Пламя свободы

Дворец горел так ярко, что ночь стала днём. Пламя лизало гобелены с вышитыми золотыми драконами, и те корчились, будто живые, прежде чем превратиться в чёрные лохмотья. Воздух был густым от дыма и крови — сладковатого, металлического запаха, который въедался в кожу и не отпускал уже никогда. Эвтиде было девятнадцать. Она пряталась за троном — огромным, вырезанным из чёрного дерева, с инкрустацией из драконьих клыков. И видела она всё. Старший брат, наследник Эйрик, стоял, сгорбившись, в углу зала. Ему было двадцать два. Ещё утром он учил её фехтовать во дворе, смеялся, когда она путала стойки. Теперь его руки были вывернуты за спину, лицо в крови. Палач в маске с пепельным клинком на груди поднял меч. Лезвие сверкнуло в отблесках огня. Один удар. Голова Эйрика покатилась по мрамору, оставляя за собой тёмный след. Глаза его остались открытыми и смотрели прямо на неё, как будто до последнего момента он знал, где она прячется. Отец уже лежал у подножия трона, горло его было разрублено от уха до уха, а корона валялась рядом, вся в крови. Сестры-близняшки, десять лет отроду, были прибиты к стене копьями, как бабочки к доске. Одна ещё едва слышно дёргалась. А потом мать. Королева Элисара стояла на коленях в центре зала, окружённая рыцарями в пепельных плащах. Её золотые волосы, когда-то заплетённые в королевскую косу, теперь висели спутанными прядями, пропитанными кровью. На груди — глубокий порез, но она ещё дышала. Ещё смотрела. Прямо на Эвтиду, глаза в глаза. Но не кричала. Мать никогда не кричала, даже сейчас. Один из рыцарей, тот, что был выше всех, с голосом как скрежет железа по камню, подошёл ближе. — Где последняя? — спросил он. Мать улыбнулась кровавыми зубами. — У вас никогда не будет всей драконьей крови. Меч вошёл ей в живот нарочито медленно, чтобы она почувствовала каждый дюйм стали, и лишь тогда она закричала, но не от боли… от ярости. — Беги в Пепельные горы! Голос разорвал ночь, перекрыв даже рёв огня. Эвтида почувствовала, как этот крик врывается ей в грудь, в кости, в саму кровь. Она бежала по потайному ходу, который мать показала ей «на всякий случай». Сквозь дым, сквозь крики, сквозь запах горелого человеческого мяса. Дворец позади рушился, как карточный домик.

***

Дождь лил третий день подряд, превращая дорогу в сплошное болото. Эвтида сидела под прогнившим навесом заброшенной фермы, прижав колени к груди. Плащ её промок насквозь, волосы слиплись от грязи и крови — чужой и своей. В ладони она сжимала маленький кинжал — единственное оружие, что успела схватить из дворца. Лезвие давно потемнело от ржавчины и засохшей крови. Три недели без сна, без еды, кроме ягод и кореньев. Три недели, когда каждый шорох в кустах казался шагами охотников. Три недели, когда она просыпалась от собственного крика и не могла вспомнить, кто она теперь. Не Эвтида, не принцесса, а просто девочка с огнём в венах, которую все хотят прирезать. Она подняла глаза к небу. Дождь хлестал по лицу, смывая грязь и слёзы, которые она себе не позволяла. — Я иду, мам, — прошептала она в пустоту. — Я найду Пепельные горы.

***

Эвтида шла уже четвёртую неделю, и каждый шаг отдавался в костях тупой болью. Ноги в крови — подошвы стёрты до мяса, сквозь разорванные туфли сочилась сукровица. Она давно выбросила королевские башмачки с серебряной пряжкой; теперь на ногах были куски кожи, отрезанные от седла мёртвой лошади и обмотанные верёвкой. Голод грыз изнутри острее любого клинка. Труп лежал у обочины — стражник дворцовой гвардии, ещё в синем плаще с драконом. Его убили свои же: горло перерезано, глаза выклеваны воронами. Эвтида стояла над ним минуту, может две, пока дождь смывал кровь с его лица. Потом опустилась на колени и вывернула его поясную сумку. Там было полбуханки хлеба — чёрствого, заплесневелого, но хлеба, да кусок вяленого мяса. Она ела, не жуя, давясь, и плакала без звука, потому что рот был набит, а слёзы текли по грязи на щеках. Она вытерла рот рукавом и прошептала: — Прости, дядя Рорк. Ты учил меня верховой езде. Ты не заслужил такого. С тех пор она перестала считать трупы. Месть — единственное, что осталось. Она повторяла это, как молитву, когда ноги подкашивались. Ночь она встретила в листве.

