The night of February 14th

Несмотря на собственный задорный и шумный нрав, Ричи обитал в пространстве, выстроенном родителями — угрюмыми и строгими людьми, чья мировоззренческая палитра ограничивалась оттенками серого. Их дом, больше походивший на оплот молчаливого осуждения, никогда не манил его под свою крышу; напротив, он испытывал стойкое, почти физическое отвращение к необходимости возвращаться в эти аскетичные, лишённые тепла стены. Поэтому, проводив остальных неудачников до их порогов, он ещё часа два колесил по извилистым, будто запутавшимся в самих себе, улочкам Дерри. Он внимал щебету птиц, растворяющемуся в сумеречном воздухе, или шелесту листвы, что перешёптывалась о чём-то своём. Если же в начале дня удавалось стащить у отца плеер, вечер наполнялся звуками старых мелодий, под которые прохладный ветерок, лаская кожу, казался единственным по-настоящему живым прикосновением. Зима вносила в этот ритуал суровые коррективы. Ричи, будучи отъявленным мерзляком, не выносил многочасового пребывания на пронизывающем холоде. Однако и здесь нашлась стратегия — навязчивое, но обаятельное напрашивание в гости. В его распоряжении имелось пять вариантов убежища — Беверли, чьего гостеприимства безжалостно лишал отец, в этот список не входила. Редко случалось так, чтобы все пятеро одновременно отвечали отказом. У Билла они с азартом погружались в настольные игры или, помогая Джорджи, возводили причудливые сооружения из конструктора. В один из таких вечеров Ричи уронил на пол пластмассовую фигурку Бэтмена, которую младший Денбро кропотливо собирал целый месяц. Ярким кадром в памяти всплыл удар ладошкой по своему лицу от Билла и заплаканное, искажённое обидой лицо его брата. Пришлось остаться до глубокой ночи, чтобы по крупицам восстановить рассыпавшееся творение, — обстоятельство, которое Ричи, вопреки чувству вины, не мог не считать замаскированным благом, ибо оно продлевало часы, украденные у дома. Со Стенли или Беном время текло иначе:они разбирали подшивки комиксов или, в случае с Хэнском, Ричи с благоговейным любопытством разглядывал его комнату, настоящий лабиринт из полок, заставленных диковинными моделями и книгами. Там хранилось столько артефактов, что, проведи он там целые сутки, едва ли сумел бы охватить взглядом всё это собрание. Но интереснее всего было у Майка. Тот водил его к овечьему загону и, вдыхая запах навоза и сена, рассказывал о тяжёлом труде деда. Однажды Ричи, по "нелепой" случайности конечно же, умудрился выстрелить из дедовского ружья — и ему невероятно повезло, что на линии огня никого не оказалось. С тех пор Майк с суровой предусмотрительностью ограждал его от подобных опасных реликвий. А вот проникнуть в обитель Эдди получалось реже всего. Из всех неудачников, будь они неладны, именно к объекту своей невысказанной, сумбурной привязанности он имел наименьший доступ. Стоило ему лишь показаться на пороге, как его незамедлительно изгоняла сама госпожа Каспбрак. И винить её было сложно — во всяком случае, открыто. Его мать… Она была отвратительна, и дело заключалось отнюдь не во внешних атрибутах. Самая ужасная её черта таилась в глубине души; её характер был омерзителен в своей патологической потребности тотального контроля. И каждый раз Ричи с мучительным недоумением размышлял, как этот тщедушный астматик уживается с ней под одной крышей. Дерри, гнилой изнутри, был для нее идеальным местом прибывания. В отличие от родителей Тозиера, практиковавших отстранённое равнодушие, миссис Каспбрак погрузилась в гиперинфантилизирующую опеку, и, хотя Эдди редко жаловался, было очевидно, сколь тягостно для него существовать в этой атмосфере бредового заточения, среди пустышек и постоянных материнских укоров. О, Ричи никогда не забудет его реакцию на самую заурядную шоколадку — серьёзно, миссис Кей? Неужели так сложно купить сыну эту малую сладость? Видимо, да. И,хотя Ричи не позволял себе обесценивать чужие проблемы, в глубине души он оставался при убеждении, что его собственные родители куда хуже. Будь у него выбор, он, без тени сомнения, предпочёл бы гиперопеку миссис Каспбрак леденящему душу безразличию своих кровных родственников. И всё же его грызла горькая досада оттого, что именно доступ к Эдди был для