Inhaling the Essence of You

Монитор компьютера мерцал в полумраке студии, отбрасывая блёклое синеватое свечение на лицо Чонсона. Парень сидел практически неподвижно, только глаза, покрасневшие от усталости, медленно скользили по дорожкам проекта. Всё слилось в однообразный шум: петли, сэмплы, ударные. Каждый ритм звучал одинаково, будто из пластмассы. Музыка, в которую он столько вложил, вдруг показалась мёртвой, без искры. Чонсон вымучено провёл рукой по лицу, вздохнул, стараясь прийти в себя, облокотился на стол и замер, уставившись в никуда. Голова после нескольких суток непрерывной работы гудела и была тяжёлой, словно чугунная. Сил не было даже на то, чтобы думать. Единственное, чего сейчас хотелось до посинения, — закончить с работой и проспать после этого минимум десять часов. Совсем уходя в размышления, Пак совершенно не заметил, как дверь за спиной чуть скрипнула. — Опять в режиме зомби? — Раздался тихий тёплый голос Джеюна где-то поблизости, заставляя вздрогнуть из-за включения в реальность. Блондин подошёл медленно, шурша тапочками, которые приносил с собой как сменку. Он остановился за спиной и, не спрашивая разрешения, положил тёплые ладони на напряжённые плечи Чонсона. Джеюн аккуратно разминал чужое тело, большие пальцы мягко давили на мышцы, что стали каменными от бесчисленных часов, проведённых за компьютером. — Всё сидишь в этой своей вечной позе буквы «зю», — пробормотал Джеюн, не останавливаясь, продолжая нежно, но уверенно разминать чужие плечи. — Даже дышишь, как будто тебе за это платят. Чонсон на ворчание возлюбленного только хрипло усмехнулся, не отрывая уставшего взгляда от мерцающего экрана. Он молча подался назад, навстречу рукам, позволил себе слабость и, наконец, расслабился. Брови Пака дрогнули и сжались в тихой гримасе, когда пальцы Джеюна надавили на особенно болезненные узлы. Боль была не резкой, а вязкой, привычной — как старая усталость, которая уже стала частью тела. Но в этом давлении было что-то почти утешительное. Почти домашнее. — Я вообще-то жду тебя дома, — тихо, слегка шутливо, однако с подспудной серьёзностью в голосе проговорил Джеюн, отнимая руки, чтобы с лёгким вздохом облокотиться на спинку кресла. — Когда ты уже бросишь это всё и вернёшься к своему любимому парню? Он смотрел внимательно, пристально, но без упрёка. Только забота и лёгкое беспокойство, спрятанные за словами. Шим цеплялся взглядом за то, как Чонсон тяжело выдыхал. Он был не просто уставшим, а вымотанным до предела. Это был не просто вздох, а немое раздражение, разочарование и, где-то в глубине, благодарность за то, что Джеюн пришёл. Тот жест, с которым Чонсон стянул с лица очки, был почти символическим. Он сжал переносицу двумя пальцами, как будто пытался выдавить из себя остатки мыслей, собрать их в кучу. Плечи его снова сгорбились. — Всё звучит... странно, — проговорил он наконец, и его голос хрипел от напряжения и недосыпа. — Плоско. Как будто пытаюсь вдохнуть жизнь в тень. Я уже не понимаю, где настоящая музыка, а где просто глухой надоедливый шум. Джеюн, мягко поглаживая тёмные волосы парня, наклонился ближе. Его губы едва коснулись кожи Чонсона у основания шеи — короткий, почти невесомый поцелуй, от которого тот слегка вздрогнул. Поймав реакцию парня взглядом, Джеюн хмыкнул и наклонился ещё сильнее к экрану, щурясь. — Покажи, что именно смущает. Вот тут? Или здесь? Мягким движением блондин забирал мышку из рук Чонсона, чтобы щёлкнуть несколько раз по дорожке. Парень курсором перелистывал материал, стараясь вникнуть в каждый наложенный фрагмент, комментировал спокойно исключительно по делу. В голосе была та самая живость, которой так не хватало Чонсону за все нахождение в давящих стенах студии. — Смотри, этот бит слишком прямой. А если чуть сместить акцент? Вот так, — подкорректировав звучание, Джеюн покосился на парня, сидящего на