Сказка на заказ

      Утро в деревне началось, как обычно— с размеренного ритма, отточенного годами. Но сегодня в этом ритме появилась чужая нота. Лина проснулась раньше обычного. Солнце ещё только пробивалось сквозь плотные облака, окрашивая снега в перламутровые оттенки, а она уже сидела на краю кровати, пальцы нервно перебирали кружевную оборку ночной рубашки. Глаза, обычно такие ясные, сейчас были прикрыты тяжёлыми веками, но под ними бушевало что-то новое, тревожное и сладкое одновременно — ожидание. Завтрак стоял на столе, когда она спустилась. Пар поднимался от тарелки с овсянкой, заправленной лесными ягодами, которые собирали для неё жители. Но Лина лишь тронула ложкой густую массу, отодвинула тарелку. Её движения были отрывистыми, не такими плавными, как всегда. Она отпила глоток чая — слишком быстро, обжигаясь, — и встала. Женщина с пустым взглядом, но умелыми руками, натянула на неё шерстяные чулки, застегнула сапожки с меховой оторочкой. Другая подала тёплое платье цвета спелой вишни.  Лина обычно терпеливо ждала, позволяя завязывать ленты, поправлять складки. Сегодня же она ёрзала, пальцы сами тянулись к пуговицам, будто спеша освободиться. Её дыхание было чуть учащённым, грудная клетка поднималась и опускалась заметнее обычного.       — Всё хорошо? — монотонно спросила одна из женщин, поправляя воротник. Лина широко улыбнулась:       — Конечно!       Она выскользнула из их рук, едва последняя пуговица была застёгнута. Накинула короткую накидку с меховым капюшоном, не дожидаясь помощи, и почти выбежала на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть, но не остановил. Снег под ногами хрустел громче, резче. Она шла не своей привычной лёгкой походкой, а почти семенила, оставляя на утоптанной тропинке не аккуратные следы, а сбивчивую цепочку.       Жители, выполнявшие свои утренние ритуалы — мужчина с вёдрами, женщина, подметавшая крыльцо, двое, тащившие связку хвороста, — как всегда, поворачивали головы в её сторону. Их улыбки были одинаковыми, как под копирку, движения плавными и выверенными. Лина махала им рукой, кричала привычное: «Доброе утро!», но её голос звучал выше, звонче, с лёгкой дрожью нетерпения. Она не задерживалась, чтобы услышать их монотонные ответы. Её взгляд скользил по знакомым домикам, крышам, заваленным снегом, фонарям, но не цеплялся ни за что. Он был направлен вперёд и чуть вверх, к тому месту на границе деревни, где за высоким частоколом начинался лес. Она дошла до края поселения. Здесь обычно Лина останавливалась, поворачивала обратно, следуя негласному правилу, вбитому годами мягких, но неумолимых наставлений Хисоки: «За ограду — ни шагу. Там холодно и опасно».              Сегодня она замерла у самой границы. Деревянные колья частокола возвышались над ней, тёмные и мокрые от наста. За ними начинался мир, который она видела только из-за плеча брата. Мир густых, мрачных деревьев, где ветер выл по-иному, а тени были длиннее и глубже. Лина вдохнула полной грудью. Воздух пах хвоей, снегом и чем-то острым, чужим — свободой или опасностью? Она не знала. Но в кармане её накидки лежал смятый листок бумаги. Он жёг её кожу даже сквозь ткань. Лицо брата, запечатлённое там, казалось, смотрело на неё, подбадривая или предупреждая — она не могла разобрать. И вдруг она услышала за спиной мерные шаги по утоптанному снегу. Она обернулась: мимо неё, согнувшись под тяжестью охапки сухого хвороста, шёл мужчина. Его лицо было знакомым — один из тех, кто часто чистил дорожки у её дома. Пустые глаза смотрели прямо перед собой, ноги чётко отмеряли расстояние. Сердце Лины забилось гулко как колокол. Она сделала шаг навстречу, снег хрустнул громче обычного под её сапожком. — Эй! — её голос