Там, где истлело детство и начало зимы

Холод. Алиса чувствовала его каждой клеткой, но не снаружи. Зимний воздух был лишь фоном, а настоящий, ледяной холод исходил изнутри, заставляя мышцы скулы нервно подрагивать. Она стояла у самого края танцпола в ДК, где воздух был плотным, как бетонная стена, и пропитанным запахом дешёвых духов, пота и сигаретного дыма. Это место не принадлежало ей, но она была здесь. Она была здесь ради Турбо, и только ради него. Карие глаза, обрамлённые угольно-чёрными прядями, следили за ним — за человеком, который был её первым воспоминанием и главной цепью. Турбо стоял в тесном кругу своих, его фигура была выше и шире, чем у большинства. Его глаза были постоянно прикованы к ней, и Алиса чувствовала на себе его взгляд, тяжелый и низкий. Их дружба была сшита из контрастов. Алиса, аккуратная девочка в чистом пальто, с чёткой осанкой, и он — колючий, драчливый пацан, вечно с разбитыми коленями. Они начали дружить, когда были совсем маленькими, играя вместе на границе их дворов. Детство стёрло для них социальную разницу, но чем старше они становились, тем сильнее мир Турбо затягивал его, а мир Алисы — отталкивал её от него. Он был её защитником в детстве, и он оставался её защитником сейчас. Но сегодня его защита ощущалась как тяжёлый камень на груди, не дающий ей вздохнуть. Воздух стал еще плотнее, когда в поле зрения Алисы возник Семён. Он был пухлый, но не толстый, а скорее растерянный, с лицом, которое никогда не могло поймать правильный угол. Сейчас его щёки были розовыми от пива или дешёвого вина, а его свитер был немного перекошен. Он был её одноклассником, и, как многие в их классе, он был неплохим парнем — просто не отсюда, не от этого жара и этого холода. ​Он подошел к ней слишком близко, и Алиса почувствовала слабый, чуть кислый запах алкоголя. ​— Алиса. — Семён запнулся, и его глаза, казалось, пошли вразброс, избегая её чёрных прядей и гордого взгляда. — Ты тут совсем одна, что ли? Тебе не скучно? Алиса, не меняя выражения лица, перевела взгляд с его мятого воротника на свои собственные, аккуратно сложенные руки. ​— Здравствуй, Семён. — Её голос был низким и холодным. — Я не одна. И мне не скучно. Просто в центре душно, решила отойти в сторону, чтобы стало легче дышать. ​Семён сглотнул. Он был достаточно трезв, чтобы почувствовать эту стену. ​— Слушай, ты там по Онегину конспекты писала, да? У тебя всё чётко, мне Светка сказала. Можно… мне бы на денёк, а? Ну, свериться. Алиса, не меняя выражения лица, смотрела на него. Внутри у неё промелькнула быстрая волна раздражения — она пришла сюда, чтобы отдохнуть и спокойно провести время, а не раздавать плоды своего гордого, упрямого труда. Но её нежность, та самая тонкая жилка, которая делала её человеком, не позволяла ей отказать. — Я буду дома завтра. Зайдёшь после уроков. — она устало вздохнула. ​— Спасибо! Огромное спасибо! — Семён, казалось, получил помилование. Он не заметил ни холодности, ни того, что взгляд Турбо со стороны их круга стал твёрдым и опасным, как наведённый ствол. ​— Эй, Семён! Тебя Андрюха зовёт! — раздался громкий, отвлекающий крик откуда-то из-за колонны. ​Семён облегченно кивнул, словно ему дали разрешение уйти с поля боя. ​— Ну, я пойду тогда. Спасибо ещё раз! До завтра, Алиса! — Он помахал рукой слишком радостно и поспешно скрылся в толпе, не взглянув больше ни на кого, кроме своего спасителя-Андрея. Турбо начал двигаться сразу же. Его тяжелый взгляд уже не искал Семёна; он был вцепившимся в Алису. Он подошел, и Алиса почувствовала, что его дыхание стало горячим и прерывистым. Его щёки были розовыми от водки, которую они пили на улице, и его взгляд был слегка рассеянным, но фокусированным на ней до боли. ​— Кто он, Алис? Он не сделал