In Cold Blood

— Ожоги? Обычно Юкио всегда думал, прежде чем что-то сказать. Да, он считал себя прямолинейным, возможно, где-то даже грубым, но каждое слово он хорошо взвешивал. Никогда еще мир не слышал его мыслей в том первозданном виде, в котором они зарождались. Вот только на этот раз его мысли сразу выплеснулись наружу. И он, честно говоря, сам не понял, как так вышло. Собеседник мог лишь смерять его взглядом в ответ. Удивленно или недовольно — хрен прочтешь. Он просто застыл. В какой-то момент Юкио даже подумал, что научился останавливать время в своей голове, прямо как Профессор Икс. Но нет. — Юки, блин, ты человека-то хотя бы пропустить можешь? Незнакомец, кажется, тоже позабывший, что обычно гостей встречают не так, неожиданно отмер и пару раз моргнул. И так же резко сменил выражение лица на невозмутимое. О как. — Весьма… «тактично», — с сарказмом ответил тот, проходя в помещение. Юкио все так же был не в состоянии говорить, а потому возвращать себе себя же он почему-то решил с самого простого действия — с закрытия двери. Что это с ним? Откуда такое чувство, будто он в какой-то проекции? Почему его снова будто огрели по голове, но на этот раз не кувалдой, а… подушкой? Боже — это сравнение — даже звучит зашкварно. — Мы не встречались? — хмурясь, спрашивает Юкио, постукивая пальцами по двери. В ответ парень лишь скептически хмурится, переводя взгляд с Гирана на него. — Э-эм, — в неловкости тянет брокер. — Это Юки. Он сегодня… перетрудился, — мужчина указал напарнику на стул, мол, просто сядь и молчи в тряпочку, хватит пугать кандидатов. И Юкио послушно сел. — Я Гиран. Располагайся, не стесняйся, — гость, видимо, никак не мог сосредоточиться на диалоге: то и дело переводил взгляд за спину говорящего. И тот, обернувшись, понял причину. Его горе-коллега не просто разглядывал незнакомца. Он, уже выходя за все грани приличия, пытался просверлить его взглядом, совершенно не пытаясь это скрыть. — А… его я могу выгнать, если мешает. — Нет, он не… — он бы закончил фразу, если бы Гиран не встал и самостоятельно не начал бы решать проблему. — Мелкий, ты че творишь?! Хватит на него как на проститутку с седьмым размером таращиться, ну ё-моё, — он пару раз щелкнул пальцами перед лицом младшего, стараясь говорить потише. — Он какой-то… странный, — не в силах подобрать другое слово для своих ощущений с запозданием ответил Юкио. — О-о, поверь, он про тебя сейчас то же самое думает, — нервно хихикнул Гиран. — Так, харэ вести себя так, будто ты под веществами. Работать будем? — не жалея сил, он ударил парня по спине, да так, что тот глухо зашипел. — Лучше? — Ага, — недовольно буркнул он, придя в себя мгновенно и окончательно. Гиран, нацепив на лицо свою фирменную улыбочку, растекся напротив гостя, делая вид, будто ничего не произошло. — Так, давайте сначала, — хлопает в ладоши он и указывает на себя. — Гиран, — затем тычет большим пальцем в сторону сидящего у барной стойки, — Юки. — Юкио, — категорично поправляет напарник. — Даби. — А настоящее? — приподняв брови, спрашивает Юкио. — Имя. Фамилия. Гость снова переводит многозначительный взгляд с брокера на его напарника. — А что насчёт твоих? — спустя недолгую паузу, он задает ответный вопрос. Юкио в усмешке поджимает губы. Неплохо. Очень даже неплохо. — Господи, Юки, съеби нахрен, — потерев переносицу, кряхтит Гиран. — Пожалуйста. Не отрывая взгляда от нового знакомого с замысловатым псевдонимом, парень лишь пожимает плечами и, спрыгнув с высокого стула, лениво плетется к двери.