прозвенел, сорвавшись чуть выше, чем она хотела. Мужчина замер, поворачивая к ней голову с той же безжизненной улыбкой как и всегда. Лина сунула руку в карман накидки, вытащила смятый листок. Бумага шуршала, разглаживаясь под её пальцами, и она тыкала в неё указательным пальцем, дрожащим от нетерпения. — Смотри! — её голос стал тоньше, пронзительнее в морозном воздухе. Она поднесла флаер почти к самому лицу мужчины, к его стеклянным глазам. — Вот здесь написано место! Небесная Арена! В городе... — она споткнулась о незнакомое слово, — ... Ты знаешь, где это? В какой стороне? Её дыхание вырывалось белыми клубами пара, смешиваясь с холодным воздухом. Глаза, широко распахнутые, сияли любопытством. — Где это? Скажи! — Она потрясла листком перед его неподвижным лицом. Мужчина замер. Его стеклянный взгляд скользнул по бумаге. Он просто ждал команды, заложенной в его программу: отвечать на вопросы маленькой хозяйки. Пауза длилась несколько ударов её бешено колотящегося сердца. Потом его рука, толстая и грубая в шерстяной перчатке, медленно поднялась и указала. Не на тропинку. Не на дорогу. Прямо сквозь частокол, в самую гущу чёрных елей, туда, где снег лежал нетронутыми сугробами, а ветер выл протяжно и тоскливо. — Вон там, — произнес он монотонно, улыбка не дрогнула. — Этот Город. Там. Палец был направлен строго на восток. Туда, где горы вздымались особенно высоко, их острые пики терялись в низких, свинцовых облаках. Туда, куда не вела ни одна тропа. Лина сияла. Словно ей подарили самую желанную игрушку, она радостно кивнула мужчине с хворостом, её улыбка озарила морозное утро ярче солнца, пробивавшегося сквозь тучи. — Спасибо! — звонко крикнула она ему в след, уже поворачиваясь и почти бегом направляясь к главным воротам деревни. Сердце её колотилось как птичка в клетке, а в голове кружилась одна мысль: Братик ждет! Нужно спешить! Она не задумывалась о расстояниях. Мир за пределами её маленького снежного королевства существовал для неё лишь в рассказах Хисоки — ярких, но лишённых конкретики. Города, страны, километры — всё это было абстракцией, сказочными декорациями. Раз житель указал рукой туда, значит, надо было туда. За теми горами. Рядом. До него можно дойти пешком, как она ходила до дальнего пруда летом вместе с охраной. Ей и в голову не приходило, что между ней и ареной лежат сотни километров пересечённой, дикой местности, непроходимые перевалы и враждебный мир. У главных ворот царило привычное утреннее движение. Тяжёлые створки были распахнуты настежь, пропуская холодный воздух снаружи. Двое стражей в серых тулупах, лица которых казались высеченными из льда, стояли снаружи, их смена вот вот начиналась. Их ночные коллеги, такие же бесстрастные, с лампадками в руках, уже выходили из деревни, чтобы уступить место дневному караул. Для Лины это был просто фон, обыденный ритуал, который она видела сотни раз: люди пришли, люди ушли. Ворота открыты. Её не занимала логика смены караула, не тревожила мысль, что ворота вот-вот закроются. В её маленьком мире всё существовало для её удобства. Лина замерла у самых ворот, её маленькая фигурка казалась особенно хрупкой на фоне массивных деревянных створ. Дневная смена стражей уже отправилась на посты в лес за пределами деревни. Но один из внутренних караульных, тот, что должен был задвинуть тяжёлый засов после смены, застыл. Неподвижно. Его рука, на мгновение занесённая к толстому брусу засова, замерла в воздухе. Глаза, обычно стеклянные, но всё же отслеживающие движения, уставились в пустоту перед собой. Ни моргания, ни дыхания, ни малейшего трепета мускулов. Он походил на внезапно застывшую восковую фигуру, поставленную охранять проход. Лина нахмурилась, впервые за долгие