паузы для ответа, просто выбросил вопрос, словно нож, и его правая рука резко сжалась в кулак, да так, что костяшки побелели. Это был жест, который она знала с детства — предвестник беды. ​— Мой одноклассник. Спрашивал по поводу учёбы. Ничего такого. ​Турбо издал короткий, гортанный смешок. Он нагло улыбнулся ей — не глазами, а одними искривлёнными губами. Эта улыбка была ломаной и некрасивой, искажённой алкоголем и обидой. Он пододвинулся ближе, его взгляд проникал ей под кожу. — Весело тебе с ним обсуждать учёбу? Алиса посмотрела на него странно, в карих глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Ей было больно видеть его таким. ​— Какому здравому человеку будет весело обсуждать учёбу? — Она не повысила голоса, но её слова были рублеными, как будто она отсекала его от себя. — Ты пьян, Турбо. Меньше пить надо. ​Она демонстративно скрестила руки на груди. Ей было неприятно смотреть, как её друг, её воспоминание о детстве без крови и синяков, начинает утопать в этих алкогольных дискотеках. С тех пор, как он поступил в ряды этих банд, он резко изменился. Стал более агрессивным, начал много пить, и реже общался с ней из-за «дел». Это угнетало её, как тяжёлый, свинцовый груз. Но каждый раз, стоило ей только заговорить об этом, как он тут же отмахивался от неё, словно назойливая муха. Больше она к этой теме не возвращалась. Турбо посмотрел на неё. Огонь, который горел в его глазах, медленно угас, уступив место тупой, болезненной усталости. Он не знал, как ей ответить. Он чувствовал, что теряет её из-за того мира, который выбрал, чтобы стать достойным её. ​— Ладно, Алис. Прости. Я, наверное, и правда перебрал. Ты права. ​Он на мгновение закрыл глаза, и в этот момент все его защиты рухнули. ​Он резко схватил её запястье — не сильно, но достаточно крепко, чтобы остался след. Алиса почувствовала, как её кожа вспыхнула в месте его хватки, словно её отметили клеймом. ​Турбо, не сказав ни слова, потянул её. Не грубо, но решительно, и Алиса даже не успела опомниться. Её гордый характер заставил её сопротивляться, но тело, привыкшее к его власти с детства, последовало за ним. Они прорывались сквозь плотную толпу. Запах пота и громкая музыка остались позади, когда Турбо резким рывком завернул за монументальную, тёмную колонну в дальнем углу ДК. ​Здесь был холодный, пустой угол. Свет сюда почти не проникал, и воздух был резко свежим и ледяным от сквозняка. Алиса вырвала свое запястье из его хватки, и первое, что она сделала — это растёрла то место, где остался горячий след его пальцев. ​Турбо прислонился к колонне, его рассеянный взгляд теперь был тёмным и напряжённым. В этом одиноком, холодном месте его пьяная уязвимость ощущалась сильнее. ​— Я не хотел тебя тащить, — прошептал он, и это было искренне, но не извиняюще. — Но мне надо было, чтобы ты слушала. И чтобы ты смотрела на меня, а не на тех пухлых придурков. Турбо сделал ещё один шаг. Он подошел к ней вплотную, словно она была единственной тёплой точкой в этом холодном углу. Не спрашивая разрешения, он положил руки на её талию и резко притянул к себе. Алиса почувствовала жёсткость его тела, напряжение его мышц, и горячий, хмельной запах, который исходил от него. ​Алиса насторожилась. Её гордая осанка пошатнулась, и она слегка начала отодвигаться от него, насколько позволяла его сильная хватка. Это движение было почти инстинктивным. ​— Турбо, что ты делаешь? — Её голос был слегка тревожным, но она изо всех сил старалась сохранить холодное достоинство. Она не хотела показывать свой страх. Турбо не услышал её. Он смотрел на неё сквозь пелену алкоголя, в которой Алиса выглядела как размытая, но отчаянно нужная цель. Он придвинулся слегка ближе, так что она почувствовала его дыхание на своих