***

Сквозь сон просачиваются странные звуки, похожие то ли на обычный свист от сквозняка, то ли на чей-то вой. Тойя почему-то уверен, что это именно вой, отчего становится как-то жутко. Он ежится. Последние годы ему не часто снятся кошмары. Не так часто, как раньше. Чаще всего он вообще видит лишь одно серое марево, но сегодня он утопает в тревожном и липком сне. В последние дни он слишком перегружен мыслями о всяком. О Стейне, о Лиге Злодеев. Немного — о странном поведении Юдзуны. Фантазии наслаиваются на реальность: Тойя не понимает, спит он или нет. Он так четко видит сквозь закрытые глаза, что это даже пугает. Он видит на себе чей-то взгляд, видит, как его зовут по имени, но отчего-то не может заставить губы пошевелиться. Видит шуршание дверцы и… одежды? Всё, что ему остаётся — это дышать и наблюдать слухом. Наблюдать, как кто-то шагает в неизвестном направлении. Скрежет. Шелест. Неуверенный трепет карандаша. Такой знакомый. Юдзуна. Уходит? Она никогда не уходит, не предупредив его. Но в этот раз… Все-таки ему не показалось. Может, так действительно лучше? Не будет же он её держать здесь, рядом с собой. Не будет уговаривать и заставлять. Разве он хоть раз так делал? Разве Юдзуну вообще можно заставить передумать? Ведь она сможет вернуться домой, к семье, к папе. У неё ещё может быть хорошая, обыкновенная жизнь. Без злодеев. И теперь уже без героев. Так пусть… Может, она всё-таки передумает? Над головой что-то громко хлопает, будто трескается. Сложно понять: это разбилось стекло, захлопнулось окно или треснула ветка. Тут к нему приходит трезвая мысль: окно могло хлопнуть только от сквозняка. Только если кто-то открыл дверь. Тойя пытается подняться, но глаза не размыкаются. Может, это была Юдзуна? Но зачем? Или это вообще не она? А услышала ли Юдзуна хлопок двери? И тут Тойя понимает. Ушла… Это сон? Тойя просыпается, выныривает из моря потусторонних звуков. Шум прекращается, как только он открывает глаза и видит перед собой темный потолок, исчерченный полосами серебристого уличного света. Повернув голову к окну, Тойя обнаруживает, что оно открыто. Значит, … ничего не шумело. Никто не уходил. Значит, Юдзуна спит. Тойя устало вздыхает, пока его медленно отпускает липкое чувство. Решает попробовать уснуть еще раз, только на другом боку. Перевернуться тяжелее, чем кажется. Но Тойя все-таки разворачивается и неосознанно, ещё не отойдя от тревожного сна, вглядывается в черные пятна, напрягающие еще сонное зрение. И ему не нужно уметь видеть в темноте, чтобы понять, что Юдзуны на месте не было. Одеяло ровной гладью покоится на футоне. Тойя хмурится сквозь темноту. Наверное, опять заперлась в ванной и читает. Может, ему приснился хлопок этой двери? Она частенько так делает, чтобы свет ему не мешал. Только вот света в ванной нет. — Юдзуна? Тойя медленно встает, доходит до выключателя и больно жмурится от вспышки света. В комнате пусто. Он на всякий случай заглядывает в ванную. Но и там — никого. Он снова непонимающе хмурится, но продолжает спокойно осматриваться. С ней же ничего не случилось? Ох, нет. Люди, с которыми что-то случается, вряд ли заправляют за собой постель. Неужели… ему не приснилось? Сон как рукой сняло. Взбодриться в четыре утра не входило в его планы. Давно она так с ним не поступала. Давно не издевалась над его нервами. Первое, что делает Тойя, чтобы получше разобраться в происходящем, — отодвигает дверцу шкафа и осматривает полки. И убеждается в своем опасении. Юдзуна действительно оделась и ушла. Но куда? И зачем? Юноша глубоко вздыхает и вспоминает их последний разговор. Который и разговором-то назвать нельзя было. Скорее, пара слов, сказанных в пустоту. А до этого она целый день молчала. Молчала до того, как услышала репортаж по поимке Убийцы Героев. Тойя встает, чтобы проверить дверь. Он точно слышал, как та закрылась, но не слышал поворота ключа в замке. Юдзуна всегда закрывает дверь на ключ. На фоне идеального порядка — уложенных в ровную стопку книг вдоль стен и пустого пола — он замечает брошенную под ноги голубую тетрадь. Тойя вспомнил, что вчера случайно наткнулся на нее, когда перебирал старые книги в шкафу, и оставил ее в ближайшей стопке. Хотел показать сестре. Но он оставил ее в стопке, а не на полу. И уж точно не посреди коридора. И уж точно не бросал рядом с ней карандаш. Он тянется к тетради, аккуратно поднимая ее с пола. Та чуть ли не сама открывается на помятой пустой странице, и Тойя долго смотрит, прежде чем замечает, что страница вовсе не пустая. На ней написано одно слово. Одно-единственное слово, которое пытались стереть. Пытались да не стерли. Бледный контур карандаша просвечивается на фоне горящей лампы. Достаточно четко, чтобы прочесть. Достаточно понятно. Ему уже такое писали. Только одиннадцатилетний Юкио не пожадничал на чернила. Да и почерк у него куда лучше, чем у сестры. Не выпуская тетрадь из рук, Тойя дотягивается до дверной ручки и тянет ее на себя, чтобы убедиться в том, что он знает и так. Дверь открыта.