него перекрыт наглухо. Поэтому Ричи люто ненавидел зиму — в это время года они практически не виделись, ведь Каспбрака-младшего не выпускали даже на прогулки из-за навязчивого страха, что он подхватит малейшую простуду. Ричи же был уверен, что риск подхватить бешенство, просто находясь в одной квартире с этой «дамой», был для Эдди неизмеримо выше. И пусть он часто отпускал пошлые шуточки в её адрес, отрицать его собственную антипатию к миссис Кей было бы вопиющим лицемерием. Пока Ричи ежедневно сбегал из дому,появляясь там разве что для ночлега, родители не утруждали себя излишним вниманием к его персоне. Но всему приходит конец. Таким рубежом стало 13 февраля 1986 года, пятница. В тот день,покинув школьный порог, Неудачники разошлись по домам, и никто — абсолютно никто — не смог предложить Ричи своего гостеприимства. У одного была какая-то олимпиада, у другого — подготовка к церемонии бар-мицвы, у третьего еще что-либо... В общем, Тозиеру пришлось в одиночестве нарезать бесцельные круги по застуженныс окраинам городка. С утра отец, словно страж, восседал у телевизора, в тумбе которого покоился заветный плеер, так что пришлось, лишь цокнув от досады, умчаться прочь. Теперь его окружала полная тишина… Ну, почти: доносился беззаботный смех дошкольников с игровых площадок, обрывки бессвязных разговоров прохожих, унылый шелест голых февральских ветвей… Ричи приучил себя наслаждаться этими одинокими прогулками — не то чтобы у него был богатый выбор. Находиться дома было невыносимо, так что волей-неволей ему пришлось найти в этом уединении своеобразную прелесть. Он ехал, почти вплотную прижимаясь к проезжей части, и в какой-то момент, поддавшись порыву, прикрыл глаза, подставив лицо набегающему холодному потоку воздуха. Он так приятно обволакивал кожу, рождая иллюзию свободы и лёгкости, что в этот миг ему захотелось мчаться так всю свою жизнь, не оглядываясь. Но падение настигло его уже через несколько секунд. Велосипед с оглушительным лязгом рухнул на него, заставив рукой потирать место ушиба. Взгляд его упал на причину катастрофы — огромный, нелепо торчащий посреди дороги кирпич, который как назло выпирал из толстого слоя снега. «И какая тварь угораздила положить его сюда?» — пронеслось в голове. Погружённый в это негодующее размышление, он совершенно не уловил чьего-то приближения сзади, пока чья-то рука не легла на его плечо. Всё ещё потирая ушибленную руку, он обернулся, запрокинув голову, — и застыл в ошеломлении, потому что перед ним, вернее, над ним, стояла его собственная мать, прожигая злым взглядом, и все внутри, кажется замерло в ожидании ее речи. Леденящая тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под подошвами, была оглушительной. Тозиер, притворно-равнодушной маской скрывая внутреннюю бурю, знал: этот ледяной, пронзительный взгляд матери никогда не сулил ничего доброго. Его взгляд скользнул по её тёмному, строгому пальто и нелепой, с его точки зрения, шапке, и где-то в глубинах сознания, под слоем страха и отчуждения, шевельнулась усмешка. Но ей не суждено было оформиться — грубая рука вцепилась в затылок, резко выдернув его с холодной земли. — И что это за унизительное зрелище? На снегу расселся, словно бродячая собака Лечить тебя, малолетнего идиота, я не намерена. Есть серьёзный разговор. Я Домой. Немедленно. — Её голос был обманчиво ровным, стальным, но в нём, словно ядовитые иглы, проступала сдержанная ярость. Подобные «серьёзные разговоры» стали их семейным ритуалом, и Ричи научился пропускать материнские тирады мимо ушей, как назойливый шум. Он был уверен, что и на этот раз всё обойдётся. Их обитель, двухэтажный дом цвета выцветшей лазури на самом краю улицы, всё ещё щеголял потускневшими новогодними гирляндами — немым свидетельством недавнего лицемерного веселья. Родители Тозиера были мастерами создания безупречной иллюзии: для посторонних они — образцовые супруги, чадолюбивые и успешные, а их жилище — воплощение семейного идиллии. Ричи, с его непокорным нравом и откровенностью, был единственным пятном на этой глянцевой картине. Он отказывался участвовать в этом спектакле, за что регулярно вкушал отцовский гнев. Удивительно, но физические расправы были редки — не чудовищное, запредельное