годы ощутив холодок недоумения. Она привыкла к мгновенной реакции. Стоило ей приблизиться, заговорить – и эти люди поворачивались к ней, улыбались своими безжизненными улыбками, спешили исполнить любое пожелание. А этот... будто не видел и не слышал её вовсе. — Эй! — её голосок, обычно звонкий, прозвучал удивлённо в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра за воротами. Она подошла ближе, осторожно тронула варежкой его рукав толстого тулупа. — Мне нужно, чтобы ты проводил меня! До города! Туда! — Она показала пальчиком в восточном направлении, туда, куда указал мужчина с хворостом. — Это очень важно, Я должна увидеть братика. Ничего. Абсолютная тишина в ответ. Только ветер шумел в ушах, да где-то далеко каркала ворона. Лина отступила на шаг, её сердце забилось тревожно и обиженно. Почему он не слушается? Братик же сказал, что они всегда будут делать, что я попрошу! Мысль о возможном непослушании жителя казалась ей абсурдной, невозможной. Она не знала о крошечной игле Иллуми, вонзенной в мозг каждого из них, не знала, что годы беспрерывной службы и суровые горные условия несмотря на подпитку и созданные, для поддержания тела, условия могли все-таки истощить организм до конца и что перед ней, прямо сейчас, находился буквально труп, все еще стоящий на ногах лишь благодаря ауре, что все еще исходила из иглы в его тело. Для неё это был просто человек, вдруг переставший её слышать. Её взгляд метнулся к распахнутым воротам. Позади – знакомый уют, снежные улочки, покорные жители. Снаружи – дикий простор, темный лес, вздымающиеся к небу мрачные горные пики, затянутые пеленой. И путь к братику. К его великому бою. В груди что-то болезненно сжалось. Нарушить запрет. Эти слова прозвучали в её сознании с ледяной ясностью. Братик строго-настрого велел никогда не выходить за ворота. Никогда. Даже если очень хочется. Это было первое и самое нерушимое правило её маленькой вселенной. Но... но ведь страж стоит! Он не закрывает ворота! Он... он не ругает её! Может быть... Лина сжала в кармане смятый флаер, ощущая шершавость бумаги под варежкой. Может быть, он понял? Понял, как мне это важно? Понял, что я должна увидеть братика там, на арене, таким сильным и великолепным? Может, он... разрешает? Детская логика, отчаянная и искренняя, быстро выстроила оправдание. Страх перед нарушением приказа брата боролся с новым, всепоглощающим желанием – желанием быть частью его мира, пусть даже на мгновение, пусть издалека. И желание победило, подогретое странной пассивностью стража и зияющим проходом в стене. — Ладно, — прошептала она себе под нос, делая шаг вперед, к самому порогу. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. — Я и сама дойду. Дяденька ведь показал направление. А братик... братик поймет. Он же знает, как я его люблю. Да и жители ведь слушаются его, если бы он не одобрил то меня бы остановили да? Она бросила последний взгляд на застывшего стража. Его неподвижность теперь казалась ей не странной, а... одобрительной. Молчаливым разрешением. Лина глубоко вдохнула колючий морозный воздух, пахнущий хвоей, и сделала решительный шаг вперед. Её кукольный сапожок с меховой оторочкой опустился на нетронутый снег за пределами деревни. Хруст был громким, чужим, как щелчок ловушки. За ней тяжелые ворота оставались распахнутыми, немым укором и зияющей дырой в прежней жизни. А перед ней расстилался бескрайний, враждебный и незнакомый мир. Лина не оглядывалась. Её глаза, полные решимости и детской веры, смотрели только на восток, туда, где за горами сиял мираж арены и ждал братик. Она шагнула в неизвестность, не ведая, что злой рок судьбы лишь на миг ослабил свою хватку, в самый важный момент выпуская ее, наплевав на