***

Юкио несколько раз обошел бар. Скурил почти всю пачку. Где-то на пятом обходе у него сломалась зажигалка. Он бы взял ту, клоунскую, что принадлежала Гирану, но разгуливать с револьвером, даже игрушечным, не особо хотелось. Поэтому свой седьмой обход он завершал, нервно пожевывая фильтр и надеясь, что сигарета зажжется сама. Однако чуда не случилось. Он выходит «проветриться» уже второй раз за этот сраный день. По-другому назвать «сегодня» язык не поворачивается. И кто вообще тот парень? Выдуманное имя, те ожоги, подозрительный взгляд. Кто-то явно не хочет, чтобы его нашли. Ну что ж, разве Юкио его за это судить? Он все понимает. И мог бы понять чуточку больше, если бы Гиран, старый хрен, не выгнал его из бара и позволил прикоснуться к тому парню. Там наверняка много интересного. В его голове. У Юкио было странное предчувствие. А его интуиция, к сожалению или счастью, редко ошибалась. Только вот непонятно: предчувствие хорошее или нет. И это, сука, интригует. Юкио терпеть не может, когда его что-то интересует. Потому что от этого хер отделаешься. Парень насчитал ровно семь пройденных кругов и даже разблокировал телефон, чтобы проверить количество шагов. Вау, на сегодня он настоящий спортсмен. Наверняка это ему очень поможет, когда у него обнаружат рак легких. Дойдя до неприметной металлической двери, Юкио останавливается и, не отрываясь от смартфона, облокачивается о стену. Сигарета сама так и не загорелась, зажигалки нет, внутрь ему пока нельзя. Что же делать? Правильно — листать новостную ленту, которую юноша воспринимал как комикс, нежели как сводку последних событий. Иногда было забавно сравнивать то, что пишут журналисты, с тем, что происходит в действительности. Он-то знал наверняка, он же с Гираном общается. Прерывая чтение сухих текстов, металлическая дверь со скрипом открывается, выпуская на улицу загадочную фигуру нового знакомого. Юкио тут же бросает на него любопытный взгляд. — Ну как? — делая интонацию скучающей, бросает он. — Могу лишь сказать, что мы снова увидимся через пару дней, — пространно отвечает он и останавливается. Уходить не спешит: облокачивается о стену справа от Юкио. Тот начинает невольно рассматривать очередного кандидата на вступление в Лигу. Хотя, почему кандидата? Судя по его словам, уже полноценного её участника. Впрочем, это уже зависит от того, с какой ноги в день их встречи встанет истеричная принцесса Шигараки. Даби ниже Юкио на полголовы. Но это неудивительно. Почти все ниже Юкио. А какие-то десять сантиметров — это еще не так плохо. Он хотя бы может смотреть ему в глаза, не наклоняясь. Голубые глаза. Необычно яркие, но затянутые пеленой усталости. Даже какой-то печали. У него что-то случилось? Ха-ха-аха! Что за тупость? У всех, кто сюда приходит, что-то случилось. Его руки — тоже испещренные ожогами — покоятся в карманах. Он сутулится. Совсем чуть-чуть. Не так, как Юкио. Юкио не сутулится, только когда лежит в кровати. У Даби круглое, но в то же время точеное лицо. Нос, слегка вздернутый, и — ух ты! — проколотый. Как и уши. Пирсинг соединял собой обожженную и нетронутую пламенем кожу. Неплохо-неплохо. Темные, чуть взъерошенные и растрепанные волосы. Тоже не такие, как у Юкио. У Юкио на голове то, что он просто не в силах исправить. То, при виде чего Гиран подмигивает и говорит: «Девочкам нравятся кудрявые». Хотя он даже не кудрявый. Несмотря на то, что, вместо «привет», Даби получил комментарий о своих шрамах прямо в лицо, сейчас они уже не так привлекали внимание Юкио. — У тебя зажигалки не будет? — он решил перевести тему, пока не начал разглядывать другие части тела нового знакомого. — Не курю, — ответ, причем не самый жизнеутверждающий, себя ждать не заставляет. Юкио морщится, покусывая уже изжеванный фильтр. И краем глаза замечает, что Даби тоже его разглядывает. — Через пару дней, говоришь, — парень безуспешно пытается выдавить искру из сломавшейся зажигалки, но через пару попыток уже матерится себе под нос. — Ага. А ты здесь… чем занимаешься? — непонятно, собеседник наблюдает за ним или за его тщетными попытками поджечь сигарету. — Помогаю Гирану. Я ему уже… лет