***

Собаки. Сначала далёкий, но упорный лай. Потом ближе. Три, нет, четыре пса. И голоса людей. Орден уже пустил по следу ищеек. Она слышала, как один из охотников кричал: — Последняя драконья кровь! — крикнул кто-то сверху, с тропы. Голос был хриплый, прокуренный, но громкий достаточно, чтобы перекрыть лай. — Золота за живую вдвое больше, чем за мёртвую! Господин хочет, чтобы она дышала, когда её приволокут! Эвтида свернула с тропы и побежала, не разбирая дороги. Ветви хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы. Она упала в овраг, скатилась вниз, в грязь и прелые листья, и зарылась в них, как зверёк. Листья были холодные, мокрые, вонючие. Черви ползали по рукам. Она вдавила лицо в землю, чтобы не дышать, и считала удары сердца. Собаки пробежали в трёх шагах. Один остановился, нюхал воздух. Она чувствовала его горячее дыхание сквозь листву. Зубы клацнули совсем рядом — пёс схватил кусок её плаща, оторвал клок. — Здесь пусто! — крикнул кто-то. — Дальше! Они ушли. Она пролежала до рассвета. Когда выбралась, была вся в земле, в червях. Но жива.

***

Он появился на пятой неделе. Пьяный наёмник-одиночка увидел её у ручья, где она мыла лицо. Он вышел из-за ольхи, шатаясь, тяжёлый, как медведь после спячки. Лицо красное, глаза мутные. От него несло кислятиной перегарного вина и давно не стиранной одежды. Эвтида уже поднялась с колен, вода стекала с подбородка. Она инстинктивно отступила на шаг, прижимая к груди мокрый подол. Он увидел её и оскалился: — Эй, девка… одна в лесу? Дядя тебя согреет. В голосе не было вопроса, только жадность. Она сделала ещё шаг назад, спина упёрлась в ствол берёзы. Пальцы сами нащупали рукоять кинжала под плащом. — Возьми, — сказала она тихо, почти шёпотом, и вытащила клинок из под подола. Рубин на рукояти тускло блеснул в сером свете. — Это из дворца в столице, золото в камне. Возьми и иди своей дорогой. Она протянула кинжал рукоятью вперёд, надеясь, что жадность окажется сильнее похоти. Он посмотрел на рубин, потом на неё. Усмехнулся шире. — Думаешь, я за побрякушку отпущу такое мясо? Он шагнул ближе. Эвтида попыталась оттолкнуть его ладонью, но он перехватил запястье, вывернул, и кинжал выпал в траву. Второй рукой схватил её за горло и толкнул вниз. Мир перевернулся. Спиной она ударилась о землю, воздух выбило из лёгких. Он навалился сверху всем весом, коленом раздвигая ей ноги, воняя потом и вином прямо в лицо. Она не кричала, ждать помощи было неоткуда. Пальцы её шарили по земле в поисках чего угодно и нашли рукоять. Кинжал лежал рядом — она даже не помнила, как он оказался так близко. Он уже тянул её юбку вверх, хрипя что-то грязное. Эвтида вонзила клинок не целясь — просто туда, где было мягко и близко. Лезвие вошло ему в бок под рёбра до самой рукояти. Он замер, глаза расширились, а рот открылся, но вместо слов вырвался только влажный хрип. Горячая кровь хлынула ей на живот и бёдра. Эвтида выдернула кинжал и ударила ещё раз. И ещё. Пока он не обмяк и не рухнул набок, придавив её своим весом. Она лежала под ним несколько долгих секунд, задыхаясь. Потом с ужасом осознала, что всё ещё сжимает рукоять окровавленного клинка. С криком, который наконец вырвался из горла, она вытолкнула тело с себя, отползла в сторону и забилась в истерику. Руки тряслись так, что зубы стучали. Она швырнула кинжал в кусты, будто он обжёг ей ладонь. — Не хотела… Не хотела… Прости… Прости… Потом всё-таки заставила себя встать. Опустилась рядом и начала тереть руки о мох, но кровь наёмника не уходила — въелась под ногти, в линии ладони. — Эйрик, — прошептала она. — Эйрик, Лианна. Элисара. Отец… Король Тормунд… Имена. Чтобы не забыть лиц. Она тёрла руки до тех пор, пока мох не стал красным, а сама она не начала трястись в беззвучных рыданиях. Подошла к трупу на негнущихся ногах. Не глядя в лицо, вывернула его поясную сумку. Там был кусок сыра в тряпице, фляга с водой и половина чёрствой лепёшки. Она забрала всё. Потом нашла свой кинжал в траве, вытерла о его же рубаху и сунула за пояс, не глядя на лезвие. И, не оглядываясь, пошла прочь.