губах. Её пряди щекотали ему щеку. ​— Алис, можешь хоть раз помолчать и дать мне сделать то, что я давно уже должен был? ​Его глаза закрылись от тяжелой, пьяной решимости, и он начал наклоняться к ней для поцелуя. Он был уверен, что она, его собственность с детства, не сможет ему отказать. ​В этот момент нежность Алисы была полностью задавлена её гордостью и инстинктом самосохранения. ​Она резко упёрлась ладонями в его грудь, где чувствовала яростный стук его сердца, и слегка оттолкнула его. — Турбо, ты пьян. Не делай этого. ​Слово «не» повисло в ледяном воздухе угла, словно выстрел. В его рассеянном, пьяном взгляде смешались обида, непонимание и дикая, животная ярость. Он только что раскрыл себя перед ней, попросил дать ему то, что он считал своим по праву, и получил резкий отказ. ​Его собственническая любовь мгновенно переродилась в жестокую злость. ​— Что значит, «не делай»?! — он повысил голос, и в нём зазвенела сталь его уличного авторитета. Он сделал шаг вперёд, заставляя Алису инстинктивно прижаться спиной к холодной, шершавой колонне. Он не коснулся её, но его тело и дыхание были угрозой. — Кто ты такая, чтобы мне указывать?! Я за тебя жизнь отдам, я слова держу, а ты мне читаешь лекции про пьянство?! Слёзы гордости и обиды запекло в её карих глазах. Она не заплачет, нет, не перед ним, но её губы задрожали. Она выдохнула — медленно, глубоко, собирая всю свою холодную, благополучную гордость в единый, стальной щит. Она спокойно проговорила, в её голосе проскользнули нотки высокомерия, того самого, которое так ненавидел в ней Турбо. ​— Ты не понял с первого раза? — Она говорила, как взрослый с непослушным ребёнком. — Я сказала нет, Турбо. Ты не сделаешь этого будучи пьяным. ​Это было унизительно. ​Её взгляд, который теперь был чистым и холодным, пронзил его. ​— Хочешь испортить между нами дружбу, которая уже и так на грани? ​Этот последний вопрос ударил его сильнее физической пощёчины. Турбо замер. В его рассеянном, пьяном взгляде Алиса увидела, как борьба между яростью и страхом достигла своего пика. ​Он махнул рукой, словно отмахиваясь от невыносимой боли, причиненной её отказом. Его пьяная сила была опасна, и Алиса почувствовала, что он может сорваться в любой момент. Но Турбо не сорвался. Он сделал глубокий, шумный вдох, который, казалось, вдохнул в него новую, холодную решимость. Он взял над собой обладание, и теперь его взгляд, секунду назад наполненный отчаянием, стал пустым, жестоким. Алиса почувствовала, как кровь отхлынула от её лица. ​Он надвинулся на неё, медленно, с неумолимостью движущейся стены. Алиса инстинктивно подалась назад, пока не прижалась спиной к холодной, шершавой колонне, на которую она уже опиралась. Он зажал её у стенки — его руки оказались с двух сторон от её головы, полностью отрезая ей путь к отступлению. ​— А я хочу. — Его голос был низким и твёрдым, как замерзшая земля, в нем не осталось ни капли прежней мольбы. — Почему я должен отказывать себе в приятных вещах? ​Он наклонился ближе. Его горячее, тяжелое дыхание теперь обжигало ей ухо, и Алиса почувствовала, как её сердце бьётся о рёбра с бешеной, нелепой частотой. ​— Назови хоть одну причину, Алиса. Почему я, который отвечаю за тебя с тех пор, как ты научилась ходить, должен слушать твои лекции? Потому что ты слишком хороша для меня? Он схватил её за подбородок — жёстко, но не больно, заставив поднять карие глаза и смотреть прямо в его неумолимую жестокость. Алисе стало страшно. Что-то в ней сломалось — нежное, хрупкое и последнее, что она берегла с детства. Это был больше не тот Турбо. ​Она чувствовала, как воздух застрял у нее в лёгких, и её руки, прижатые к его груди, ощущали учащенный, жёсткий стук его сердца. Не было того милого, отважного