шесть? помогаю. Даби — непонятно, чему — усмехается и на секунду отводит взгляд в сторону. Затем снова смотрит то ли на Юкио, то ли на то, как он выбрасывает выдохшуюся зажигалку куда-то в сторону. — Зажигалки нет, но помочь могу, — задумчиво предлагает парень, протягивая руку слишком близко к лицу собеседника. Сначала Юкио недоверчиво косится на покинувшую карман ладонь, но, так и не придумав, какие фокусы ему сейчас покажут, пожимает плечом и подается навстречу. От его руки веет теплом. Каким-то аномальным теплом. Даже жаром. И прежде чем Юкио осознает, что ему вовсе не мерещится, из ладони появляется небольшой голубой огонек. От удивления он резко отдергивает голову в сторону, но с опозданием. Впрочем, сигарета оказалась успешно зажжена. Разве что сердце у него чуть не остановилось. От испуганного вдоха он тут же давится табачным дымом, будто курит в первый раз. — Блять, предупреждай заранее, — ругается он, гневно хмуря брови. — Хреновы огненные причуды, чтоб их… — Боишься? — приподняв брови, без издевки интересуется Даби. — Нет, просто… — пытливый взгляд не дает соврать. — Ладно, да. Да, боюсь. И что? У каждого человека есть фобии. Хотя, ты неплохая зажигалка. — Хах, так меня еще не называли, — он издает искренний смешок. — А как называли? — потягивая помятую сигарету, спрашивает Юкио. Даби задумчиво мычит. — Обогревателем. — Пха-ха, какой идиот такое придумал? — неожиданно для себя, он начинает смеяться. Даби тихо посмеивается в ответ, бросая неоднозначные взгляды в пустоту. Юкио пытается понять этот взгляд. Сосредотачивается, старается уловить нить чужих мыслей, но… безуспешно. Так же, как со сломанной зажигалкой. Искра есть, но огня не даёт. Это бесит. Совсем немного. Знает он такой тип людей. И они ему одновременно и нравились, и нет. Отец такой. Хрен уловишь, о чем думает, не распознаешь, что чувствует. Умеет скрывать. Умеет держать свои эмоции за стальной стеной. Но стоит только дотронуться… Юкио секундно косится на чужие руки — единственный доступный оголенный участок тела — но тут же отводит взгляд. Нет, если он вдруг схватит его за руку, это точно будет странно. Так его ещё и поджечь, как выяснилось, могут. Лучше пока затушить нездоровый интерес. — Сколько тебе? — снова спрашивает Юкио, решив, что нормальные люди узнают больше о собеседниках с помощью других методик — диалога, например. — Двадцать три. Твоя очередь. О. А он думал, меньше. Но надеялся, что ошибается. — Двадцать пять. — Да ну? — словно читая чужие мысли, удивляется тот. Юкио старался не дымить в сторону парня. Раз не курит, нечего его легкие отравлять. И сам поражался своей заботливости. — Мы точно раньше не виделись? — снова спрашивает он, на этот раз решительно разворачиваясь всем корпусом к собеседнику. Все-таки в нем есть что-то знакомое… А, хотя. Может, и нет. Вряд ли. Даби снова не отвечает, а лишь бросает вполне однозначный взгляд «нет». — Почему тебе так кажется? — он в недоумении выгибает одну бровь, продолжая смотреть на Юкио. И ему кажется, что уже и не кажется. Лицо незнакомое, голос незнакомый, вид незнакомый, но… глаза. Вот эти глаза. Какие-то… то ли знакомые, то ли просто красивые. — Забей, — вдруг отрезает парень, отворачиваясь. Не будет он малознакомому человеку, который и так его странным считает, говорить что-то про его глаза. Нахер он вообще так подумал?.. А Даби так и не отводит взгляд. Словно чего-то ждет. Словно знает, о чем Юкио думает. Словно это Даби «телепат», а не он. Очевидно, стоит перевести тему. — Круто смотрится. Я про уши, — не оборачиваясь, Юкио наугад указывает рукой туда, где должно быть лицо парня. — Спасибо, — он, конечно, тут же распознает уловку, отчего как-то весело улыбается. — Да и нос, — «да и вообще, весь ты охеренно смотришься». — Не больно? — После некоторых обстоятельств мне мало что, — он со скепсисом во взгляде вспоминает слово, — больно. Юкио расценивает эти слова как очень самоироничную шутку и лишь издает нервный смешок. О да, перед ним — олицетворение его самого большого страха, а он может только тупо выдавить кривую лыбу. — А где-то еще есть? — Юкио мог задать вопрос по-другому, но ему