только теперь он подходил к этому ещё тщательнее, и подчас более изобретательно – наблюдал, как управляют стихиями или мировыми процессами, и поглощал только ту частичку энергии, не всю, разумеется, что и так вкладывали в свои творения. Сперва совсем крохотные порции, и для этого он весьма активно путешествовал по самым отдалённым, маленьким, иногда увядающим миркам. Делал он это нечасто, стараясь не привлекать внимания и не вызывать подозрений. Нередко прикрытием таких прогулок служили внуки – учил молодое поколение и показывал самые различные уголки бесконечности.       Но постепенно аппетиты росли, осторожность угасала, и когда мне было пять–шесть сотен, он снова начал на этом попадаться. К тому же, он поглощал силы, которые должны были быть переданы той или иной планете, конечно, не в таких масштабах, чтобы привести ту к глобальной катастрофе, но негативно сказаться на её состоянии, эволюции или некой иной сфере это уже рисковало. Вновь последовали упрёки, конфликты, семейные извинения и вынужденные возвращения украденного. Таникте лишили права участвовать в создании новых миров. Его деятельность в уже существующих проектах стала строго контролироваться.       Однако в следующий раз история повторилась всего через пару сотен лет – он попытался искать конфликтующих соплеменников и пользоваться их раздорами, а иногда и «драками», насколько можно назвать таковыми подчас нешуточное столкновение двух скоплений энергий, но на этом попался куда быстрее, число успешных попыток не превысило и полдесятка.       Конфликты разгорелись с новой силой, и на всю нашу семью начали бросать подозрительные взгляды. Близких друзей и родственников тоже стали сторониться.       Поползли слухи, что семья покрывает своего «проказника». За спиной начали шептаться, что украденные силы Таникте не для себя одного — будто бы он делится ими с кем–то ещё из нашего рода. Правда, эти обвинения пока звучали тихо, от тех, с кем у нас и раньше были натянутые отношения.       Но никаких доказательств, разумеется, не находилось — ведь эти обвинения были ложными. Тем не менее тень подозрения легла на всю семью, и атмосфера становилась всё более напряжённой. Каждый неосторожный взгляд, каждое необычное явление теперь рассматривалось через призму этих подозрений, и никто не мог быть полностью уверен в чистоте помыслов окружающих.       И именно тут, наверное, и начинается уже наша роковая ошибка – вместо того, чтобы принять и признать то горькое обстоятельство, что от знакомого нам и всеми любимого – помимо этого своего пристрастия тогда он был весёлым, изобретательным, в целом довольно незлобивым и даже добродушным, – дедушки мало что оставалось. Сперва относительно безвинная привычка отравляла его. Превращалась в зависимость. Заставляла всё чаще врать, выкручиваться, отдаляла от всерьёз уже осуждавших его и пытавшихся образумить близких.       Мы же, ослеплённые любовью и нежеланием признавать очевидное, продолжали закрывать глаза на происходящее. Мы не смогли вовремя осознать, что тот, кого мы знали и любили, уже почти исчез, поглощённый своей пагубной страстью. И эта слепота стала нашей первой и самой серьёзной ошибкой. Но мы продолжали тешить себя иллюзиями, и тогда, и много, много позднее.       И вместо тяжёлого, но неизбежного уже решения отдать его в руки высшего правосудия и воздаяния мы приняли совершенно иное – сотворить собственный уголок, в котором мы бы прописали свои законы, правила, сами населили его обитателями и рассказали им о собственной природе. Укрытие, убежище, добровольное изгнание. Мы решили, что дадим в этом тогда ещё не зародившемся мире Таникте собственную, важную роль, обозначим его равным с главными божеством. Создадим ощущение весомости, нужности, принятие и почтение у смертных (и бессмертных)…       Оглядываясь назад, могу сказать: в одном мы преуспели блестяще. Нам действительно удалось создать для Таникте именно то, чего мы желали — он стал по–настоящему значимой фигурой в этом мире. Настолько значимой, что впоследствии это сыграло роковую роль во всей истории. Мы создали для него не просто роль — мы создали культ.       Но тогда мы были полны надежд, искренне веря, что наш план поможет близкому избавиться от пагубной зависимости и найти своё истинное предназначение в созданном нами мире. Мы ещё не знали, к каким последствиям приведёт наше решение…       В своих чаяниях были единодушны почти все те, кто позднее сформировал будущий Пантеон. Но кое–кто в нашей семье видел, к чему приведёт эта затея, ещё тогда. Видел, и пытался нас убедить. Но, как это и бывает, остальные его не послушали. Этот кто–то – мой отец, Бог Смерти и Увядания, Конца и Нового Начала, Истинного Покоя. Эти титулы он приобрёл уже в Бэрталае, но суть его они отражают вполне верно, как и его способность видеть то, что скрыто от других, и понимать неизбежность перемен.       Артасал Арантор не был против сотворения Бэрталая, напротив, он принимал в нём весьма деятельное участие, но предупреждал нас, что приписывание Таникте несуществующей роли в мироздании и несуществующего положения повлечёт за собой далеко идущие последствия. Убеждал, что это не тот Таникте, которого мы знали и любили. Что он, пусть и не пал ещё, но всё ближе к этой черте. Что он сам не желает спасения, хотя и много и красиво говорил о своей слабости перед соблазном и просил помочь ему бороться с ней. Он считал, что мы должны были принять, что наш дорогой дедушка навлекает на себя суровое воздаяние, позволить этому свершиться, пока за собой Таникте не утянул ещё кого–нибудь.        