Холодное дыхание Жизни

      Издевательские белоснежные свободные одеяния, больше похожие на бесформенные балахоны, какие порой носят жрецы. На них, тех, кто остался на Манирлаке, на этом символе лжи, фальши и опутавших мир оков. И на мне. Слишком, насмешливо чистые в этих пустых холодных пещерах под одним из первых творений в маленьком мире – горным хребтом на северо–востоке. Тёмная порода, зловеще возвышающийся над долиной монолит, предполагавшийся поначалу как будущая обитель отца. Он и название дал им – «Горы Ночи». Таур–Рагах.       Холодных пещерах? Я знаю, помню, что плоть, само тело, должно было бы ощущать прохладу, лёгкое покалывание морозца. Только вот не ощущает. Мне вполне даже комфортно, уютно, практически тепло, даже когда ладонь касается покрытой инеем стены. Иголочки инея забавно покалывают кисть, слегка щекочут, но не холодят, напротив, кажутся даже приятными. И всё же что–то внутри, словно маленький червячок, шепчет, что это неправильно, неестественно, так не должно быть. Что раньше я бы чувствовал прохладу, и даже неприятное, обжигающее, обманчивое жжение.       Сколько же времени я провёл вот так, в пещерах под Таур–Рагахом? Вдали от ближайших поселений, от ближайшего живого, от людей и той деревушки, где… И сколько уже успело миновать людских поколений, с тех пор как на Манирлаке появился молодой опальный бог, самопровозглашённый бунтарь?       Да и прочие обитатели молодого ещё мира рождались, умирали, производили новое потомство, болели и выздоравливали, охотились, заготавливали на зиму запасы, сами становились добычей… Появлялись наверняка и новые поколения бессмертных созданий, иви, прообраз коих я видел в одном открытом мире и над которыми особенно старался, поскольку именно они виделись главными, самыми близкими к нам подопечными.       Бабушка не хотела уходить в пустой, новый, едва сотворённый мир, и мы тогда уже почти закончили его создание… Я хотел подселить ещё пару видов животных, несколько разновидностей растений, и, вероятно, сознать новую, уникальную, ещё одну бессмертную, хотя последнее необязательно, расу… Хотел.       Только я больше не тот, кем был раньше. Но… Кто я вообще? Новые способности подчиняются мне очень плохо, за эти две сотни лет я только и научился, что исполнять «прямые обязанности». Это чуждо мне, не моя часть, не моё естество. То, что на самом деле является моей частью, моим отражением и сутью, заперто в ядре Манирлака, наполняет Источник, питает этого гнусного, лживого божка, такого же фальшивого, как и всё, что он рассказывает и дарит подопечным в виде якобы заповедей и откровений о мироздании.       Я помню всё, тот день, когда покинул Манирлак, то странное ощущение, что появлялось внутри, когда я смотрел на Источник. Внутри что–то тоскливо, мучительно и тепло одновременно, тянуло. Казалось, что ещё немного, миг, капелька усилий, и засовы треснут, и то, настоящее, украденное, вернётся, наполнит тянущую пустоту внутри. Но – не вышло, попытки прорваться сквозь чужие оковы высосали силы, оставили вымотанным, разочарованным, с ощущением собственной беспомощности. Но сейчас, в пустых пещерах, я осознаю, что был ещё слишком слаб, не восстановился в полной мере после перехода в Бэрталай. Не успел хорошо освоить и суметь пользоваться новыми силами. И, пожалуй, следовало бы признать, что Киара была права – стоило подождать, не спешить. Впрочем, что сделано – то уже сделано.       Взгляд медленно скользнул на длинные бледные пальцы. Мои. И вновь перед глазами возникла осенняя деревушка, длинные рыжие волосы, корзинка в детских руках… И полные испуга, боли и недоумения наивные, мгновение назад приветливые глаза на веснушчатом лице. Подёргивающиеся на глазах ледяной пеленой… Ей было лет восемь, может быть, десять. Она поняла, что случилось? Возможно, нет. Но испугаться успела…       «Как холодно…»       Этот детский голосок звучит в ушах, снова и снова. Тихий, шелестящий, кожа посинела, губы побелели. В считанные мгновения. Я успел только отдёрнуть руку… Сказать, чтобы отошла от меня как можно дальше. Но… Не вышло. Было уже слишком поздно. Мой ночной кошмар. Самое страшное воспоминание… Стоит закрыть глаза – и вновь и вновь красками рисует те мгновения. Тот день, что привёл меня, в конечном итоге, сюда. В пещеры в самом сердце Таур–Рагаха.       