захотелось, чтобы подтекст остался на совести собеседника. Заинтересованная полуухмылка и хитрый прищур себя ждать не заставили. — А тебе рассказать да показать? — усмехается он. — Сначала — ты, а я подумаю. — Ну, у меня интересного мало, — честно отвечает Юкио и, убирая сигарету изо рта, высовывает кончик языка наружу, чувствуя, как верхнюю губу задевает стальной шарик. — О-о-о, — не скрывая чуть удивленного взгляда, тянет Даби и снова лукаво ухмыляется. — Это как так получилось? — Не поверишь, но это действительно «вот так получилось». Проспорил Гирану в Гонконге. Первую неделю нихера не жрал и вдобавок еще мерзотно шепелявил. Спасибо старику, — ворчит парень, возвращая сигарету в рот. — Твоя очередь. — Через два дня, — невинно пожимает плечами тот. А? — Я приду сюда через два дня. Вот и продолжим, — повторяет Даби. Юкио совсем забыл сказать, что он не имеет отношения к Лиге и психованному боссу. Что он здесь только с Гираном по совместительству. И что, вообще-то, собирался сюда больше не приходить. И сказать-то, по-хорошему, надо. Но что-то не получается. — Окей, — кивает парень, снова кусая несчастный и уже подпекшийся фильтр. — Даби, да? — Юки, да? Как «снег», наверное. Юкио его, вроде, уже поправлял. Уже просил Гирана не называть его так и не представлять его так кандидатам. Если бы ему платили каждый раз, когда он добавлял к своему имени сраное «о», он бы уже сорвал куш побольше, чем тогда в сраной Фукуоке. Но в этот раз он не испытывает ни малейшего желания поправить Даби. И снова согласно кивает. Новый знакомый еще раз бегло оглядывает Юкио странным, но почему-то не вызывающим вопросов взглядом. Отталкивается от уже нагретой каменной стены, и его фигура медленно удаляется в темном переулке. — До встречи, — тягуче раздается уже издалека. Говорит он на расстоянии нескольких метров, а Юкио не обладает суперслухом, но почему-то ему кажется, что эти слова звучат ему в самое ухо: — Снежинка.

***

Юдзуна понятия не имеет, куда бежит. А главное — от чего. От Тойи? Она обещала никогда не оставлять его. Обещала быть рядом. И что она делает? Бежит по городу, как в подростковые годы, пытаясь решить проблему? Нет, не решить. Просто оставить ее позади и никогда к ней не возвращаться. Поступают ли так взрослые люди? Поступают ли так близкие люди? На часах почти пять утра. Улицы пустые, непривычно пустые, из-за чего Юдзуне кажется, что это ей все-таки снится. Солнце, уже пробудившееся, алое, отражается от окон небоскребов, от витрин и дорожных знаков, ослепляя не спавшие сегодня ни минуты глаза. За час ей уже удалось добраться до центра? Она не думала насчет маршрута, но теперь, остановившись и оглядевшись по сторонам, поняла. Здесь она когда-то давно гуляла с Нацу. Это была их последняя встреча, когда они выбирали всем подарки на Новый год. Почти пять лет назад. Значит, ему в этом году… девятнадцать? Нацу уже закончил среднюю школу? Поступил в старшую, сдал экзамены? Закончил и ее, выбрал университет и направление, подготовился к новому этапу жизни, переживал, сдавал новые экзамены? И она все это пропустила? А, может, он решил не поступать ни в старшую, ни в университет? Может, он уже работает, может, выбрал что-то другое? И Фуюми? Уже окончила университет? Она-то точно после школы поступала, они общались на эту тему зимой. Той зимой. Юдзуна бездумно бредет по старому, но не забытому пути. Солнце плывет по небу очень быстро — его багровые лучи уже светят прямо в лицо. Прорываются через бреши высоток, не перебиваясь отражениями, смазывают зрение и заставляют тяжелую голову напрягаться сильнее. Она плохо помнит дорогу, но помнят ноги. Она идет, рассматривая все вокруг так, будто видит впервые. Этот район изменился за последние годы. Но Юдзуна не может перечислить отличия. И сколько она уже прошла? Почему не чувствует усталости? Она же бежала. От чего она бежала? Жилой район, на тихую улицу которого поворачивает Юдзуна, будто замер. Знакомые дома претерпели некото, но... Вот здесь раньше были другие окна — она точно это помнит. Те безвкусные желтые подоконники частенько бросались ей в глаза. А тут был большой сад, но теперь его