мальчика, что был готов с любовью за ней ухаживать, когда ей было восемь, и он делился своим единственным, драгоценным шарфом. Не было того друга, который, будучи уже подростком, проводил с ней часы, обсуждая скучные уроки, просто чтобы быть рядом. ​Всё это истлело. Эти банды полностью отняли у него всё человеческое, что было в нём. На его детскую искренность легла толстая корка льда, ржавчина контроля и кровь чужих драк. Каждый новый синяк, каждая новая кличка, каждая стычка — это был кусок его души, который он продавал за власть, а она, Алиса, наивно полагала, что любовь и преданность смогут выжить в этом мире. ​Как глупо, как наивно было полагать, что после всего, что он видел и делал, он останется добрым. ​— Потому что я не люблю тебя, Турбо — прошептала она. — И я не собираюсь притворяться, чтобы тебе было приятно. Турбо отшатнулся, словно от резкой, хлесткой пощечины. Он не ожидал такой холодной, окончательной правды. Он увидел, как его пьяный мир рухнул в одну секунду. Боль была невыносима. Он зарычал — низко, гортанно, как раненый зверь. Сжал кулаки до хруста костей. Ярость выкручивала его. Красный, яростный свет залил его зрение. Он вцепился в заворот своего грубого, шерстяного пальто — того самого, что он купил, чтобы выглядеть солиднее, — и его палец почти разорвал ткань. ​«Она не любит тебя. Она не хочет тебя. Ты — никто для неё. Она предпочитает пухлого слабака. Вот цена твоих слов, твоей верности, твоей жизни в дерьме», — прошипел язвительный, внутренний голос, который всегда смеялся над его слабостью. Алкоголь очень сильно ударил его по сознанию, превращая боль в безумную ярость, направленную на весь мир, и в первую очередь — на неё. ​Его взгляд метался, пока не наткнулся на дешёвый, деревянный стул, стоявший у стены. ​Резким движением, Турбо схватил стул и с дикой, нечеловеческой силой швырнул его в стену прямо возле Алисы. Грохот был оглушающим, разнёсся по пустому углу. Стул раскололся, и щепки полетели во все стороны, часть из них больно хлестнула Алису по лицу. От острой, неожиданной боли она стиснула зубы, не издавая ни звука. Это была боль физическая, но она была ничем в сравнении с шоком от его ярости. ​— Сука! — вырвалось из него с первобытной яростью. Алиса резко отвернулась, закрыв лицо руками, не в силах смотреть на то, что стало с её другом. Ей хотелось закрыть уши, чтобы не слышать эхо разбитого стула, но она не могла двинуться. Каждый удар её сердца был тяжелым, гулким и словно отсчитывал последние секунды их дружбы. ​Но Турбо не закончил. Он не дал ей передышки. Он стремительно подошёл к ней. Его шаг был тяжёлым, хищным. ​Он снова прижал её к холодной колонне, загнав в угол её гордость и страх. ​— Ты мелкая шлюха, Алиса. Он с силой ударил по стене позади нее. Алиса вздрогнула от вибрации. ​— Что, нравится издеваться надо мной? Над моими чувствами? Играть со мной, как с дешёвой игрушкой, повелевать ей всё, что заблагорассудится! Турбо дышал тяжело, его лицо было близко и страшно. Обида — за преданное детство, за разрушенную дружбу, за угрозу — была такой сильной, что слёзы хлынули из её карих глаз. Они были горячими и жалящими, стекая по лицу. ​Турбо заметил это. И вместо того, чтобы отшатнуться или проявить хоть каплю прежней нежности, он выпрямился. Его рассеянный взгляд сфокусировался на её слезах, и его ярость вспыхнула ещё сильнее. Он не мог стерпеть её слабости. ​— Только не надо плакать как маленькая девчонка, Алиса. — Он осклабился, и его слова были гадкими, словно он выплюнул грязь. — Это выглядит тошнотворно. Эта жестокость была последней каплей. В Алисе начала просыпаться ярость — чистая, холодная, не знающая пьяной жалости. ​Она резко вскинула руку. Её ладонь была твёрдой и холодной. ​Хлесткий, оглушающий