все старания Хисоки, чтобы затянуть петлю туже. Первые шаги за воротами были лёгкими, почти воздушными. Снег под ногами хрустел по-новому, звонко, как будто приветствовал её. Лина шла, высоко поднимая ноги в тёплых сапожках, её вишнёвое платье и накидка ярким пятном выделялись на фоне белизны. Она смотрела строго на восток, туда, куда указал палец жителя, туда, где сквозь редкие здесь деревья виднелись покатые склоны следующих горных отрогов. «Прямо», – думала она с детской прямотой. Раз указали прямо, значит, идти нужно прямо. Никаких троп, никаких обходов. Через сугробы, через чащу – напрямик. Но уже через полчаса шаг её замедлился. Сугробы, сначала лишь по щиколотку, становились глубже. Снег здесь, в лесу, никто не утаптывал. Он был рыхлым, коварным. Каждый шаг требовал усилия: нужно было высоко поднять ногу, пробить снежную толщу, опустить её, увязнуть по колено, а то и выше, вытащить вторую ногу. Варежки промокли от снега, который она инстинктивно хватала, пытаясь удержать равновесие. Холод, который раньше был лишь свежим поцелуем на щеках, начал пробираться внутрь. Он заползал под меховую оторочку накидки, кусал щиколотки выше сапог, цеплялся за кончики пальцев в промокших варежках. Лина впервые за долгое время почувствовала, как её тело дрожит – мелкой, назойливой дрожью, с которой невозможно справиться. – Холодно... – вырвалось у неё, белое облачко пара повисло в воздухе. Она остановилась, тяжело дыша. Вокруг стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь её собственным дыханием и далёким скрипом веток где-то в вышине. Свет, скудный и серый, пробивавшийся сквозь редкие просветы в облаках, начал таять. Не потому что вечерело – прошёл лишь час, от силы полтора. А потому что лес вокруг неё изменился. Редкие сосны сменились густой стеной древних елей. Их тёмно-зелёные, почти чёрные лапы, тяжелые от снега, сплетались над головой в непроницаемый полог. Свет сюда почти не проникал. Царил сумрак, синеватый и холодный, как вода в глубине колодца. Воздух пах сыростью, гниющими иголками и чем-то другим – острым, диким, чужим. Лина подняла голову, оглядывая мрачные стволы, уходившие ввысь, в полумрак. Здесь было тихо и пугающе. Ни веселых огоньков фонарей, как в деревне, ни знакомых лиц жителей. Только вековые деревья да глубокий, бездонный снег. Страха, как такового, не было. Был дискомфорт, нарастающая усталость и недоумение. Почему стало так темно? Почему так холодно и так трудно идти? Она вспомнила прогулки к пруду – там было легко, солнечно, и дорога занимала совсем немного времени. А тут... просто леса больше, – подумала она с детской логикой. – Значит, нужно идти дольше. Потому что братик – далеко. Она сжала кулачки в варежках, чувствуя, как мокрый мех холодит кожу. В кармане накидки лежал листок – её компас, её путеводная звезда. Мысль о братике, о его улыбке на афише, о его силе на арене, согревала сильнее любой печки. Она представляла, как он удивится, увидев её! Как он обрадуется! Он же всегда говорил, что она умница. А она смогла! Вышла из деревни и идёт к нему! – Ничего... – прошептала она себе, стуча зубами от холода. – Я... я дойду. Она сделала новый шаг, увязая по бедро в рыхлой снежной массе. Потом ещё один. И ещё. Её маленькая фигурка, яркая, как ягодка, медленно, с невероятным упорством, пробивалась сквозь синеватый полумрак чащи, уходя всё глубже в объятия суровой и равнодушной горной тайги. Тропинок не было. Было только "прямо". И вера, что где-то там, за этими бесконечными горами и лесами, её ждёт самый важный человек в мире. Сумрак сгущался, превращаясь в сизую, ледяную мглу. Каждый шаг Лины давался с нечеловеческим усилием. Снег, поначалу лишь цеплявший подол платья, теперь хватался