заменяет всего пара клумб. У дома напротив слезла краска с черепицы у входа, раньше она выглядела по-другому. А вот тут поменяли изгородь. На более современную каменную без излишеств. Кажется, по левую сторону раньше был небольшой продуктовый, а теперь в окне красуется знакомая вывеска с аптечным крестом. Юдзуна останавливается напротив серого и совсем не изменившегося дома. Все тот же забор, те же стены и окна, та же крыша и двери. Все выглядит так же идеально, как и тогда. Девушка подходит к металлической двери и кладет на нее холодную ладонь. Блестящее покрытие уже нагрелось от утреннего солнца. Свет в окнах не горит. Конечно, нет. На часах чуть больше шести утра. Никто в этом доме так рано не встает. Уже не встает. Юдзуна не сопротивляется своему желанию нажать на дверную ручку. Та глухо клацает, но не поддается. У нее нет ключей. Она их выбросила пять лет назад. Тут есть звонок. Но… она стучит в теплый металл, чувствуя, как больно становится косточкам. Зачем она это делает? Делая два испуганных шага назад, девушка спотыкается на лестнице и, к своему невезению, падает назад, на асфальт. Она успевает подставить ладонь, ту саднит шершавой поверхностью. Вставать нет сил. Юдзуна думает, что она ужасный человек. Что она вообще хорошего сделала за свою жизнь? Ну хоть что-нибудь? Она же морально издевалась над Тоей первые годы знакомства. И так и не извинилась. Так и не поговорила с ним. Она заставила его делать то, что он делать не хотел. Она использовала свое одиночество как оправдание. И никогда не думала о его чувствах. Юдзуна бросила Тойю. Бросила его одного, когда обещала не оставлять, быть на его стороне. Она бросила его, потому что испугалась. Это сейчас снова оправдание? Серый асфальт под ее ладонью покрывается алыми пятнами. Кожу неприятно жжет. Юдзуна так ярко ощущает свою кровь, ее запах и цвет, что ее начинает тошнить. Она бросила Тойю, своего брата, одного. Она обещала быть рядом. Это было ее единственное обещание, и она не справилась. Юдзуна уверена, что она ужасный человек. И Юдзуна, морщась от омерзительного чувства душащей совести, встает с земли, раздирая рану еще сильнее. Она поворачивается спиной к двери. Ей вовсе не здесь сейчас надо быть. Далеко не здесь. У Тойи больше никого нет. Никто больше его не слушал столько лет. И даже если она его не понимает. Даже если не знает, что он хочет делать. Даже если его будут показывать по телевизору, называть злодеем и убийцей. Тойя сделал для нее все. Юдзуна знает, что ей нужно сделать, чтобы перестать быть ужасным человеком. — Юдзуна. Этот голос парализует каждую мышцу в ее теле. Как и раньше. Она оборачивается к двери, которая открылась тише, чем должна открываться тяжелая металлическая дверь. Чувствует себя куклой на нитках, которую безвольно повернули туда, куда нужно. У нее дрожит все. Руки, ноги. Губы. Каждый орган. Она не может вдохнуть. У нее дрожат легкие. А сердце сейчас что-то мнет, как будто оно сделано из пластилина. Юдзуна никогда не видела на его лице такой взгляд. И, Господи, она не хочет и сейчас. Пожалуйста, не смотри так. — Папа… Ей еле удается произнести это слово, и она не уверена, что сможет сказать что-то еще. Но ей и не приходится. Ее хрупкое тело, ее обездвиженные руки стискивают, сжимают так крепко, что к ним снова возвращается осязаемость. Юдзуну освобождают от ответственности смотреть отцу в глаза. Он сгибается где-то за ее плечом, обнимая ее, обнимая ее так впервые в жизни. Это не больно, он никогда не делал ей больно. Это тепло, неожиданно тепло и… Его трясет? Юдзуна чувствует огромный ком в горле, который не дает ее голосу зазвучать и не дает слезам вырваться из глаз. Она ощущает, что сейчас просто вывернется наизнанку. Папа пахнет чем-то сладким вперемешку с уже въевшимся в него запахом кофейных зерен. Сейчас шесть утра, а на нем свитер и брюки. Он не спал? И почему свитер? сейчас же лето. Он теплый, и его дрожь такая сильная, что Юдзуне хочется спросить, все ли в порядке. Ей кажется, что папа сейчас рассыпется или упадет. Он всегда виделся ей неприступным, непробиваемым и таким сильным… Куда сильнее дяди Старателя и первого