звук удара разорвал тишину угла. ​Пощечина была очень сильной. Голова Турбо резко откинулась вбок. Он пошатнулся, его пьяный баланс был нарушен, и красный след мгновенно проступил на его щеке. В его глазах застыло чистое неверие. — Закрой свой поганный рот, Турбо. Турбо замер. Пощёчина горела на его щеке обжигающим, резким огнём. Он уже приоткрыл рот, готовясь сорваться на крик, чтобы вернуть ей эту боль сторицей, когда его собственная ярость была на пике. Но в этот самый, критический миг, который должен был стать взрывом, в проёме послышались торопливые шаги. Звук стремительно нарастал, становясь всё отчётливее — сначала глухой топот, затем явственный стук ботинок по полу. Шаги неслись прямо к ним, приближаясь с неумолимой скоростью. Ярость Турбо мгновенно сменилась напряжённым ожиданием. Движение резко оборвалось, и напротив них, прямо в проёме, застыл чей-то тёмный, неясный силуэт, полностью перетягивая на себя внимание и разряжая атмосферу между ними. ​В проеме спокойно стоял Зима. Его взгляд оценил сцену — разбитый стул, дрожащую Алису, прижатую к стене, и красное пятно на щеке Турбо — и тактично промолчал. Его присутствие резало атмосферу, как лезвие. ​— Вот ты где, Турбо. Я тебя повсюду искал. ​Зима перевел взгляд на Алису. Этот взгляд был коротким и оценивающим, даже слегка подозрительным. Он не спрашивал, почему она плачет. Он спрашивал: «Ты проблема? Из-за тебя он так слетел?» Алиса почувствовала этот немой вопрос и на мгновение забыла о пощечине. ​— Помощь твоя нужна. Драка у нас, пацаны без тебя не справятся. Снова «дело». Одно это слово сработало, мгновенно обрывая волну личной ярости. Его личная боль, его унижение — всё это моментально стало второстепенным. Пацаны были важнее. Его долг, его ответственность перед улицей и перед группой, были приоритетом, который не обсуждался. Турбо выпрямился, его плечи напряглись. Голова по-прежнему горела от пощечины, жар от удара распространялся по лицу, как клеймо, но он заставил себя замереть. Он не мог встретиться взглядом с Алисой. Не мог, потому что это означало бы признание её победы, признание своего поражения, и демонстрацию того, как легко рухнул его хвалёный самоконтроль. Он заставил себя смотреть сквозь неё, возвращая лицу каменное, непроницаемое выражение. Долг и приказ были единственным путём отступления. ​— Я сейчас, — прорычал он. Он бросил последний, полный ненависти и боли взгляд на Алису, и этот взгляд обещал месть. Он развернулся и ушел с Зимой, не оглядываясь. ​Зима сделал два шага следом за Турбо, но затем задержался в дверном проеме. Он снова посмотрел на Алису — на её дрожащую фигуру у стены, на её карие глаза, полные слёз. На этот раз в его взгляде не было подозрения, только ровное, почти скучное наблюдение. ​— Не стой тут, Алиса. — Его голос был тихим, но она услышала каждое слово. — Холодно. И пацаны скоро могут вернуться. ​Он слегка кивнул ей, и ушел, оставляя за собой тягучую, ледяную пустоту. ​Алиса, съёжившись, упала на пол, прижавшись спиной к ледяной колонне. Она дрожала, и это было уже не от холода, а от выброса адреналина и страха. Её щеки горели от слёз и боли от щепок, ударивших по лицу. В её памяти, словно выжженный кадр, стоял этот ужасающий контраст. Она вспоминала, как улыбались ей его черты лица когда-то. Мягкая, немного стеснительная улыбка друга, готового закрыть её от всего мира. Его глаза — карие, теплые, которые говорили ей без слов о преданности. ​А теперь… ​Всё это растаяло, как грязный снег под ногами. Те же самые черты — сильные скулы, волевой подбородок, полные губы — превратились в сплошной, жестокий, угрожающий оскал. Его улыбка, искривленная алкоголем, стала рваной раной, а глаза — налитыми кровью, пустыми и опасными, как два