насилие, а скорее методичное «воспитание»: оплеуха от матери, два-три удара ремнём от отца. Он понимал, что другим бывает хуже, но эта ежедневная, тлеющая жестокость безразличия и постоянных придирок была, порой, невыносимее. Дом превратился в поле битвы, где он всегда был виноват: разбитая котом ваза, опоздание отца на ужин — всё ложилось на его плечи. В тринадцать он осознал: единственная стратегия выживания — исчезать из этого ада на весь день. Переступив порог, миссис Тозиер преобразилась. Её лицо озарила мягкая, слащавая улыбка, адресованная соседке, а рука легла на плечо сына с показной нежностью. Эта ложь, отточенная до автоматизма, вызывала у Ричи тошнотворный спазм. Зачем этот фарс? Дверь захлопнулась, и маска мгновенно упала. — Какого чёрта я, по словам миссис Каспбрак, должна узнавать, что мой сын днями околачивается у её порога? В родном доме — хрен тебя найдёшь, зато к приятелям шастаешь, как на праздник! — Вздох облегчения, промелькнувший было у Ричи при мысли об отсутствии отца, был недолгим. Из гостиной донёсся зловещий скрип кожанного кресла, а затем — тяжёлые, мерные шаги, от которых застывала кровь. Он был здесь. — Я хотел позвать Эдди! Мы не виделись две недели! — Вырвавшийся протест был роковой ошибкой. Оглушительная оплеуха отца отбросила его голову назад. — Вы гуляли в понедельник, Ричи! — прошипела мать, и в её глазах пылал холодный, звериный огонь. — И я собственными глазами видела, как вы обнимались в подворотне у аптеки. Ты что, совсем уже не в себе? Это что, гомосексуальные замашки? — Её слова, отточенные и ядовитые, падали, как удары кинжала. Шаги отца удалились в спальню — верный знак, что сейчас в его руках окажется знакомый, отвратительный предмет из кожи. — Мам... Мы просто дру... — Начатое им слово «друзья» было бесцеремонно перечёркнуто её новым визгливым воплем. — Молчать! Ты — позор этой семьи! Пятно на нашей репутации! Как я теперь людям в глаза смотреть буду? — Ричи словно отделился от реальности. Они же были так осторожны, осмотрели каждый угол, были уверены, что никто не видит, да и как чертовы объятия могут означать что-то неправильное? Приближающиеся шаги отца вернули его в ад настоящего. — Сейчас я выбью из тебя эту дурь! — Голос отца, низкий и насыщенный ненавистью, разорвал пространство, как удар грома. Мощная рука швырнула его на паркет одним движением. Над ним, перекрывая свет, нависла массивная, мускулистая фигура, а в руке мерно покачивался ремень, сложенный вдвое. — Пап! Пап, я клянусь!.. — Первый удар, жгучий и точный, обжёг ногу, вырвав из горла сдавленный, животный вопль. Второй со свистом опустился на подставленную руку, и по телу разлилась волна тошнотворной боли. Третий пришёлся по рёбрам, заставив его инстинктивно сжаться в комок у стены, в позе загнанного зверька. Всё его тело сотрясала мелкая дрожь, а из груди вырывались бессвязные шёпоты — то ли мольбы о прощении, то ли проклятья в адрес мучителей. Но отец, ослеплённый гневом, не внемля ничему, методично наносил удар за ударом, пока его ярость не начала иссякать. Это было самое жестокое избиение в его жизни. Кровь струилась из носа, заливая губы солёно-металлическим вкусом. Руки и ноги были испещрены алыми полосами, и, казалось, на его теле не осталось ни единого живого места. Наконец, отец, тяжело дыша, отшвырнул ремень рядом с его головой и удалился в ванную, по пути осыпая сына отборной бранью за «неправильную любовь» — Ты сам во всём виноват, — холодно констатировала мать, всегда готовая быть союзницей тирана. Её он никогда не трогал, и когда-то Ричи верил в их любовь. Теперь же его терзал лишь один вопрос: почему они не любят его? В чём его вина? Тозиер, превозмогая пронзающую спину боль, рывком поднялся на ноги и, пошатываясь, ринулся к лестнице. Солёные слёзы разъедали ссадины на лице, но в его сердце стучала лишь одна, ясная мысль: лучше замёрзнуть насмерть в ледяной ночи, чем провести в этом доме ещё одну минуту. Его комната, вечный хаос, стала на мгновение убежищем. Мать ненавидела этот беспорядок, но стоило щёлкнуть защёлкой — и она отступала. Лицемерная дань «личному пространству». Выход через парадную был отрезан — оба родителя находились там. Но за окном, словно насмешка судьбы, тянулась к стеклу