героя Всемогущего. Но его руки дрожат, пока он гладит ее по волосам. — Ты сказала, что никогда больше не заговоришь со мной. Я не знал… Ком в горле наконец сглатывается. — Я… Я такое говорила? — Где ты была? Что случилось? С тобой… все в порядке? — отец отстраняется, крепко придерживая дочь за плечи, смотрит в ее лицо и задает за раз больше вопросов, чем когда-либо в жизни. — Ты так… выросла. Не смотри так. — Прости меня, — выдавливает Юдзуна, стараясь отвести взгляд. Ей стыдно. Ей больно. Она бросила не только Тойю. Папа почти не изменился. Не постарел ни на год. Только его взгляд. Его нет. — Это моя вина, — мрачно отвечает он. — Не твоя. Я должен просить прощения. — Нет! Не говори так, пожалуйста, — она отчаянно хочет доказать отцу, что он сильно ошибается. Не хочет слышать, как он извиняется за то, в чем никак не виноват. Позволяет себе коснуться его бледного, еще более бледного, чем раньше, лица. — Ты слышал… как я постучалась? — Нет, — он осторожно качает головой, боясь смахнуть ладонь дочери. — Кровь, — он указывает взглядом на ее свежие царапины. — Я почувствовал кровь. — Папа… Мне надо… Мне очень надо вернуться. Отпусти меня. Мне надо обратно. Я там нужна. Мне кажется, я совершила ужасную ошибку. Ты должен… — начинает Юдзуна, чувствуя, как задыхается от чувств, как горячие слезы больно рвутся наружу. Отец хмурится и, судорожно перехватывая ее руки, кривит рот. — Куда? К кому? — его голос впервые надламывается на каждом вопросе. — Скажи, кто. Объясни мне. — Я не могу, — жмурясь от непривычно горячих слез, девушка трясет головой. — Не могу. Я должна вернуться… — Нет.. Нет. Я искал тебя почти пять лет. Ты не сможешь просто уйти, — теперь то, что осталось от его надменного холодного голоса, уже совсем не узнать. — Юдзуна, я.. Девушка замечает размытый за пеленой слез силуэт в дверях. — Боже, Сакуя, куда тебя понесло в такую ра… — ругается человек, растирая сонные глаза, — … нь. — Что он тут делает? — с отвращением узнавая фигуру, спрашивает дочь, вмиг отстранившись от родителя на шаг назад. Слезы высохли за долю секунды. Дрожь в груди сменилась нехорошим предчувствие. Взгляд отца меняется еще быстрее. Он медленно опускает руки и тоже делает шаг назад, к дому. Его лицу возвращается привычное хладнокровное спокойствие. Что? — Сакуя, ты видишь то же, что и я? — срываясь на истеричный визг, воскликнул подошедший. — Ха-ха-ах-ха! Это просто потрясающе! — Юдзуна. Просто стой на месте. Все будет хорошо, слышишь? Тебе не нужно никуда уходить, — отец меняет свое поведение, словно минуту назад он не обнимал дочь и не просил у нее прощения. И ее это до ужаса пугает. Он поднимает ладони вверх, призывая ее успокоиться. Юдзуна знает, кто так делает. Так ведут себя герои, когда хотят утихомирить потерявшего голову злодея. — Хару. — Я понял, — Зеро показывает другу знак «ОК» и весело спрыгивает с лестницы. Юдзуна переводит взгляд с отца на его наипротивнейшего приятеля, пытаясь понять, что происходит. Она чувствует себя зверьком, на которого устроили охоту. И она смотрит на папу, пытаясь отыскать в его взгляде объяснения. Но там нет ничего. Там решимость. И уверенность в том, что он поступает правильно. — Не подходите ко мне, — она делает еще несколько шагов назад, оставляя на асфальте морозные следы, которых, как ей кажется, достаточно для предупреждения. Но отец все равно шагает ей навстречу. — Оба! Сакуя замирает. — Что происходит, пап?.. — закусывая губу, с обидой шепчет Юдзуна. — Зачем он здесь? Почему ты натравляешь его на меня? Зачем ты так?.. — У меня вообще-то есть имя, — расстроенно вставляет Хару, рассматривая обледеневшую землю. — Чтобы защитить тебя, — отвечает отец. И, глубоко вздохнув, делает резкий выпад в сторону дочери, хватая ее за руку. Она успевает отклониться назад, но вырвать запястье не удается. Юдзуна чувствует горькую обиду. Он не доверяет ей. Он ее не отпустит, потому что думает, что она не вернется. А что она хотела? Она сама в этом виновата. Девушка понимает, что ее тело слабеет. Колени начинают подгибаться. Она замечает ровную кроваво-красную сферу где-то у руки папы. Он использует на ней свою причуду?.. Он… Не