чёрных провала, откуда смотрела только ярость. Она увидела, что его красота была лишь обманкой, что под ней скрывался сырой, необработанный камень, готовый расколоться на осколки, ранящие всё вокруг. Именно этот переход — от преданного друга до бешеного зверя за считанные минуты — навсегда запечатлелся в её душе как психологический шрам. ​Она слышала, как далеко, в центре ДК, музыка продолжала греметь, словно мир не заметил ни пощечины, ни разбитого стула, ни разрушения её дружбы. Здесь, в этом холодном, пахнущем пылью углу, её детство окончательно умерло. Слёзы иссякли, оставив после себя сухой, горький осадок. ​Он унизил её. Угрожал ей. Разрушил то немногое человеческое, что в нём оставалось. Её чёрные, как уголь, пряди — пряди, которые она всегда держала аккуратно — теперь беспорядочно упали на плечи, влажные от слёз. Она выпрямилась — медленно, напрягая каждую мышцу тела, заставляя себя отказаться от слабости. Она чувствовала, как на коже, которую он только что прижимал к себе, остался ожог его пьяной ярости. ​И холодный камень колонны, от которого она только что оттолкнулась, казался ей родным и твёрдым. Камень не лгал, камень не предавал, камень не требовал взамен любви. Он был честным в своей ледяной безразличности. Он был такой же, как её решение: стать холодной, стать твёрдой, закрыться от боли. *** Турбо стоял у заснеженной стены ДК. Зимний воздух был резким и холодным, и он втягивал его жадно, пытаясь выжечь остатки водки из лёгких. Он отрезвел резко, как от удара. Драка, устроенная конкурентами за территорию, была не так страшна, как провал с Алисой. ​Под его левым глазом уже наливался синяк — собственного удара о дверной косяк, когда он в ярости выходил на улицу. Это было глупо, но это была его самостоятельно нанесенная отметина позора, которую он не собирался обсуждать. Он чувствовал её тупую пульсацию вместе с жжением от пощечины на другой щеке. ​Он затянулся крепкой сигаретой, и дым едко резанул горло, но это было приятно — физическая боль отвлекала от внутренней. Алиса. Как он мог?... Стыд был тягучим и болезненным. Он чувствовал себя предателем и зверем, который напугал самое хрупкое и дорогое, что у него было. ​Ему резко стало больно от своего поступка. На мгновение он увидел её глаза, полные ужаса и разочарования, и захотел упасть на колени в этом снегу. ​Но гордость — та самая упрямая, пацанская гордость, которая была его единственной броней в этом мире и единственным щитом против нищеты и презрения, — мгновенно затмила всё вокруг. ​Его внутренний голос, жесткий и не терпящий слабости, начал быстро, жестоко переписывать произошедшее: ​Она сама виновата. Она его спровоцировала. Она не оценила. Она пришла сюда, в его мир, но требовала от него, чтобы он оставался тем, кого уже нет. Она видела, кто он, и требовала от него того мальчика из детства, которого уже нет. Её высокомерие с её чистыми конспектами и слезами! Она хотела, чтобы он ползал, чтобы он молил о прощении, чтобы он отказался от всего, что у него есть. ​Он дал слово, он жил ради нее в этом дерьме, а она плюнула ему в лицо своим «не хочу». Она презирает его. Нет. ​Это чувство глушило его вину полностью, превращая её в топливо для новой, холодной злости. Вина трансформировалась в обиду, а обида — в право на жестокость. Если она не хочет его нежного и защищающего, она получит его злого и контролирующего. Иначе он не сможет выжить в этом мире. ​Рядом, опираясь на шершавую стену, стоял Зима. Он спокойно курил, его лицо, обычно бледное, было равнодушным, как зимний пейзаж. Он не смотрел на синяк Турбо, и не смотрел в сторону угла, откуда они вышли. Он просто присутствовал. — Значит, Пан их отбил, — голос Зимы был ровным, без напряжения. Зима кивнул, его взгляд был прикован к кончику сигареты. ​— Ты говорил. Но они проверяют. Мы теряем хватку, Турбо. — Зима затянулся. — Надо решать. ​— Решать? — Турбо резко выпрямился. — Я их сам найду. Ломать их надо, чтобы запомнили. Слово наше ничего не стоит, если мы не можем его подкрепить силой. — Сила — это хорошо. Но деньги — лучше. — Он выбросил окурок и раздавил его подошвой. Затем взял новуй сигарету и приподнёс к губам.