кресле практически неподвижно. — И добавить, как сказать, воздуха здесь... Нет, не этого. Слушай, у тебя же был старый сэмпл, помнишь? Между словами, между короткими фразами, что рождались в полумраке студии, тянулась совсем иная, едва уловимая нить — тонкая, натянутая до предела. Джеюн, склонившись над столом, что-то терпеливо объяснял жестами, полушёпотом, с той самой сосредоточенной уверенностью, которая всегда сводила Чонсона с ума. Он двигался точно, выверено, и в каждом его движении было то самое неуловимое спокойствие. Пак смотрел на него чуть дольше, чем позволял бы себе в иной обстановке. Он отмечал каждую деталь: как блестят глаза Джеюна, когда тот заглядывается в экран; как чуть прикусывает губу, когда слушает; как шея напряжённо вытягивается, когда он наклоняется. Всё это он знал и раньше. Видел. Замечал. Но после долгой разлуки всё воспринималось острее, будто кто-то настроил фокус на максимум. И вот — один момент. Джеюн обернулся. Их взгляды столкнулись — не случайно, не из вежливости, а будто каждый из них почувствовал: сейчас. Их лица оказались ближе, чем ожидалось. На долю секунды всё замерло. Взгляд Джеюна из привычного превратился в удивлённый, чуть растерянный, как будто он не думал, что это произойдёт именно так, именно сейчас. Но он не отстранился. Его глаза оставались открытыми, блестели в тусклом свете студии, а губы едва заметно приоткрылись в ожидании. Чонсон, не колеблясь, почти как в замедленной съёмке, потянулся вперёд, и их губы встретились. Поцелуй получился ленивым и неторопливым. Это была не страсть, а потребность, накопившаяся где-то под рёбрами. Как долгожданный выдох после долгой задержки дыхания. Он не требовал слов. Не объяснялся. Просто был. Джеюн замер на секунду, не больше, как будто внутри него сработал переключатель, и всё напряжение в плечах, в лице и во взгляде растворилось. Он ответил медленно, осторожно, но с тем же оттенком: в этом поцелуе не было пыла, но было что-то гораздо более ценное — понимание, нежность, доверие. Пак, наконец, для удобства развернулся на кресле в сторону Шима, разрывая поцелуй всего на долю секунды. Руки медленно скользнули к талии Джеюна, притягивая чуть ближе. Он чувствовал, как тот чуть дрожал от долгожданной близости, а не от холода или страха, оттого и улыбался прямо в поцелуй. Отстранившись, Джеюн посмотрел на него снизу вверх — один уголок губ всё ещё касался его кожи. Напряжение между ними нарастало не резко, а так, будто кто-то аккуратно подкручивал регулятор на плите. Не сказав ни слова, Шим обхватил лицо Чонсона ладонями и с лёгким, но непреложным движением, потянул его к себе. Их губы встретились снова — медленно, почти осторожно, но с такой сокровенной жаждой, будто оба боялись, что поцелуй мог закончиться слишком быстро. Он был не голодным, не торопливым, а наполненным, глубоким. Джеюн чуть отклонился назад, давая воздуху проникнуть между ними, но не отстраняясь, — его пальцы скользнули вниз по шее Чонсона, задержались на ключицах, затем мягко легли на грудь. Он двигался медленно. В каждом прикосновении было затаённое волнение и бережность, словно он боялся разрушить то, что только-только начинало рождаться между ними. — Мне нравится, когда ты такой... Вымотанный и довольный, — прошептал Джеюн прямо в губы Чонсона. Чонсон не ответил. Он лишь закрыл глаза, выдыхая дрожью по коже. Это был первый настоящий момент покоя за весь день, а может, и за всю неделю. Его руки скользнули по бёдрам Джеюна, крепко обвили их, притянули ближе. Он не требовал, он приглашал — в это сближение, в эту тишину, в это почти невесомое «останься». Джеюн не колебался. Он легко уселся на его колени, будто это было самым естественным, что могло случиться в эту минуту. Их тела прижались плотнее, тепло пронзило обоих, в комнате стало жарче. Шим обвил руками шею Чонсона, и теперь их дыхание слилось