успевая обдумать свои действия, Юдзуна с трудом опирается на левую ногу, чтобы не упасть назад. Ее ладонь леденеет настолько сильно, что отцу приходится одернуть руку, чтобы не ошпариться. Но он снова пытается дотянуться до дочери. Однако в этот раз ему мешает выросшая из земли ледяная стена. Выше его в два раза. И угрожающе острая. И давно Юдзуна так умеет? Хару не может сдерживать дрожащую от предвкушения улыбку и подбегает к другу. Юдзуну, еле стоящую на ногах, пытаются схватить с обеих сторон, и она еле успевает создавать ледяные препятствия. Тогда она напрягается из последних сил и, оставив идею не задеть ближайшие строения, отгораживает себя новой кристальной изгородью. Асфальт раскалывается, соседская изгородь бьется в щепки, окно отцовского дома вылетает из рамы. Девушка, тяжело дыша, падает на землю, смотря на свой лед. Стена высотой в пять метров, не меньше. От такого шума проснутся соседи. Надо уходить. Надо срочно уходить. Только сил нет. Папина причуда. Он знает, сколько крови нужно выкачать из тела, чтобы его обездвижить. Чтобы человек потерял сознание. Тойя учил Юдзуну пользоваться причудой, и теперь она может постоять за себя. Но он никогда не учил ее бороться с чужими. Как ей преодолеть это жуткое желание закрыть глаза? Как ей убрать эти темные пятна, смазывающие зрение? Как ей подняться? Пока она пытается отдышаться, ее ледяная стена внезапно рассыпается в белоснежную труху. Испугавшись, девушка беспомощно отползает в сторону. — Боже, дальнобойные причуды — та еще заноза, — ворчит Хару, опуская ладонь вниз. Он подходит к обездвиженному хрупкому телу и присаживается напротив. Тянется к руке и крепко сжимает ее своей. И Юдзуна не может ничего сделать. Совсем ничего, пока отец использует свою причуду. Лишь тяжело дышать и пытаться не отключиться. Окутывающий ее холод развеивается, погружая ее тело в незнакомую духоту. — Сакуя, ты уверен? Девушка видит, как отец тяжело кивает. Как кровяная сфера у его руки превращается в спираль, дорожки которой возвращаются в ее тело. Дышать становится легче. Зрение перестает плыть. И она чересчур четко видит призрачно-белое лицо перед собой. — Ну, старенькая Юдзуна, пока-пока! — задорно улыбается отцовский друг и подносит к ее лбу сцепленные большой и средний пальцы. — Щёлк!

***

— Я хо… Прерывистый хохот снова начался, вырываясь с кряхтящими и задыхающимися звуками, перебивая Юкио в — он не считал — сотый раз. — Я х- О нет, это уже не смех. Это какой-то приступ. Шигараки будет первым человеком, задохнувшимся от собственного смеха. — Я хочу вс- Новая волна хрюкающе-булькающих звуков отразилась звоном от стен. Юкио знал, что он не останется без подколок со стороны малолетнего босса, но не ожидал, что тот решит растоптать его гордость с помощью хиханек и хахонек. Он терпеливо ждал, когда этот приступ прекратится, и начинал говорить в моменты затишья. — Я… Однако Шигараки начинал ржать каждый раз, когда Юкио открывал рот. — Блять, да заткнись ты! — наконец не выдержал он. Не то чтобы это остановило бешеный ржач. Все присутствующие — а в сборе были вообще все, кого Юкио с Гираном лично отбирали — хлопали глазами, не понимая, как вообще реагировать на такое представление. Курогири с беспокойством поглядывал на босса, видимо, рассуждая, когда ему уже надо будет оказывать медпомощь. — Я. Блять. Хочу. Всту- Шигараки согнулся пополам так, будто он ветка и на него наступили. Ему не хватало дыхания, чтобы смеяться дальше, но он, целеустремленный малый, все же продолжал. Одной рукой он держался за край барной стойки, чтобы, не дай Бог, не потерять равновесие и не продолжить веселиться на полу. Хотя на такое Юкио бы посмотрел. — Какой же ты урод, — прошипел себе под нос он. Шигараки бился в агонии и сражался (проигрывал в сухую) с пойманной смешинкой уже минут двадцать. Никто вообще не представлял, что человек может столько смеяться. Мало того, парень начал ржать раньше, чем Юкио начал говорить. — Я хочу вступить в Лигу, — протараторил он как можно быстрее, пока Шигараки трясся где-то за столом. Две прекрасные секунды тишины были разрушены очередной волной хрипящего визга.