— Завтра вечером у нас встреча с Абрамовым по поводу ларьков. Он слишком много просит за «крышу». Ты должен быть спокоен и чётко говорить о цене. Без эмоций. ​Зима намекнул на его состояние, и Турбо сжал челюсти. ​— Я буду спокоен. — Голос его был холодным, но трясущимся от подавленной ярости. — Я всё решу. Турбо сделал ещё одну резкую затяжку, и горький дым растворился в тяжёлом, морозном воздухе. Вокруг них было глухо и спокойно. Звуки дискотеки доносились приглушенно, как чужой, бессмысленный шум. Люди начинали расходиться по домам: фигуры, спешащие к остановкам, казались маленькими и незначительными в свете тусклых фонарей. ​Зима, который следил за движениями Турбо, внезапно заметил кое-что другое. В дверном проёме ДК появилась одинокая фигура Алисы. ​Она шла медленно, но уверенно. От трясущейся, съёжившейся девочки, прижатой к колонне, не осталось и следа. Её чёрные, как ночь, пряди были растрёпаны, но её осанка была идеально прямой, а взгляд — гордым. Он был пуст от эмоций, но твёрд, как лед. В этом жесте — в том, как она держала голову, игнорируя холод и боль — было что-то, что заставило Зиму задержать на ней свой взор. ​Он наблюдал, как она исчезает в темноте улицы. ​Зима опустил свой взор и усмехнулся. Это был тихий, быстрый смешок, который едва затронул уголки его губ. ​Турбо, который стоял спиной к выходу, всё ещё переваривая свою собственную боль и новое чувство обиды, ничего не увидел. ​— Что смешного? — потребовал он, чувствуя, как этот спокойный смешок Зимы раздражает его нестабильное состояние. ​Зима пожал плечами, его лицо мгновенно вернулось к равнодушной маске. ​— Ничего особенного. Просто вспомнил, как Пан в драке штаны потерял. Турбо не поверил, но его собственные проблемы были слишком тяжелы, чтобы цепляться к странному настроению Зимы. Он лишь рявкнул что-то, подтверждая, что Пан — дурак. ​Зима снова спокойно посмотрел на тёмную улицу, по которой только что ушла Алиса. В его глазах мелькнул холодный, деловой интерес. Турбо сделал ещё одну резкую затяжку, и горький дым растворился в тяжёлом, морозном воздухе. Он отчаянно нуждался в переключении на дело, чтобы не думать об Алисе. ​Зима, однако, не дал ему этого шанса. Он медленно повернулся к Турбо, пристально заглядывая ему прямо в глаза, словно пытаясь прочесть его душу сквозь пелену пьяного гнева и синяка. ​— Что вы делали с Алисой? Там, в углу. Вопрос был задан ровным, почти деловым тоном. има не был тупым; он видел свежий след от удара на стене и яркое, красное пятно на щеке Турбо. Он прекрасно понимал, что произошло, и его ровный тон лишь усиливал давление. Зима ждал ответа, который будет касаться дела, а не личных разборок, и Турбо знал, что любая попытка лжи будет провалена. ​К Турбо снова подкатил ком — тяжелая смесь боли, обиды и острого сожаления. Он инстинктивно скрыл это за маской равнодушия и промолчал, отводя взгляд к тлеющему кончику сигареты. Он не мог признаться в слабости. ​Зима заметил этот жест — этот секундный уход в себя. Он сильно затянулся, и дым медленно вышел из его лёгких, будто рассеивая напряжение. ​— Можешь не отвечать, глупый был вопрос. — Зима говорил многозначительно, его взгляд был прикован к Турбо, словно пригвождая его к месту. — И ежу понятно, что ничего хорошо. На шее Турбо заиграли желваки. Он снова разозлился. Чужая проницательность