***

К вечеру пошёл мелкий, нудный дождь, будто само небо решило вымыть из Эвтиды остатки лесной грязи. Она вышла к деревне, когда уже темнело: двенадцать покосившихся домов, крытых мхом и соломой, два сарая, один колодец и таверна с вывеской «У Красной Лисы», на которой лиса давно выцвела до серого пятна. Улица была пустая. Только куры шныряли под заборами да где-то лаяла собака, но быстро заткнулась, почуяв чужака. Эвтида остановилась у крыльца таверны, опустила капюшон. В руках — узелок с травами, что она насобирала на своём пути. Дверь таверны скрипнула и на порог вышла толстая женщина лет пятидесяти, в переднике, заляпанном мукой и пивом. Руки в боки, взгляд прищуренный. — Ну и кто ж ты такая, девка? — прогундосила она низким, прокуренным голосом. — Заблудилась, али в бегах? — Знахарка я, — ответила Эвтида спокойно, не поднимая глаз выше пояса женщины. — Эва меня зовут. Иду с юга. Травы собираю, людей лечу. За ночлег и кусок хлеба — могу кому помочь. Женщина хмыкнула, окинула её с ног до головы. — Эва, значит? Худая, как осенняя мышь, а глаза — во какие зелёные, прям как у ведьмы из сказки. Ладно, проходи, не стой столбом. У нас чужих не любят, а голодных — жалко. Она отступила в сторону, махнула рукой. — Меня тут все тёткой Марлой кличут. Хозяйка я здесь. Заходи, а то дождь тебе кости вымоет насквозь. Внутри было тепло, пахло дымом, кислой капустой и алкоголем. Два мужика у стойки замолчали, когда Эвтида вошла, но Марла рявкнула: — Чего уставились, кроты? Девка честная, знахарка! Вина ей налейте, а то рты раззявили, как на ярмарке. Эвтида прошла к очагу, протянула озябшие руки к огню. Марла тем временем уже гремела горшками. — Садись вот сюда, на лавку. Сейчас я тебе похлёбки налью, а то у тебя щёки впалые, прям как у мертвяка. И платье-то на тебе — одно название, что платье. Всё в дырах, в грязи. Тьфу! Она поставила перед Эвтидой миску с густой похлёбкой — картошка, капуста, кусок сала плавал сверху. — Ешь давай, не стесняйся. А потом пойдёшь в баню, я там печку уже затопила. Вода горячая, мыло есть. И платье тебе найду — у меня покойная дочка была примерно твоего роста, царствие ей небесное. А то ходишь, как пугало огородное. Эвтида подняла глаза. Голос у неё был тихий, но твёрдый: — Спасибо, Марла. Я отработаю. У кого-нибудь зубы болят, или живот, или раны старые — позови, вылечу. Марла махнула рукой: — Да ладно тебе, потом сочтёмся. У нас тут старик Гуннар ногу ломал, да та плохо срослась, хромает, бедняга. А бабка Лада глаза застит — катаракта, поди. Посмотришь их завтра, а нынче — ешь и мойся. Она уже тащила из сундука чистое платье — тёмно-синее, простое, но целое, с длинными рукавами. — Вот, примерь. И бельё свежее. А то воняешь, прости господи, как лесной зверь. Эвтида впервые за месяц улыбнулась, едва заметно, уголком губ. — Спасибо, — повторила она, и в этот раз голос дрогнул. Марла только хмыкнула и отвернулась, чтобы не видеть, как у девки глаза на мокром месте. — Ешь давай, — буркнула она. — А то худющая вся, кости да кожа. Куда ж такую в люди-то пускать… И пока Эвтида ела горячую похлёбку, впервые за долгое время чувствуя себя не добычей, а человеком, тётка Марла всё ворчала себе под нос, перебирая чистые полотенца и приговаривая: — Ну и дела… Ну