старая ветка Липы. Накинув старую, прохудившуюся куртку, он распахнул створку, оценивая высоту. Особняк снаружи казался исполином, но на деле его комната была на уровне второго этажа стандартного дома. Цепляясь за обледеневшую кору, он перелез через подоконник. Ледяной ожог снега на ладонях заставил его вновь закусить губу до крови. Улица погрузилась в кромешную тьму, и это было его спасением. Перемещаясь с неестественной осторожностью, он наконец почувствовал под ногами хрустящий снег. Не медля ни секунды, сорвался с места, несясь прочь от этого дома, от этой улицы, и, желательно, от этого города, куда глаза глядят. Идти к друзьям не имело смысла — его вид породил бы поток вопросов, на которые у него не было ответов. В сознании мелькнул образ Эдди, но его же мать стала невольной виновницей этой трагедии. Оставалось лишь одно — бесцельное скитание по спящему городу в тщетной надежде избежать Генри и его компашку. Серьёзно, насмешек он бы сейчас не вынес. А уж мысль о завтрашнем дне в школе была настолько абсурдной, что даже не требовала обдумывания. Ответ был очевиден — никакой школы. 00:34, 14 февраля. Суббота. Ночи в Дерри были полотнами из черной бархатной тьмы, где редкие фонари выхватывали из небытия лишь жалкие островки света, достаточные лишь для самого примитивного ориентирования. На каком-то рекламном баннере с гигантскими часами его сознание, наконец, с трудом сложило цифры в осмысленную картину: пол первого. Он брел долго, отчаянно долго; щеки пылали леденящим огнем, а садины на лице ныли и гудели от морозного воздуха. Выбора, впрочем, не оставалось. Он не знал, ищут ли его родители, заметили ли вообще его исчезновение. Впереди, сгущая мрак, замаячил массивный массив голых, скрюченных ветвей — местный парк. Ричи мысленно перебрал известные ему закоулки, и память услужливо подсказала несколько укромных уголков, где можно было укрыться от посторонних глаз. Идеальный вариант. Его внутренний компас безошибочно указал на скамейку в самом дальнем, глухом углу парка. Их скамейку. То самое место, где они с Эдди по выходным или в праздники, украдкой озираясь, обменивались безделушками, превращавшимися в сокровища. На сей раз он был здесь один, впервые. Тишина вокруг была звенящей, почти враждебной, и его охватил первобытный страх — наткнуться на стаю бездомных псов или, того хуже, на чье-то недоброе одиночество. Но истощенное тело взяло верх, и вскоре, подобрав под себя окоченевшие ноги и прислонившись к ледяной спинке, Тозиер провалился в тяжелый, беспробудный сон. Спать на улице в феврале — самоубийственная затея, верный путь к переохлаждению. И, пожалуй, это была наименьшая из бед, что могли с ним приключиться. Его вырвало из объятий забытья легкое, почти эфемерное прикосновение, за которым последовала резкая, отрезвляющая пощечина. Веки, слипшиеся от холода, с трудом разомкнулись, и в прорезь помутневшего сознания прополз силуэт. Кого угодно он ожидал увидеть в этой ледяной пустоте, но только не Каспбрака. — Ты что здесь делаешь? — Его собственный голос прозвучал хрипло, простужено и приглушенно, будто доносясь из соседней комнаты. — Нет, это я должен спросить! Давно ли ты взял за привычку ночевать на улице? — Очертания парня плыли перед глазами, но даже сквозь пелену сна Ричи не мог ошибиться. Никогда. — Я… Который час? — Он приподнялся на дрожащей руке; все тело ломило — то ли от недавних побоев, то ли от неумолимого железа скамьи, впитывавшей в себя три часа его тепла. — Без четверти четыре, Ричи… Что с твоим лицом? Это Генри? — Эдди опустился на корточки, его взгляд, острый и тревожный, принялся изучать повреждения на лице друга. Глаза понемногу привыкали к темноте, и черты Эдди проступали все четче, обретая болезненную, знакомую до боли ясность. — Как тебя твоя мамаша отпустила в такой час? И нет, это мой отец. — На последних словах он сделал едва заметную паузу. Каспбрак знал, что мистер Тозиер мог поднять руку на сына, но обычно все ограничивалось парой синяков, аккуратно спрятанных под одеждой. — Что? Это он?.. За что он тебя так? — В голосе Эдди, обычно таком колючем, проступила неподдельная, щемящая грусть. Таким — избитым, поникшим, сломленным — он своего друга еще не видел. — Ты на мой вопрос не