в одно — чуть прерывистое, учащённое, наполненное внутренним напряжением, нарастающим с каждой секундой. Губы их не отрывались друг от друга долго — в этом поцелуе, в коротких прикосновениях и сдержанной жадности начинал просыпаться огонь. Он рос, как искра, попавшая в сухую траву, — медленно, но неотвратимо. Их губы двигались всё смелее, глубже, с той осторожной, но неукротимой страстью, которая зарождается, когда двое, наконец, позволяют себе чувствовать. Щёки обоих налились лёгким румянцем от жара, который объявился в узких стенах студии. Чонсон, не скрывая своего довольного выражения лица, скользил ладонями по блондинистым волосам, ведя вниз. Пальцы зарылись в ткань футболки Джеюна, но спустя мгновение, ведомые инстинктом и нетерпением, скользнули точно под неё. Кожа под подушечками была тёплой, живой и податливой. Он прошёлся вверх — по талии, по рёбрам — медленно, с ласковой настойчивостью. Его губы оторвались от чужих лишь на мгновение, чтобы направиться ниже: поцелуи заскользили по шее Джеюна жадно, неровно, уже без той медленной сдержанности. Это становилось его спасением из страшной рутины. Джеюн тихо выдохнул, ногтями вцепившись в плечи Чонсона, и его спина чуть прогнулась навстречу — тело откликалось быстрее, чем разум успевал это осознать. Пак нащупал его соски и слегка провёл по ним пальцами — реакция была мгновенной. Кожа под его ладонями покрылась мурашками, дыхание Джеюна сбилось стоном сорвавшимся, коротким, почти удивлённым. Шим откинул голову, освободив место для новых поцелуев. — Ч-чон... — Прошептал он, не закончив, будто потерял мысль где-то между этими прикосновениями. Но Чонсон только улыбнулся уголком губ, не останавливаясь. Руки играли с Джеюном, дразнили, кружили по чувствительным точкам, вырывая всё новые вздохи, новые реакции. Пак чувствовал, как напряжение внизу живота заметно росло, пуская приятные импульсы по всему телу, как тело Джеюна всё сильнее прижималось, будто прося большего: не слов, не обещаний, только продолжения этой медленной, мучительной близости. — Чонсон... — Голос Джеюна дрогнул, когда пальцы снова прошлись по его груди. Медленно, с явной игрой. Он придвинулся ближе, каждым сантиметром тела впитывая прикосновения, словно он был голоден, скучал по ним. Чонсон тихо рассмеялся, но смех прозвучал хрипло, на выдохе. Он посмотрел на Шима снизу вверх — в глазах темнел огонь, в зрачках не было ни капли сомнений. — Что? — Его голос стал низким, мягким, с хрипотцой, которую Джеюн особенно любил. Ему нравился любой Чонсон, но такой расслабленный и настойчивый в особенности. — Тебе не нравится, когда я трогаю тебя вот так? Он снова провёл ладонью по коже под футболкой — неторопливо, с нажимом, пока не вернулся к соскам. На этот раз он зажал один между пальцами, в то время как губы снова нашли шею, ближе к ключице. — Или вот так?.. — Добавил он, надавив чуть сильнее. — Чон... Подожди, — Джеюн почти задыхался, но вместо того, чтобы отстраниться, он выгнулся вперёд, прижался грудью к груди, дыханием обжигая чужие губы. — Это... Чертовски хорошо. Просто... Мы можем сделать это в студии. — Можем... — Выдохнул Чонсон, почти не отрываясь от его губ. Он снова впился в них влажным, глубоким, затягивающим поцелуем, в котором не осталось ни капли сдержанности. Язык скользнул внутрь, встретив такой же нетерпеливый отклик. Это был поцелуй тех, кто давно перестал прятать свои желания. Руки Чонсона исследовали тело Джеюна, вспоминая каждый изгиб, каждую чувствительную точку. Он скользнул ладонью по пояснице, задержался на талии, а затем медленно прошёл к бедру, сжав его с такой силой, что Шим едва слышно всхлипнул и подался ближе. Их тела сливались, дыхание становилось общим — горячим, рваным, как у людей, которым наконец позволено чувствовать всё, чего они лишали себя слишком долго. — Я всегда держу здесь всё необходимое...