и времена… Молодая девка и одна по лесам шастает… Ночь была глухой, только дождь стучал по соломенной крыше да в печи потрескивали угли. Эвтида спала чутко, как зверь, на узкой лавке за занавеской, когда дверь в таверну хлопнула так, что задрожали стены. — Тётка Марла! Марла, проснись, ради богов! Голос молодой, надломленный. Эвтида уже стояла в одной рубахе, босая, волосы растрёпаны. В зал ввалился парень лет тридцати, весь мокрый, с ребёнком на руках. Мальчишка лет пяти-шести висел у него без сознания, кожа горячая, как раскалённое железо, губы посинели. — Эйнар, что стряслось? — Марла выскочила в ночной сорочке, с растрёпанной косой. — Торбен… сын мой… с вечера горел, а сейчас уже и не дышит почти! Знахарка где? Говорили, знахарка приехала! Эвтида уже была рядом. — Дай сюда, — сказала она спокойно, хотя внутри всё сжалось. — На стол его. Парень, Эйнар, положил мальчика на широкий дубовый стол. Эвтида коснулась лба: жар страшный, дыхание хриплое, прерывистое. Глаза под веками бегают, как у человека в кошмаре. Она знала этот жар. — Корень белой ивы, — быстро распорядилась она. — И холодную воду. Много. Марла, тряпки чистые есть? — Есть, есть, сейчас! — тётка уже металась по кухне. Эвтида расстегнула рубаху мальчишки, обнажила грудь. Кожа вся в красных пятнах — лихорадка пошла сыпью. Горло воспалённое, язык обложен белым. — Не корь, — прошептала она себе под нос. — Огневица. Если не сбить жар за час — сгорит. Она вспомнила Ливия. Молодого лекаря Ливия с блестящими волосами и добрыми руками. Он учил её, когда ей было четырнадцать: «Принцесса, если когда-нибудь жар высокий поднимется — обтирай холодной водой и давай отвар коры ивы каждые полчаса. И молись, девочка моя, молись». Он хотел вывести её из дворца той ночью. Когда первые крики раздались в коридорах, Ливий ворвался в её покои с плащом и мешком трав. — Сейчас, моя девочка, сейчас, по потайному ходу, я всё приготовил… Но его схватили прямо в дверях. Один из пепельных рыцарей вонзил меч ему в живот, медленно, чтобы он успел увидеть, как Эвтида убегает одна. Она тогда выскочила в коридор, крича: «Ливий! Ливий!» — и побежала в тронный зал, надеясь, что отец ещё жив, что кто-то поможет… А там уже были трупы. И мать на коленях. Эвтида тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время. Она уже растирала мальчишку холодной водой, заставляла Марлу вливать в него отвар ивы по чайной ложке. Пальцы её двигались быстро, точно — годы наблюдений за Ливием не прошли даром. Через час жар начал спадать, кожа перестала быть пылающей. Торбен открыл глаза — мутные, но живые — и заплакал тонко, по-детски. Эйнар упал на колени прямо на пол, обнял ноги Эвтиды. — Спасибо… спасибо тебе… я думал, всё… Эвтида отстранилась мягко, но твёрдо. — Он выживет. До утра давайте отвар каждые два часа. И не укутывайте — пусть тело дышит. Марла смотрела на неё во все глаза. — Да ты ж не просто знахарка, девка… ты чудо сотворила. Откуда ж ты такая взялась? Эвтида отвернулась к очагу, чтобы не видели её лица. — Училась у хорошего лекаря, — сказала глухо. — Давно. Он погиб. И больше ни слова. А в голове голос Ливия, тёплый, как летний ветер: «И помни: лечить — значит не дать огню сжечь всё живое. Даже если этот огонь — внутри тебя самой».