ответил. Как тебя миссис Кей отпустила? — Произнеси он сейчас настоящую причину своего изгнания, он, вероятно, заработал бы от Каспбрака еще одну оплеуху. «Он узнал, что я в тебя влюблен. Представляешь, как круто?» Да, уж. Лицо парня тут же исказилось бы гримасой брезгливости, и он бы… в лучшем случае, назвал Ричи грязным и ушел. — Она не знает. Я… иногда вылезаю через окно под утро, пока она еще спит. — Эдди отвел взгляд в сторону, нервно ежась от нового порыва леденящего ветра. — А я-то думал, ты у своей мамки пятки лижешь и слова поперек не скажешь… — Его снова перебили, но на этот раз — с тихой улыбкой и нежным, успокаивающим тоном. — Ричи, хватит. Ты… Ты выглядишь ужасно, честно. — Горькое оскорбление, прозвучавшее так тепло и по-родственному… Ему захотелось обнять его прямо сейчас и просидеть так на этой ледяной скамейке целую вечность. — Так все-таки, что на этот раз не понравилось твоему отцу? — Еще после первого слова Тозиер понял, к чему клонит вопрос, и у него было в распоряжении несколько секунд, чтобы сформулировать ложь и не разрушить этот хрупкий, по-своему «романтичный» момент. — Да ничего особенного. Не в духе был, с работы. А я тут двойку по философии схлопотал, за проверочную. — Признание прозвучало на редкость фальшиво и неубедительно, хотя бы потому, что Ричи был круглым отличником, и двойки в его дневнике были из разряда фантастики. И, кажется, Эдди тоже в это не поверил. — Ричи… Мистер Тозиер не стал бы так изуверски избивать тебя из-за одной двойки, учитывая твои оценки. Почему бы не перестать врать и не сказать правду? Я думал, мы с тобой близки. — Близки. Слово обожгло. Если бы этот тщедушный паренек знал, насколько Ричи жаждал этой близости! Время текло с невероятной скоростью, минутная стрелка на часах соседнего магазина, казалось, обезумела, накручивая витки, а он все не мог найти слов для оправдания. Но… стоп. Разве его избили за прямое «гейство»? В конце концов, Эдди тоже был участником тех самых тайных объятий в переулках между домами. — Помнишь нашу прогулку в понедельник после школы? Нас видела моя мать и… — он сделал паузу, тщательно подбирая слова, — и донесла отцу, что я гей. А он таких, на дух не переносит. Ну, вот… — А ты не…? — Вопрос прозвучал так внезапно, что голова Ричи, запрокинутая на спинку скамьи, резко вернулась в привычное положение, а его распахнутый, полный изумления взгляд устремился на старшего. — Что? — прозвучало не как вопрос, а как просьба дать время, отсрочку, чтобы осмыслить услышанное. Эдди выглядел задумчивым и ошарашенным одновременно, будто его реплика не должна была вызвать такой реакции, будто ответ был очевиден для них обоих. — Извини… Если нет, то… Я просто думал, что у нас все взаимно, раз уж мы… Ну, знаешь. Мы всегда были как-то ближе, чем с остальными. Впрочем, прости, я, наверное, надумал лишнего… Извини. — Его речь была прерывистой, он нервно елозил на носках, пытаясь удержать равновесие — или же от страха перед собственными словами. — Эдс… — Каспбрак тысячу раз просил не использовать эту дурацкую форму имени, но сейчас она прозвучала как ласка. Он поднял взгляд и встретился глазами с младшим. И тут, словно в самом пафосном голливудском фильме, из ближайшего ларька полились первые такты «Do I Wanna Know», звучавшие гимном его внезапному прозрению, окутывая происходящее ореолом судьбоносности. — Скажи это. — Ричи накрыл своими ладонями руки друга, лежавшие на его коленях, прикусывая до крови пересохшую губу. — Я… Я люблю тебя. — И Тозиер буквально физически ощущал, как под его пальцами дрожат колени Каспбрака. — И я тебя люблю. Всегда любил. В этот миг все утратило значение. Ссора с родителями, завтрашний диктант по химии, фреска из ссадин и синяков на теле, неизбежное пробуждение миссис Каспбрак в полшестого утра, которое наступит через пару часов, и не обнаружив своего сына дома наверняка забьёт бунт. — ничто не имело веса. Они слишком долго скрывали свои чувства, чтобы теперь бояться чужого осуждения. Именно поэтому сейчас Ричи, не прерывая поцелуя, с вызовом показывал средний палец какому-то прохожему, чье лицо исказилось маской ледяного ужаса и брезгливого отвращения к двум целующимся подросткам в холодной февральской ночи на День всех влюбленных.