— Прошептал Чонсон, уголком губ касаясь его щеки. — На случай, если ты вдруг решишь заглянуть. Джеюн ответил не сразу — не потому, что не хотел, а потому, что дыхание сбилось, мысли спутались, и он едва справлялся с тем, как его собственное тело пульсировало от желания. Он вцепился в Чонсона крепче, обвив руками его шею, ногти царапнули кожу, оставляя лёгкие следы. Он двигался медленно, ритмично, и в каждом его движении читалась та самая тоска по близости, что копилась неделями. Чонсон подался навстречу, их бедра встретились, и между ними словно прошёл ток. — Скучал? — Прошептал Чонсон, касаясь кончиком носа его щеки, улыбаясь, будто знал ответ заранее. Глаза Джеюна были затуманены, губы приоткрыты, а дыхание дрожало, как нить на ветру. — До боли... — Выдохнул он, прижимаясь к его уху. Голос был низким, насыщенным, пропитанным нетерпением и обнажённой откровенностью. — И можем без подготовки, недавно растягивал себя. Просто рассчитывал, что ты после работы все же решишь зайти домой. Чонсон замер на секунду. Он чувствовал, как горела кожа под его ладонями, как дрожало дыхание в груди Джеюна, как напряжённые движения бёдер становились всё более смелыми. Он посмотрел на него внимательно, глубоко, пытаясь запомнить этот образ: покрасневшие щёки, чуть влажные губы, полуопущенные ресницы и этот доверчиво открытый взгляд. — Тогда не теряй времени, — прошептал он, и в этих словах было всё. Между ними уже не осталось ни сантиметра холода. Всё вокруг размывалось, исчезало. Были только они — в ритме, в жаре, в предвкушении, которое больше не скрывалось. И это возбуждение было не просто телесным, оно исходило из самого сердца, из тоски друг по другу, которая наконец получила выход. Джеюн извивался у него на коленях всё нетерпеливее, будто внутри него уже пульсировало нечто дикое, неудержимое. Он сжимал Чонсона бёдрами, двигался чуть вперёд и назад, и каждая такая волна накапливала жар внизу живота, и тот, подобно разрядам электричества, расходился по нервам. Он скинул с себя футболку, словно та обжигала, и кожа под ней вспыхнула от прикосновения воздуха. Его грудь вздымалась, живот дрожал, глаза были подернуты пеленой возбуждения, как у человека, потерявшего чувство времени. Чонсон смотрел на него, не двигаясь, с застывшим на лице выражением безмолвной борьбы. Но хватило ещё одного резкого движения — Джеюн, прикусив нижнюю губу, буквально впился в его рот поцелуем, — чтобы всё внутри оборвалось. Пак резко отстранился, раскрыв ящик стола. Щелчок, шорох упаковки, лёгкий стук флакона о деревянную поверхность — всё прозвучало в воздухе, как команда к бою. В руках оказались и смазка, и тонкая упаковка с презервативом. Джеюн задержал дыхание, как будто только это он и ожидал услышать. — Ляг, — выдохнул Чонсон, голос его стал низким, хриплым, полным власти и желания. — Нет, — тихо, но уверенно прошептал Джеюн. — Здесь. Так. Джеюн слез только ради того, чтобы дрожащими руками скользнуть вниз к ремню на брюках Чонсона. Бляха звякнула, дальше послышался шорох джинсовой ткани. Шим нетерпеливо стянул чужие боксеры и, пока Пак занимался презервативами и смазкой, скинул и свою одежду, оставаясь полностью обнажённым. Блондин снова оседлал его — на этот раз уверенно, с нетерпеливой решимостью, будто уже не мог вынести ни мгновения разлуки. Движения были отточены, почти инстинктивны: он направил руку вниз, обхватывая пульсирующий член Чонсона, и, затаив дыхание, начал медленно опускаться, принимая его в себя. Лицо его дрогнуло, брови чуть сошлись, дыхание оборвалось, когда тело заполнилось. Чонсон же в ответ застонал хрипло, протяжно, звук будто донёсся из самого нутра. Он толкнулся навстречу одним ровным глубоким движением, и воздух вырвался из лёгких обоих. Его руки тут же скользнули вниз и крепко легли на ягодицы Джеюна. Именно они задавали ритм, поддерживали, направляли. Пак сжал