Night of fire

***

Чанбин уже был на дороге. До дома оставалось всего двадцать минут — и с каждым метром, что приближал его к Сынмину, сердце билось всё сильнее. Мысль о том, что омега жив и в безопасности, медленно возвращала спокойствие, то самое редкое чувство, которое он давно не позволял себе испытать. Он никогда не имел права на слабость — его воспитывали иначе. Его учили быть машиной, безжалостной и точной. Но он так и не стал ею до конца. Чанбин не убивал тех, кто не заслуживал смерти, и в глубине души презирал тех, кто находил удовольствие в чужих страданиях. Снаружи он казался суровым, бесчувственным, почти каменным. Но за закрытой дверью комнаты мог часами сидеть в темноте и плакать — за Джисона, за Хёнджина, за Чонина. Он всегда был готов подставить плечо, даже спину, ради них. С годами он научился выглядеть как машина, хотя внутри ею так и не стал. А потом появился Сынмин. И Чанбин понял, что человек способен любить так сильно, что сердце будто вырывается из груди. Когда он узнал, что его мальчик у Совона, впервые ощутил настоящий страх. Резкий, металлический, с запахом смерти. Страх, который шептал: если не успеешь — погибнете оба. Во время разговора с Совоном в его голосе слышался только гнев — но под ним скрывалось нечто большее. Он знал, что злится не на врага, а на самого себя. Теперь всё позади. Он идёт домой. Он спас его. И это главное. Дорога пуста — ни машин, ни света. Будто сам мир решил дать ему немного времени, чтобы собраться с мыслями. Тело ноет от усталости. Хочется просто принять душ, обнять свою «малинку» и уснуть. Спокойно. Нормально. Как живут обычные люди. Но Чанбин знал: в их мире не бывает как " у нормальных людей"...

***

Сынмин сидел в своей комнате. Некоторые участки тела были туго забинтованы, но он почти не чувствовал боли. Сейчас сердце и мозг были заняты другим — мыслью о том, что альфа скоро вернётся. Он просто хотел, чтобы Чанбин вошёл, обнял его, и они заснули вместе. Без слов. Без объяснений. Он никогда не позволял себе слабость, хотя иногда хотелось просто всё бросить и уйти. Но каждый раз, видя Минхо, Чана и Ликса, понимал — он не может. Они были не кровью, но братьями, и это значило для него всё. Сынмин учился медицине, чтобы спасать других. Но кто должен был спасти его самого? Он умел радоваться чужому счастью, даже когда внутри тускнел всё сильнее. И всё же снова поднимался, улыбался, жил — ради других. Феликс не раз пытался помочь, но Сынмин всегда отмахивался, уверяя, что всё в порядке. Хотя Ликс, Хо и Чан прекрасно чувствовали, что это ложь. Просто не трогали, не лезли в душу — из уважения и чтобы не сделать больнее. Иногда он спал с альфами, лишь чтобы течка проходила не так мучительно. Но к себе, к сердцу — никого не подпускал. До того самого альфы. С кудрявыми волосами и дурацкими шутками. Впервые в жизни он захотел быть слабым. Хотел, чтобы его обняли, чтобы любили. И его действительно полюбили — так сильно, что в это не верилось. Он тоже полюбил. Не меньше. Но время снова заставляло быть сильным. Он не мог позволить себе панику — если бы Джисон увидел в его глазах страх, сам бы сломался. Да, он боялся. Страх обжигал изнутри, но любовь и вера в Чанбина возвращали его к жизни. К тому самому альфе, который сорвался с места, стоило только позвать. Чанбин стал для него тем, кто разрешил быть собой — без масок, без защиты. Просто Сынмином. Альфа позвонил несколько минут назад и сказал, что скоро будет дома. Омега выдохнул, впервые за долгое время почувствовав, как напряжённое тело медленно расслабляется. Он подождёт. Он дождётся его. И как только альфа войдёт в дом, они уснут в объятиях — именно так, как оба мечтали.

***

Дверь открылась без звука. Только лёгкий скрип напомнил Сынмину, что мир всё ещё существует. Он поднял голову — и встретился взглядом с Чанбином. Альфа стоял на пороге, всё ещё в пыльном плаще, с покрасневшими от усталости глазами. На щеках — следы высохшего пота и крови, на руках — ссадины. Но взгляд… Взгляд был живой. Тот самый, что он боялся больше не увидеть. Сынмин не сказал ни слова. Он просто поднялся с кровати, морщась от боли, и сделал несколько шагов навстречу. И Чанбин — будто что-то внутри него оборвалось — тоже пошёл вперёд. Они встретились посреди комнаты. Без слов. Без пауз. Руки альфы сразу нашли его талию, прижимая к себе, будто боясь, что омега растворится, если отпустить хоть на секунду. Сынмин уткнулся лбом в его грудь, чувствуя знакомый запах — металл апельсины , родной тёплый... Мир стал тише. Всё, что было — страх, усталость, шум, — исчезло. Остался только этот звук: ровное биение сердца под ладонями. — Ты... пришёл, — выдохнул Сынмин. Голос дрогнул. — Конечно, — хрипло ответил Чанбин, прижимая его крепче. — Я всегда приду. Он говорил спокойно, но пальцы дрожали, будто тело всё ещё не осознало, что больше не нужно сражаться. Сынмин поднял голову — их взгляды снова встретились. Глаза альфы были полны всего: вины, страха, облегчения и такой нежности, что дыхание перехватило. — Прости… — прошептал Чанбин, почти беззвучно. — Я не должен был позволить… — Тсс… — Сынмин приложил пальцы к его губам. — Ты успел. Это всё, что важно. Молчание снова заполнило комнату. Но теперь оно было другим — не пустым, а тёплым, живым. Чанбин осторожно коснулся его лица, большим пальцем проводя по щеке, где кожа всё ещё хранила следы усталости. Потом — лёгкий поцелуй в висок, в лоб, в губы. Медленный, почти молитвенный. Сынмин ответил, тихо, будто боялся разрушить момент. В его теле ещё болела каждая клетка, но сердце наконец стало лёгким. — Иди,прими душ а потом пойдём спать, — шепнул он, не открывая глаз. Через десять минут алфа вышел из душа просто подошёл поцеловал лоб омеги и лёг рядом Чанбин обнял за талию не отпуская его рук. Он знал — мир подождёт. Сейчас всё, что нужно, — это лечь рядом, чувствовать тепло рядом и просто дышать вместе. Впервые за долгое время они оба могли позволить себе быть живыми.