Я ведь не хотел! Даже не мог подумать, поверить, что те слова он произносил всерьёз. Что это было не просто желание омрачить уход с божественной горы, не просто очередная насмешка, не попытка остановить угрозой. Это было проклятье. Настоящее, глубокое, обрётшее силу вместе с последними моими шагами по склонам бывшего дома. Я не думал, что те слова прозвучали всерьёз, что так и будет. До самого последнего мгновения, когда стоял, не в силах помешать, остановить, наблюдая за угасанием мной же отнятой жизни…       У моей совести – длинные рыжие волосы, наивное детское личико и напуганные, большие детские глаза. Я не мог ничего исправить, не успел отойти, оттолкнуть, предотвратить. И никогда уже не смогу. Раньше бы смог? Да. Раньше – да. Я был Жизнью. Созидателем, покровителем, тем, кто даровал самую крошечную, неуловимую и одновременно самую важную искорку того, что делает растения, животных и разумные расы именно теми, кто они есть. И это отнюдь не громкие пафосные слова, за которыми кроется пустота.       Всего пару сотен лет назад, хотя, возможно, прошло уже куда больше времени, я был тем, кем там, в родном измерении, обычно были представительницы женского начала. Это было иронично, но оказалось слишком злой, горькой иронией… Я был Несущим, Дарующим то, что наполняет миры смыслом, а их обитателей – самостью и бытием. Что было ещё более иронично и ещё более жестоко – меня даже звали, буквально звали так… Дыхание Жизни. Фиа Рэ.       Всего пару сотен лет назад, совсем не срок для бессмертного, но слишком большой срок для меня…       Раньше я был… А теперь я кто? Несущий Зиму? Дыхание Зимы? Как глупо звучит… Несущий Смерть? Уже куда лучше, ведь стоят перед мысленным взором детские серые глаза. Но тут уже такой есть, воплощение смерти, покровитель покинувших живой мир душ, проводник и защитник. Мой собственный отец, Артасал Арантор, божество увядания и смерти. И лучше бы он, право, принес её мне тогда, несколько столетий назад.       Но зачем теперь об этом? Я не вернусь туда. Я не буду, я не стану молить о прощении и снисхождении. Не их. И уж тем более не деда. Мне ли молить?.. Они бросили меня умирать на выжженном плато за Вратами. И ровная бледная кожа на руках, на которые невольно падает взгляд – иллюзия, морок. Я так выглядел. Раньше. До того, как там, у самых Врат, закрывшихся за спиной, отрезав меня от этого мира, умер, вместе с тем соплеменником, чья искра жизни угасла от поднятого мною оружия.       Они предали меня, уговаривали принять «новые правила», когда я требовал справедливости. А вдогонку ещё и прокляли. И мне ли идти туда и о чём–то просить? Вот уж нет. У меня слишком много гордости.       Самым страшным, гнусным, жестоким и подлым была даже не кража сил, о нет. Та девочка. Проклятье. Изощрённое в своей жестокости, выворачивающее и ломающее то, что составляет меня, саму мою сущность. Он не просто угрожал, давил или мстил за что бы то ни было. Он издевался. Ломал. Извращал. Самая циничная, отвратительная и жестокая пытка.       Они отняли у меня саму суть, а взамен дали... Это даже смешно. Это и есть насмешка – Бог Зимы в мире, где зима, по замыслу, должна длиться несколько месяцев… А впрочем, по чьему замыслу? Ведь и моему тоже. А разве я не могу… Внести правки?.. Мне придётся научиться пользоваться тем, что есть. И я научусь.       Люди и прочие разумные расы в таких ситуациях взывают к богу, своему творцу. А к кому взывать мне? К тому, для кого люди – мы? Глупо. Слишком. Вопросы, что волнуют его, на порядки выше моих страданий. Да и… Поздно. Я довольно молодой… бог. Для этого–то мира так и есть. Но тем даже лучше, не так ли?       Там, в деревушке, меня окружили страх, ненависть, ярость и боль. И что–то подсказывает, что так теперь будет всегда. Дедушка обязательно постарается приложить к этому руку.       Раньше я был… А теперь кто я? Холод, мороз, снег, лёд… Зима… То, что теперь всецело в моей власти. Властелин Зимы? Нет, бред. Да и плохо я пока ещё ей управляю, если посмотреть правде в глаза. Мне предстоит это… Покорить. Покорить стихию. Покорить холод… Покоритель Зимы? Нет, это тоже глупо. Покоритель Мороза?.. Нет, не то. Покоритель Льда? А ведь мне нравится...              