его крепко, с жадностью, будто держался за него, как за якорь, в этом шквале чувств. Джеюн же в свою очередь устроил настоящее представление. Он откинул голову назад, выдыхая хрипло и прерывисто, пальцы вцепились в спинку кресла за плечами Чонсона. Его бёдра начали двигаться вверх, вниз, немного вперёд, чуть по дуге. Шим поднимался и снова опускался обратно на член, насколько позволяла узость пространства. Его тело искрилось напряжением, кожа покрывалась испариной, а выражение лица было таким открытым, таким живым, что Чонсон не мог оторваться. Пак смотрел на него, заглатывая глазами каждый миг, каждый дюйм. Это его Джеюн — дрожащий, пылающий, в откровенной и осознанной страсти отдающийся без остатка, не пряча ничего. Это зрелище было для Чонсона сродни откровению, и он не хотел упустить ни секунды. Брюнет приподнялся, чтобы поцеловать выступающую ключицу, прошёлся губами по изгибу шеи к ямочке под ухом, вдыхая запах кожи. Губы Чонсона ловили всё: дрожь дыхания, пульс под кожей, слабые стоны, ускользающие с губ любимого. Парень не просто хотел быть внутри, он хотел слиться с ним, раствориться в этом жаре. — Ты с ума меня сведёшь, — прошептал он, срываясь на выдох, целуя губы, подбородок, ключицы. — Посмотри на себя... Ты даже не представляешь, как это выглядит. Как ты двигаешься, боже... Видел бы ты себя моими глазами. Джеюн в ответ лишь застонал, не открывая глаз, снова опускаясь и чуть подрагивая от чувств, которые уже было невозможно сдерживать. Его бёдра сильно напряглись, показывая всю красоту мышц, лоб блестел от пота, а каждый толчок вызывал короткую вспышку удовольствия на лице. Мир сузился до того, что трущейся друг об друга кожи, до томных вздохов и разгорячённых взглядов друг напротив друга. Пальцы Чонсона ловко распределяли смазку, движения становились резкими, но осторожными. Он знал, что делать, и делал это с той же сосредоточенной нежностью, с которой когда-то сводил треки. Темп становился всё менее размеренным — движения теряли плавность, превращаясь в более резкие. Джеюн изо всех сил старался сохранять привычный ритм, но у Чонсона были совершенно другие планы. Только он сейчас владел этим положением, сжимая чужие бедра в своих руках. Он почти плакал от переизбытка чувств, их искренности и полноты, от ярости удовольствия, которое несло их обоих прямиком к небесам. Чонсон держал его так крепко, что кожа начинала краснеть, пальцы оставляли тёплые отпечатки, а губы почти безостановочно блуждали по его телу — наощупь, жадно, будто он хотел покрыть поцелуями каждый миллиметр любимого. Он чувствовал, как жар между ними достигал пика, как в груди начинало скапливаться напряжение, которое вот-вот должно было прорваться. — Я сейчас... — Выдохнул он. Голос сорвался, стал низким, хриплым. Джеюн лишь кивнул, прикусив губу. Веки были слегка прикрыты, взгляд затуманен, а всё тело было напряжено до предела. Шим снова опустился под натиском чужих рук, застонал, крепко сжимая плечи Чонсона, — это единственное, что было необходимо. Всё внутри сжалось, задёргалось и, наконец, отпустило, заставляя голову кружится. Чонсон глухо выдохнул, захлебнувшись в собственном удовольствии, и уткнулся лбом в изгиб шеи Джеюна. Сразу после Джеюн, приподнявшись и снова опустившись, запрокинул голову и вскрикнул — коротко и сдавленно, как если бы с этим звуком он выпустил всё, что носил в себе последние недели. Он обмяк в руках Чонсона, ещё дрожа и едва дыша, но наконец отпустив всё накопившееся внутри. — Ты... Идеальный, — тихо выдохнул Чонсон, будто признался в этом в первый раз. Джеюн улыбнулся, не открывая взгляда, и уткнулся носом в его шею. Они молчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что всё важное уже прозвучало: в прикосновениях, в стонах, в поцелуях. Музыка же на экране замерла, не осмелившись вмешаться. Парни обязательно доработают её завтра.