Остальные же упрямо продолжали верить в чудо, в возможность спасти близкого, не понимая, что иногда самым милосердным решением является позволить событиям идти своим естественным путём.       Как бы то ни было, по предыдущему опыту мы полагали, что у нас была пара–тройка столетий, чтобы сотворить новый мир, чем постепенно и занимались. Обычно процессы построения планет и галактик тянутся миллиарды лет в рамках различных миров и занимаются ими разные поколения. Но в нашем случае процесс появления сперва неживой его части, а позднее и обитателей происходил куда как скорее – совершенно искусственный, небольшой, изолированный мирок. Впрочем, в рамках сжатых сроков мы очень старались, а кое–что и оставили на более поздние этапы, когда перебрались бы в своё новое творение уже окончательно.       Мы были поглощены строительством нового дома, проводили там всё больше времени, представали его первым обитателям, первые поколения которых уже населяли Бэрталай, делились с ними знаниями, и, что стало нашей второй ошибкой, упустили из внимания нашего шутника. И вот когда в целом будущий дом был завершён, мы весьма довольны плодами своих стараний и собирались перебираться, он и преподнёс нам тот самый день, тот самый сюрприз, что надвое расколол нашу вечность и навсегда изменил многих из нас. Вернее, сюрприз принёс не он, а наши самые сильные, самые суровые собратья. Назовём их Надзиратели – за теми, кто осуждён был коротать свою вечность в Забвении и Пустоте. Или исполнители другого, одновременно более и менее сурового наказания, когда эта вечность обрывалась.       Они пришли в наш дом сперва с вопросом, где наш драгоценный глава семейства, и, получив ответ, что мы этого не знали, и он где–то путешествовал, обрадовали нас одной из самых дивных новостей за время моего существования. Таникте снова украл силы. Нет, само это сообщение никого не удивляло, вызвало бы лишь досаду, что он этим занялся раньше, чем мы закончили творение. Но на этот раз силы он украл в немаленьком объёме, у дальнего родственника, и, что окончательно очертило весь ужас и серьёзность положения, в котором мы оказались, у Надзирателя.       Надеялся ли, что сыграют родственные чувства, или окончательно погряз в собственной зависимости и уже не отличал, что именно творит, спрашивать нам было уже некогда. Потому как после этого дивного известия гости продолжили:       – Когда он объявится, вы передадите его нам. Ему присуждена Пустота за многократные преступления наших обычаев. Если и в этот раз вы решите его прикрывать… Вы разделите его наказание. Кроме младших членов семьи, коим будет дарован второй шанс повести себя более благоразумно и более наших законов не преступать.       Объявился дедушка, едва гости ушли, заверяя, что это вышло совершенно случайно, что жертва как раз окутывала барьеры, ограждающие оную Пустоту, новыми силами, и энергия его сама потянулась к нашему заблудшему. Уверял, что сразу же прекратил, но его уже заметили и осудили, даже не послушав… И, совершая третью роковую ошибку, старшая половина семьи ему поверила.       Впрочем, в защиту их скажу, что посягать на силы исполняющего свой долг Надзирателя было серьёзным, непременно караемым проступком, настоящим преступлением. И намеренное совершение такового деяния казалось нам тогда совершенно немыслимым. Правда, у меня, и у других Младших Богов Бэрталая, всё же закрались некоторые сомнения, парочка родичей даже отказались тогда от перехода и убеждали передать Таникте в руки нашего правосудия, на чём настаивал и отец. Однако, бабушка, мать и её брат с сестрой твёрдо решили немедленно уходить. Запереться. Оградиться от мира, в которым мы, и в том была только, исключительно наша вина, стремительно теряли место.       Они застигли нас уже у самой границы нашего нового дома. Выразили сожаление, что мы не послушали голосов разума, и подняли оружие. Отец был уже внутри, открывая Врата молодого мира и встречая более слабых членов семьи, и, как уж решило Мироздание, в семье Уирро (матушка оставила «фамилию» своего рода и даровала её нам, своим детям) самыми сильными были Фиабара, бабушка и бессменная основательница семейства, Артасал и…я. Фиарэ Уирро. Младший член семьи, совсем юный кхандр, как и именовалась наша «раса». Тот, кто мог не уходить в Бэрталай, но выбрал семью, защиту и заботу о самых близких. Тот, кто преступил ещё более страшный закон, чем Таникте, и обрёл первые капли уже собственной тьмы, первые шаги уже собственного падения на самом краю Бесконечности. На границе мира, навсегда отделявшего себя от междумирья и бесчисленных мириад иных миров. Тот… Кто поднял меч на своих собратьев. Силу применила и бабушка, и мы старались лишь защищаться, лишь прикрыть уход остальных…       В столкновении энергий, в ослепляющих бликах, в содрогающемся пространстве затерялось, сумела ли удержаться в рамках защиты бабушка. Но там, на краю Бесконечности, вдруг вздрогнуло само Мироздание. Казалось, твердыня под ногами и эфирные Небеса застонали плачем… На освещаемой вспышками всех мыслимых цветов твердыне недвижно лежало материальное, воплощённое создание. Прекрасное и величественное. Лежало, прежде чем медленно, мучительно медленно, рассеяться, растворяясь без следа, без даже отблеска… Даже крошечной искорки… И под поражённо–злой, глухой возглас, клинок вылетел из руки под жестоким, могучим ударом, и взгляд успел заметить тёмное, до черноты отливающее пламя, совсем близко, направленное прямо на того, кто немногим ранее и оставил там, внизу, чужую Вечность.       Но первой была совсем не боль. Первой была горькая, режущая, заполняющая и жгущая изнутри вина. Боль пришла следом. А где–то неизмеримо далеко, за болью внутренней и внешней, глухо ударили друг о друга за спиной створки Врат…