***

      

      – Фиарэ! – звонкий девичий голос эхом разносится по пещере, кажущейся почти зеркальной – настолько отполированный, гладкий, отточенный лёд удался в этот раз, покрывая стены и пол плотной коркой. Мерцание и свет Источника, более слабого, вторичного, расположенного здесь, когда отец планировал обосноваться на Таур–Рагахе, отражаются, наполняя пещеру ярким светом, разноцветными волнами, возможно даже, слишком ослепительными для глаз подопечных. Будь я обычным человеком или даже иво, мужским представителем остроухих, наверное, глаза бы сейчас резало. – Фиарэ, хватит сидеть тут, что же ты…       Она приходила несколько раз за время моего отшельничества, уговаривала перестать скрываться, попробовать пойти на компромисс хотя бы в вопросе проклятья, не впадать в отчаяние и перестать самобичеваться, и подобное, и прочее… Я не отвечал, прогонял прочь, держался от сестры как мог дальше… Киара плакала, уходила, вновь возвращалась с уговорами. Но… Уже давненько, кажется, не заглядывала.       – Фиа… – сестра, обогнув до блеска гладкий ледяной столб, над которым я совсем недавно трудился, и осеклась, замерев. – Что… Что с тобой такое?..       – А что не так? – обернулся я, проследив за её взглядом. И в полном соответствии с ожиданиями прикован тот был к отражению в ледяном зеркале ближайшей стены, где рядом с облачённой в белоснежное платье Киарой, в нескольких шагах, стоял высокий мужчина, тёмные волосы собраны в хвост, ложащийся на плечо под чёрной шерстяной туникой. Чёрным же на обладателе этого отражения было и всё остальное, от сапог до пряжки ремня.       – Фиарэ, почему ты… В этом?.. – Киара не сводила глаз с отражения, словно боясь перевести на меня и убедиться в увиденном.       – А чем тебе не нравится моя одежда? – губы трогает легкая, ироничная улыбка. Она не могла бы принадлежать Фиарэ. Тому, что зашёл сюда целую бесконечность назад. Но мне – может. Потому что я – не Фиарэ. Я кое–что другое. Кое–что… Большее.       – Она… Она же…       – Чёрная? – сестра помедлила, прикусив губу, и кивнула. Неуверенно. Словно переступая что–то внутри себя. – Ну так и я ведь больше не часть Пантеона. Пантеон носит белое. Но я не хочу лицемерить. Оставлю это право за дорогим дедулей.       – Ты изменился… – тихий голос. Не вопрос, утверждение.       – Очень проницательное наблюдение. У меня было достаточно времени и уединения, чтобы подумать. Знаешь, о том, о сём… Полезное занятие, всем советую. А, и вот ещё… Поскольку имя у меня было символичное, и оно мне сейчас слегка не подходит, я решил взять другое. Красивое, мне нравится. Передай остальным, что теперь меня следует называть Бахтум.       – Чёрный дым? – эхом, наконец повернувшись ко мне и глядя в глаза. Рыжие локоны, серая радужка… Взгляд печальный, но… Понимающий. – Это… Звучит как… Пепелище…       – Почему же? Ночное марево, тень… Каждый сам решает, что слышит и с чем ассоциирует, не так ли? Главное, не забывайте, как ко мне отныне обращаться.       – Я… Передам остальным, – медленный кивок. Медленный, но уверенный. – Впрочем… Я не за этим пришла. Я… Хотела… Порадовать. Мы с мамой долго его убеждали, спорили, даже разругались, но он услышал голос разума. Он… Смягчил проклятье, Фи… Бахтум, – слово рождалось долго, явно не желая падать с губ. Но она его произнесла, и губы сами торжествующе растянулись. – Оно касается прикосновения твоей ладони к чьей–то коже. Не через одежду. Так… Таникте счёл, что так рациональнее и не лишит нас подопечных, но достаточно жестоко для тебя. Ты… Можешь покидать пещеры. И… Вот, – на ледяную неровную глыбу, неудачную попытку, легла пара кожаных перчаток. Тёмных. Сестра криво улыбнулась.       – Какая чудесная новость, – улыбнулся я, и Кики сглотнула, тщательно пытаясь скрыть это обстоятельство, пока я примерял подарок. Сели перчатки вполне неплохо, хотя в будущем стоило бы подогнать получше, но пока я просто ограничился перекрашиванием их в такой же, иссиня–чёрный цвет, какой был у всего остального. – Тогда я непременно воспользуюсь такой дивной возможностью и покину пещеры. Немножечко позже, – осёкся уже я, и захотелось оттолкнуть её подальше, уберечь, когда руку в перчатке сжала девичья ладошка. Но… Ничего не случилось. Ни через миг. Ни через пару минут. – И правда смягчил…       – Ты всё равно мой брат. Как бы тебя ни звали… Как бы… Ты себя не называл. Я обещала, что я на твоей стороне… И так и останется.