всегда бесила его. ​— Тебе какое нахуй дело, Зима? — выплюнул он, его голос сорвался на низкий рык. ​Зима затянулся в последний раз, держа окурок между пальцами. Он спокойно объяснил, почему ему есть дело. ​— Вы с Алисой дружите с детства. В жизни такой дружбы не видел. И будет жаль, если вы не придёте к примирению. ​Турбо резко отвёл взгляд. Он смотрел на снег, но видел её глаза. Зима был прав. Под тяжёлой бронёй гордости вина начинала просыпаться, как холодный, скользкий червь. ​— Тебе нужно извиниться, Турбо. Ты был не прав и поступил очень хуёво, друг мой. Зима бросил сигарету и растоптал её в снегу монолитным движением, ставя жирную точку в разговоре. Турбо задумался. Зима был прав, конечно, надо извиниться перед ней. Её глаза, полные ужаса, были перед ним. Но чем больше он об этом думал, тем сильнее вскипала в нём злость и несправедливость. Почему я? Я, который её защищает! Его гордость мгновенно опровергла вину. Она мразь поганная, которая сначала отвергает его, а потом бьёт пощечиной. Значит, она виновата. ​Его собственный синяк и жгучая боль от пощечины на лице подтверждали его правоту. Он слишком горд, чтобы это делать. Турбо нехорошо ухмыльнулся. У него созрел план. План, который позволял ему сохранить лицо и вернуть свою «собственность» чужими руками. ​— Зима, завтра же сбор на площадке, верно? — Турбо начал издалека, его голос внезапно стал спокойным, а глаза — хитрыми, что было хуже любой ярости. ​Зима с подозрением покосился на него. Этот резкий переход от гнева к расчету всегда был опасным в Турбо. ​— Ну да. Почему спрашиваешь? ​Турбо затянулся, а потом бросил окурок в снег, но, в отличие от Зимы, не стал его растаптывать. ​— Я приглашу её на наш сбор. И ты поговоришь с ней. Объяснишь ей ситуацию. Зима прищурился. Он мгновенно считал всё: желание Турбо избежать унижения, попытку переложить ответственность и необходимость вернуть Алису в их круг. ​— Я? — Зима поднял бровь, его голос оставался ровным, но в нём проскользнула лёгкая ирония. — А я тут при чём? Я тебе не сваха. И не адвокат твоего пьяного позора. ​— При том, что ты самый разумный из нас. — Турбо надавил на его гордость. — Она тебя уважает. Объяснишь ей, что я не хотел, что был пьян, и что дела важнее наших ссор. Ты умеешь говорить. ​— И ты думаешь, что она станет слушать меня после того, как ты назвал её… так? — Зима молчаливо указал взглядом на синяк Турбо, который ярко горел под фонарём. — Ты заставляешь меня выбирать между тобой и правдой. ​Турбо зарычал от бессилия, но не отступил. ​— Ты мой друг. И ты сделаешь так, чтобы она не сбежала к этим пухлым ботаникам. Я не смогу следить за ней везде. ​Зима долго молчал. Он смотрел на Турбо, и в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости, только холодный, деловой расчет. ​— Хорошо. Я поговорю с ней. Но ты знаешь цену. Если она почувствует ложь, если ты снова сорвёшься… она уйдет. И никто её не вернёт. Даже я. Турбо победно вскинул руку вверх, словно выиграл главный приз в лотерее. Его эго бушевало от триумфа. Он всё просчитал. Его гордость спасена. Алиса вернется к нему, и забудет про это недоразумение. Он был слишком важен, чтобы его бросать. ​Зима в ответ закатил глаза — жест холодного, скрытого презрения, которое Турбо, ослепленный триумфом, даже не заметил. ​— Пора по домам, Турбо. — Голос Зимы был прост и безапелляционен. — Холодно, и завтра рано вставать. Решать дело с Абрамовым. ​Турбо покорно согласился. ​— Я буду спокоен, как ты и хотел. Абрамов получит свою цену. ​Они ушли вдвоём, два пацана, чьи пути только что разошлись навсегда. ​В этом глухом, заснеженном углу остался лишь разбитый стул, растоптанный окурок и тяжелый запах алкоголя, как молчаливые свидетели того, что детство истлело.