the rabbit with the clock is close

      

***

      Может наконец наступил тот момент, когда я и Саша можем окончательно сблизиться? Все вместе мы находились на финальной игре у «Медведей». Они выиграли, но «Химик» подал протест и скорее всего нашим отменят победу из-за какой-то справки Димы Щукина. Все стояли около федерации и ждали неизменного. — Нам дали техническое поражение. - у всех парней будто все перевернулось внутри, они почувствовали груз на себе, который не могли снять.

***

      Лето. У всех экзамены, подготовка к ним и наконец - поступление. Все это очень давило, но всех собрали в Ледовом. Я скорее хотела вернуться в то место, где я и должна быть. Как я поняла, то сейчас у парней будет турнир за выход в Молодежку. Первый экзамен написан, и я отправилась на свою работу. Моя задача была - разработать руку Кострову, тому было тяжело, но он старался. — Саш, аккуратней, не торопись! Все успеешь. - тот лишь шипел мне в ответ от боли. — Воронцова, я скорее хочу на лед. Его лицо исказилось гримасой боли, когда он дернул плечом, и острый, сдерживаемый звук вырвался у него из груди — нечто среднее между стоном и затяжным шипением, каким шипят на рану. Он замер, сжав зубы, глаза его были закрыты, а пальцы впились в простыню. И в этот момент в Соне что-то перевернулось. Не жалость — она всегда была с ним мягка, — а горячая, колкая волна раздражения. Эта его упрямая, слепая спешка, это нежелание принять временную немощь, это постоянное насилие над собственным телом... оно начало ее бесить. — Хватит! — ее голос прозвучал резче, чем она планировала. Она подошла к койке, ее тень упала на него. — Прекрати это немедленно. Ты только делаешь хуже. Он открыл глаза. В них читались и боль, и вызов. — Я сам... — начал он хрипло. — Ничего ты не сам! — отрезала Соня, ее пальцы уверенно, но без грубости обхватили его предплечье, стабилизируя травмированное плечо. — Сиди спокойно. Позволь мне помочь. Хоть раз в жизни, позволь! Она взяла стакан, поднесла его к его губам. Рука ее не дрожала, взгляд был твердым, почти суровым. Он смотрел на нее поверх края стакана — уставший, побежденный, но в глубине его взгляда теплилась какая-то странная благодарность. Благодарность за то, что она нашла в себе силы остановить его, когда он не мог остановиться сам. Он сделал несколько мелких глотков, и она почувствовала, как напряжение понемногу уходит из его мышц. — Вот видишь? — выдохнула она, ставя стакан на место, и в ее голосе снова появилась знакомая мягкость, прикрывающая невысказанную тревогу. — Не нужно геройствовать. Просто... будь. И выздоравливай. Медленно. Я рядом. Я помогу. Я лишь наблюдала, как Саша и Яна куда-то уехали, и она осталась одна стоять на крыльце Ледового Дворца. На душе было больно, ведь все эти разговоры - они добивали, а мне хотелось конкретики, ведь такие «качели» мучают меня.