за нее мертвыми, ледяными пальцами. Глубина сугробов местами достигала ее груди. Она пробивалась сквозь них, как крошечная букашка сквозь сахарную гору, задыхаясь, сбиваясь с ритма. Накидка, когда-то такая нарядная, теперь была местами изорвана о низкие, цепкие ветви древних елей. Меховая оторочка обвисла, промокла насквозь и покрылась ледяной коркой, тяжело болтаясь на её плечах. Холод проник под кожу, въелся в кости, превратив дрожь в постоянную, изматывающую вибрацию всего тела. Воздух резал легкие как лезвие. Перед глазами плясали черные точки, сливаясь в темные пятна. Она не понимала, сколько прошло времени – час, два? Понятие страха было ей чуждо, но на смену детской уверенности пришло тупое, животное изнеможение и полная дезориентация. Лес, казавшийся сначала просто «побольше деревьев», теперь был лабиринтом из гигантских, мрачных стволов, уходящих в непроглядную высь. Ветви сплетались над головой в сплошной готический свод, почти не пропускавший и проблеска дневного света. Тишину нарушали лишь её собственное прерывистое дыхание, хруст снега да непонятные, далекие звуки – то ли скрип дерева, то ли... рычание? Она не различала, не пыталась понять. Её мир сузился до одного: «Идти прямо». Ноги подкашивались. Силы покидали её с каждым шагом. Она споткнулась о скрытую снегом корягу, упала лицом в колючий снег. Холод обжег щеки. С трудом поднялась, отряхиваясь, чувствуя, как ледяная крошка забивается за воротник. Её рука судорожно полезла в карман накидки – последний островок тепла и надежды. Бумага. Листок с братиком. Он был здесь, с ней. Она вытащила его, смятый, почти размокший, но лицо Хисоки всё ещё угадывалось – его хищная, манящая улыбка. И в этот момент, сквозь пелену накатывающего обморока и сизую мглу леса, она увидела их. Сначала – сапожки. Не грубые, деревенские, а изящные, высокие, из тонко выделанной кожи, отороченные густым, ослепительно белым мехом. Они стояли на снегу так легко, будто не утопали в сугробе, а парили над ним. Лина медленно, с огромным усилием подняла взгляд вверх. Белоснежная шубка, струящаяся, невероятно густая и теплая на вид. Мех воротника обрамлял лицо – бледное, как фарфор, с тонкими, изящными чертами. Длинные, струящиеся волосы цвета первого снега, ниспадающие почти до талии. И глаза – большие, невероятно светлые, почти прозрачные, как льдинки, смотрели на неё с выражением чистого, неподдельного изумления. Незнакомка присела перед Линой, её движения были плавными, беззвучными. Лина почувствовала лёгкое, но невероятно теплое прикосновение к своей щеке. Голос, доносящийся словно сквозь толщу воды, был мелодичным, но полным недоумения: — Господи... Что в этом месте делает ребенок? Он ведь говорил... что здесь необитаемая зона... Лина не слышала смысла. Она улавливала только обрывки. Сознание плыло, темнота сгущалась по краям зрения. Но в её затуманенном мозгу вспыхнула последняя, яркая искра: путь! Помощь! Она судорожно протянула руку с зажатым в ней флаером. Пальцы её, посиневшие от холода, дрожали. Она не просила, не молила. Она приказывала, как привыкла делать с жителями деревни, с абсолютной, детской уверенностью, что её слово – закон для любого встречного. Голос её был слабым, хриплым, но в нем звучала жалкая попытка повелительной интонации: — Сюда... — она тыкнула мокрой бумажкой в руку незнакомки, в место, где было написано название города и арена. — Мне... нужно сюда... Больше она не могла. Мир резко накренился, потемнел и рухнул в бездну. Её маленькое, изможденное тельце обмякло и начало падать в снег. Но прежде чем оно коснулось холодной белизны, её подхватили сильные, но удивительно нежные руки. Белоснежная шубка мягко приняла её. Последнее, что запечатлели её