Молчать и смотреть

Что человечество знает о любви? Что о ней знают те, кто раздаёт её направо и налево? Что о ней знаешь ты? Слегка шершавые бледные руки перебирают прядь за прядью, собирая в тоненькую косичку на блондинистой макушке. Акутагава не плачет, его слёзные каналы полностью атрофированы бездействием. Но сейчас, в этом приторно-сладком сейчас, больше всего на свете ему хочется именно заплакать. От счастья. «Да-да, Осаму Дазай, я непременно стал счастливее, твоё признание мне нахрен не всралось». Мысли играют в чахорду, тиканье настенных часов раздражает так, что хочется зарядить в них тапком подобно игре в дартс. Всё мешает. Мешает рефлексировать и осознавать не осознаваемое. Матерь божья, на его острых коленях, прямо сейчас, в данную минуту, посапывая и изредка скуля что-то невнятное лежит Ацуши. Ахуеть можно. А сам то он не спит? Если это сон, злая шутка, или акт милосердия над сбежавшими нервными клетками – Акутагава не выдержит. О любви он знает только то, что в нём она есть и то, что иногда её тяжело разглядеть под свинцовой пеленой ненависти. И то, что у него наконец это получилось. Когда именно это произошло – знает только личный дневник и с небольшой вероятностью частный психолог. Рюноске не хочет знать сколько зарплат было потрачено на еженедельные походы в кабинет с мягкими пуфиками и горой бумажных платочков для тех, кто плачет. Акутагава не плачет, но чувствует как горячая слеза бежит по не менее горячим щекам, когда блондинистая макушка слегка дёргается на его коленях, устраивается поудобнее и что-то мычит себе под нос. Теперь он уже не шевелится – боится спугнуть, боится лишний раз дёрнуть побледневшей не то от недостатка железа в крови, не то от эмоционального перенапряжения рукой. Да что там говорить – он не прочь был бы вставить себе зубочистки меж век чтобы, не дай боже, не сморгнуть. Потому что когда моргаешь – мираж растворяется, а Акутагава тот ещё неудачник, следовательно, происходящее в данный момент просто не может быть реальностью. Мозг кричит что-то вроде: «Эй, да ты ж просто перебрал с алкоголем, дурак что ли? Очнись». Акутагава противится. Он не пьёт. Здоровье не позволяет. О веществах посерьёзнее даже и речи быть не может. В Мафии не так хорошо платят это во-первых, а во-вторых, он бы давно потерял контроль над собой и яростно требовал «привезти сюда Ацуши», даже если бы он горделиво восседал над ним и маячил своей вечно довольной, невинной рожей. Потому что Ацуши ему мало примерно всегда. Потому что Ацуши это человек, которым просто невозможно насытиться вдоволь. «Должно быть с точностью до наоборот» – ехидно подкидывает поплывший мозг. «Должно, да не обязано» – мысленно парирует Акутагава. И впрямь, распизделось же это ненавистное содержимое черепной коробки так, что мама не горюй. Завязывать надо с ноотропами, дабы ничего больше не провоцировало такую бешеную мозговую активность. Лучше уж вообще ни о чём не думать. Лучше просто видеть пред глазами эту белобрысую голову. Всегда. Двадцать четыре часа в сутки. И научиться не бояться моргать.