***

Выпускной. Я отправилась со своей школой в ресторан, который был на улице. Место замечательное, но рядом отмечался еще выпускной моего прошлого класса, где я заметила Сашу Кострова. Мир каждый раз переворачивался, когда видела его. Соня в красном. Это был не просто цвет. Это было заявление. Платье было сшито из бархата цвета спелого граната, такого глубокого, что он, казалось, впитывал в себя весь свет фонарей, чтобы отдать его обратно мягким, роскошным свечением. Оно не кричало — оно шептало. Шептало на языке соблазна, на котором говорят только уверенные в своей силе женщины. Фасон был обманчиво простым — длинный рукав-реглан, высокая горловина, скрывающая ключицы, но открывающая спину. И именно в этой простоте таилась его дьявольская гениальность. Ткань, мягко облегая каждую линию ее тела, была воплощением сдержанной чувственности. Она не обтягивало навязчиво, а лишь обозначало: тонкий изгиб талии, плавные бедра, длинные ноги, угадывающиеся в ритме ее шага. С каждым ее движением бархат менял оттенок, то вспыхивая алым, то уходя в густую, почти черную тень. Это заставляло неотрывно следить за ней, ловить эти мгновения, когда свет играл на ткани, повторяя игру мускулов под ней. Но главным был не наряд. Главным было то, как она в нем чувствовала себя. Это платье было не просто одеждой. Это была вторая кожа, доспехи и оружие одновременно. Оно подчеркивало не только физическую красоту, но и ее поразительную внутреннюю собранность, спокойную мощь. В этом алом бархате она была не просто женщиной. Она была событием. Затмением. И все, кто находился рядом, понимали — равнодушным уйти не получится. Я аккуратно подошла к Кострову со спины и коснулась плеча. Он молча повернулся, а теперь появилась на наших лицах взаимная улыбка. Явно это была радость, которая не могла хлестать из всех щелей, а нужно было быть сдержанней. — Привет, аист. - я аккуратно приобняла Кострова, а тот лишь в ответ легонько притянул к себе. — Привет, сорока. Прекрасно выглядишь, пройдемся? - он аккуратно потянул меня за руку, и мы пошли по тротуару как можно дальше. — Знаешь, Костров, хоть мы теперь и в разных школах, но… Медленный танец мы так и не станцевали. Туда их вытолкнул шум выпускного — крики, смех, грохочущий бас. Они оказались в тихом кармане ночи, где под сенью старых лип царила прохлада и пахло мокрой после дождя землей. Золотые огни из окон актового зала ложились на асфальт причудливыми пятнами, но здесь, у деревьев, был лишь лунный свет, окрашивавший все в серебристо-синие тона. Она в своем алом бархате, которое теперь казалось не вызовом, а тайной. Он — в неудобном, но таком гордом выпускном костюме. Между ними висело невысказанное, тяжелое и сладкое одновременно. И тогда Саша, не говоря ни слова, протянул руку. Вопрос был в его глазах. Соня, не колеблясь, положила свою ладонь в его. Ее пальцы были холодными, его — горячими. Они начали двигаться без всякой музыки, кроме шелеста листьев над головой. Это было неловко сначала — его ладони на ее талии, ее рука на его плече. Они просто покачивались, почти не сходя с места, два силуэта в ночи. И он начал. Тихо, сбивчиво, словно пробуя: «Душа летела над лужами…» Голос его срывался, был лишен всякой пафосности, лишь чистая, голая интонация. Соня посмотрела на него, и губы ее тронула улыбка. Она присоединилась, ее голос, тихий и чистый, вплелся в его хрипловатый напев: «но не апрелем простужен был…» Они пели, глядя друг другу в глаза, и каждое слово песни обретало плоть и кровь. Это была не просто композиция «Пиццы». Это был их манифест. Их признание. В ее глазах и впрямь было оружие, от которого он не мог уклониться. Его речи ранили и лечили. Ее злость сметала все на своем пути, а нежности были причастием, которого он жаждал. Они медленно кружились, и алое платье вспыхивало в лунных лучах, а темный костюм сливался с тенью. Они пели о том, что «убивать — нехорошо», и понимали — они уже убили что-то в друг друге и родили что-то новое. Пели о «пороховом запахе счастья», и он чувствовал его — этот резкий, опасный и пьянящий запах, витавший между ними. Танец стал крепче, увереннее. Он притянул ее ближе, и ее рука скользнула с его плеча на шею. Они уже не пели, а шептали слова, договаривая песню друг другу, как клятву: «Твоё оружие против моих сил.» Когда последний звук затих, они просто стояли, обнявшись, лоб прислонив ко лбу, слушая, как