затухающие чувства – это невероятная теплота, исходящая от незнакомки, и запах – тонкий, холодный, как горный воздух, но с ноткой чего-то неуловимо сладкого. Незнакомка подхватила хрупкое тело Лины с легкостью, удивляющей для её утончённого вида. Она прижала девочку к себе, закутав краями своей роскошной шубы, ощущая, как тот маленький комочек дрожит конвульсивной дрожью переохлаждения. Взгляд её, холодный и аналитический, скользнул по посиневшему личику, спутавшимся рыжим прядям. Потом он упал на смятый листок, который Лина так яростно сунула ей в руку. Она развернула флаер. Янтарные глаза Хисоки смотрели на неё с печатной бумаги, полные привычного вызова и опасного очарования. Брови незнакомки едва заметно приподнялись. На тонких губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее удивление или... интерес? Она внимательно прочла название арены, город, дату. — Хисока... — прошептала она, и в её голосе прозвучала тень знакомства, кто же не слышал о нем. Она снова посмотрела на потерявшую сознание девочку в своих руках, на её хрупкость и странное, вызывающее доверие. — И зачем тебе понадобилось на выступление этого мясника? Она аккуратно подобрала обрывки вишнёвой ткани, торчащие из-под её шубы, и, крепче прижав Лину к себе, повернулась. Её шаги, несмотря на глубокий снег, были лёгкими и стремительными. Она шла не на восток, а вглубь леса, туда, где, казалось, не было ничего, кроме вековых деревьев и белого безмолвия. Но в её движениях была абсолютная уверенность. Она знала, куда идти. И несла с собой неожиданную находку – хрупкую тайну, связанную с одним из самых опасных людей на континенте. История только начинала раскручивать свой клубок. Сознание возвращалось обрывками, как свет сквозь плотные шторы. Первый раз она открыла глаза на долю секунды – мелькнули белые потолки, странный запах и... тишина, не похожая на шум деревни. Больница. Тьма снова накрыла с головой. Второй раз она пришла в себя уже в движении. Мягкое покачивание, монотонный гул под полом. Она лежала на чём-то очень широком и мягком, укрытая лёгким, но тёплым пледом нежного голубого оттенка. Лина приподняла веки. Потолок здесь был высокий, обшитый полированным деревом с изящными молдингами. Боковая стенка купе тоже деревянная, с инкрустацией. На столике из тёмного дуба стояла хрустальная ваза с одной-единственной, незнакомой Лине, белоснежной розой. Воздух пах дорогой кожей, свежей древесиной и едва уловимыми духами – нежными, холодноватыми, как снег в горах, но с тёплой ноткой. Она осмотрела себя. Накидки с меховой оторочкой не было. На ней осталось только то самое вишнёвое платье, изрядно потрёпанное лесным путешествием: ткань местами испачкана хвоей и смолой, кружева обтрепаны. Но кто-то постарался привести её в относительный порядок – грязь была стёрта, платье аккуратно расправлено. На ногах вместо тёплых сапожек были простые, но изящные туфельки из тёмного бархата, идеально ей по размеру. Незнакомка, – догадалась Лина с детской простотой. – Она сделала, как я попросила. Довела сюда. Для Лины обстановка роскошного купе не была чем-то из ряда вон выходящим. Хисока, баловавший её, всегда привозил из своих поездок нечто экстравагантное: музыкальные шкатулки, инкрустированные драгоценными камнями, кукол в платьях от лучших портных, мебель из редких пород дерева для её комнаты. Богатство было для неё привычной, но не замечаемой обёрткой мира, где центром всегда был он. Она лишь потрогала рукой гладкую деревянную стенку, как бы проверяя реальность, и снова закрыла глаза, чувствуя остаточную слабость и ломоту во всём теле. Мысли путались: лес, холод, белоснежная шубка и... братик. Скоро она его увидит! Примерно через двадцать минут в купе вошёл мужчина. Он был одет в безупречно отглаженную форму глубокого синего цвета с золотыми пуговицами и аксельбантами. Фуражка с лакированным козырьком сидела на нём идеально. Его лицо было учтивым, почти подобострастным. Лина открыла глаза и смотрела на него без страха, лишь с лёгким любопытством. — Мисс, — мужчина склонился в почтительном поклоне, его голос звучал тихо и чётко, как отлаженный механизм. — Мы прибываем. Ваша сопровождающая дала указание высадить вас именно на этой станции. Позвольте проводить вас к выходу? Лина кивнула, не вставая. Она чувствовала, как поезд ощутимо сбавляет ход. Мужчина терпеливо ждал, пока она поднимется. Ноги подкашивались, голова слегка кружилась, но мысль о близости цели придавала сил. Она встала, опираясь на спинку дивана. Проводник тут же предложил руку, Лина тут же подала свою, все, как и надо, как в деревне, каждый крутится вокруг нее. Он открыл дверь купе и пропустил её вперёд. Они прошли по тихому, полупустому вагону, устланному толстым бордовым ковром. Лина шагала, чувствуя на себе почтительные взгляды других проводников, стоявших у дверей своих купе. Они прибыли. Дверь вагона распахнулась – и на Лину обрушился мир. Гул. Невообразимый, всепоглощающий гул десятков, сотен голосов, сливающихся в один мощный рокот. Топот сотен ног по каменным плитам. Свистки, объявления из громкоговорителей, доносящиеся откуда-то сверху и перебивающие друг друга. Запахи – едкие выхлопы, пар от поездов, дешёвая еда, духи, пот, пыль – всё смешалось в один тяжёлый, чуждый коктейль. И люди. Их было столько! Они спешили, толкались, смеялись, кричали, несли чемоданы, обнимались, прощались – живая, бурлящая, хаотичная масса, в которой Лина почувствовала себя пылинкой, затерянной в водовороте. Она замерла на ступеньках вагона, вцепившись в поручень. Её глаза, огромные от изумления, метались по перрону. Никто не смотрел на неё. Никто не улыбался ей, как в деревне. Никто не замечал её маленькой, измождённой фигурки в платье. Они проходили мимо, огибая её, как неодушевлённое препятствие, погружённые в свои дела, свои разговоры, свои миры. Эта полная невидимость, это равнодушие огромного механизма под названием "город" было для неё шоком куда большим, чем холод леса. В её деревне каждый её шаг был замечен, каждое слово услышано. Здесь же она была никем. Проводник, стоявший чуть позади, деликатно кашлянул: — Мисс, позвольте указать направление. Видите ту башню? Он поднял руку, но Лина уже смотрела туда, куда он собирался указать. И даже не смотрела – впилась взглядом. Она возвышалась над всем. Гигантская, устремлённая в свинцовое небо, сверкающая тысячами огней даже днём. Небесная Арена. Её формы, облицованные зеркальным стеклом и сталью, ловили скупой дневной свет и отражали его миллионами бликов, как настоящий кристалл. Она была похожа на фантастическое сооружение из рассказов Хисоки, только во сто крат больше, грандиознее, реальнее. И где-то там, внутри этого сияющего чуда, был он. Её братик. Лина ахнула, забыв о толпе, о шуме, о своей усталости. Весь её мир, весь её страх, всё недоумение сжалось в одну яркую, жгучую точку желания – добраться туда. К нему. — Братик... — прошептала она, и это слово перекрыло гул вокзала. Не слушая больше проводника, не оглядываясь, она шагнула с подножки вагона на каменные плиты перрона. Её бархатные туфельки коснулись грязноватого пола огромного, чуждого мира. И она пошла. Не к выходу со станции, как все, а сквозь толпу, пробиваясь, как маленький буксир против течения, к тому месту, где сквозь стеклянные стены вокзала сияла и манила своей недоступной красотой Небесная Арена. Её путь только начинался, и он лежал через кишащий людьми, шумящий и равнодушный город.