бьются их сердца. Где-то там гремел выпускной, а здесь, под деревьями, два человека только что подписали свой собственный, ни на что не похожий договор. Оружием, которым было все, что они есть. — Слушай, Сонь. У меня есть небольшие проблемки сейчас, но знаешь, сейчас я хочу кое что сделать. - тот молча смотрел на меня и мялся на месте. Но здесь, в сизой лунной дымке, царила иная реальность. Воздух был густым от несказанного. Саша смотрел на Соню, и в его глазах плавилось все — и страх, и надежда, и та отчаянная решимость, что приходит лишь раз в жизни. Она в своем алом платье казалось ему единственным источником тепла в этой прохладной ночи. — Соня... — его голос прозвучал сипло, и он сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Она подняла на него взгляд, большие глаза в лунном свете казались бездонными. Он сделал глубокий вдох, словно ныряя в омут. — Там, — он кивнул в сторону шума, — все празднуют конец. А я... я здесь, чтобы попросить о начале. Он взял ее руки, и его пальцы были холодными и влажными от волнения. — Я, наверное, должен был подобрать какие-то красивые слова. Но все, что приходит в голову... это просто правда. Самая простая и самая сложная. Он замолчал, вглядываясь в ее лицо, ища в нем хоть каплю ответа. — Я люблю тебя, Соня. Не как друга. Не как брата. А так, как мужчина любит женщину. Так, как пустое небо любит звезды. Так, что от этого перехватывает дыхание и кажется, что сойдешь с ума. — Я знаю, что все это... сложно. Знаю, что у нас за спиной тонны этого дурацкого багажа — обиды, непонимание, Яна... — он выдохнул ее имя, словно пытаясь изгнать. — Но я смотрю на тебя, и весь этот багаж кажется мне таким незначительным. Пылью. Он прижал ее ладони к своей груди, чтобы она чувствовала бешеный стук его сердца. — Вот. Это все из-за тебя. Оно всегда стучало так только для тебя. Я просто... я просто был слишком слеп и труслив, чтобы признать это. Голос его дрогнул. — Я не прошу ничего взамен. Я просто... я должен был тебе это сказать. Потому что жить дальше, храня эту тайну в себе, было бы неправдой. А ты... ты заслуживаешь только правды. Он замолк, исчерпав все свои слова. И стоял перед ней, беззащитный и прекрасный в своей наивной, отчаянной смелости. — Идиот ты, Костров. - я лишь посмеялась с него, но не со зла. Он замолк, и последние слова повисли в воздухе хрупкими кристаллами, готовыми разбиться от любого неверного движения. Звуки выпускного донеслись очередным приливом — далекий, бессмысленный гул чужого счастья. Соня не сказала ни слова. Она смотрела на него — на его распахнутые, полные страха и надежды глаза, на напряженные губы, только что произнесшие то, что ждало своего часа, кажется, целую вечность. И в ее тишине не было ни сомнения, ни раздумий. Была лишь абсолютная, кристальная ясность. Она сделала шаг вперед. Плавно, как будто движимая самой ночью. Ее руки мягко поднялись, ладони коснулись его щек — прохладных, напряженных. Он замер, не в силах пошевелиться, его дыхание застряло в горле. И тогда она сама стала ответом. Ее губы коснулись его губ. Сначала это было всего лишь прикосновение — легкое, почти невесомое, словно она проверяла реальность происходящего. Испытательная вспышка, подтверждающая, что это не сон. А потом... потом поцелуй обрел жизнь. Это не было стремительной, страстной атакой. Это было медленное, неотвратимое погружение. Ее губы размягчились, отвечая на его дрожь. Она чувствовала вкус его признания — соленый от волнения, сладкий от облегчения. Ее пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Это был поцелуй, в котором растворились все их ссоры, все невысказанные обиды, все месяцы мучительного отдаления. Это был мост, перекинутый через пропасть непонимания. В нем было прощение. Принятие. И обещание. Он ответил ей с такой же безграничной, накопленной нежностью, его руки обвили ее талию, прижимая к себе так крепко, словно он боялся, что она исчезнет. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до смешанного дыхания, до стука двух сердец, наконец-то нашедших общий ритм. Когда они наконец разомкнули объятия, чтобы перевести дух, вдали как раз прогремел праздничный фейерверк. Яркие вспышки озаряли их лица — запыхавшиеся, растерянные, безмерно счастливые. Она не произнесла ни слова. Ей не нужно было говорить. Ее поцелуй сказал все. Но все ли так будет хорошо, как сейчас началось?