***

Вечер в «Красной Лисе» гудел, как потревоженный улей. Мужики пили тёмный эль, голоса становились громче, страхи выплёскивались наружу. — …а в Трёх Ручьях, говорят, всю деревню спалили дотла, — шептал кузнец Хрод, пригибаясь к кружке. — Только потому, что старуха одна сказала, будто видела девку с зелёными глазами. Приехали серые, спросили: «Кто укрывает драконье отродье?» — молчали все. Ну и сожгли. С живыми людьми внутри. — Тише ты, — шикнула Марла, но сама крестилась под передником. Эвтида сидела в углу, спиной к стене, с кружкой травяного настоя. Лицо опущено, но уши настороже. В дальнем углу, у самого выхода, сидел он. Высокий. Очень высокий, даже сидя. Белые волосы, а кожа такая бледная, что в свете ламп казалась почти прозрачной. Глаза — красноватые, как у кролика-альбиноса. На нём был чёрный плащ, выцветший до серого, и латные перчатки, снятые и брошенные рядом. На тыльной стороне правой ладони — клеймо: пепельный клинок, но перевёрнутый остриём вниз. Метка изгнания из Ордена Серого Пламени. Такие не выживают долго. Он проигрывал в кости уже третий раз подряд. Ставил медяки, проигрывал, не моргнув. Рядом — пустая кружка и клинок в ножнах на поясе. Эвтида поднялась. Прошла через зал, чувствуя на себе взгляды. Села напротив него без приглашения. Он даже не поднял глаз, только пальцы замерли над костями. — Мне нужен проводник в северные ущелья, — сказала она тихо. — Хочу собрать сарфийский мох. Тогда он посмотрел. Глаза пустые, как выжженные пепелища. — Зачем тебе мох, девка? — голос низкий, хриплый, будто горло когда-то обожгли дымом. — Там одни камни и смерть. Эвтида развязала маленький кожаный мешочек на поясе и высыпала на стол содержимое. Золотые. Семь монет, старой чеканки, с профилем её деда. Она собирала их больше месяца: с трупов, из разграбленных домов, из тайников беженцев. — Сыну моей хозяйки не больше лунного цикла осталось, — солгала она ровно. — Лёгкие горят. Сарфийский мох — единственное, что может его спасти. У меня есть золото. Тишина. Он взял одну монету, поднёс к свету. Герб дракона. Глаза его сузились. Потом перевёл взгляд на её руки — тонкие, но мозолистые, с белыми шрамами от ножа и огня. Не крестьянские. И не купеческие. — Кто ты такая? — спросил он почти шёпотом. — Знахарка. Эвой звать. Он долго молчал. Потом положил монету обратно и сгрёб две в ладонь. — Два золотых вперёд, — сказал он. — Остальное — когда вернёмся. И никаких вопросов. Ни тебе ко мне, ни мне к тебе. Эвтида кивнула. — Договорились. Он поднялся — выше, чем она думала. На груди под плащом был старый выгоревший знак Ордена, выдранный наполовину, будто ножом вырезали. — Завтра на рассвете у колодца, — сказал он, уже поворачиваясь к двери. — Имя моё — Амен. Дверь хлопнула, и холодный сквозняк пронёсся по залу, задувая две свечи. Тишина стояла такая, что слышно было, как пиво капает со стола. Марла подошла, вытирая руки о передник, голос её впервые за весь вечер был почти шёпотом: — Ой, девка… Это ж Амен-изгнанник. Тот самый. Которого сам Великий Магистр клеймил и в огонь бросал. Говорят, он полчаса в пламени стоял и не кричал. А потом выбрался… и убил троих, прежде чем исчезнуть. Она перекрестилась. — С таким связываться — что с чёрным драконом за хвост дёргать. Его уж год как выгнали. Эвтида смотрела на пустое место напротив. На столе ещё лежала одна монета — он не взял лишнего. Она медленно сгребла её в ладонь. Металл был тёплым от его пальцев. — Уверена, — сказала она тихо, но так, что Марла услышала. И впервые за месяц в груди шевельнулось что-то похожее не на страх и не на ненависть, а на предчувствие.

***

Рассвет был серый, холодный, с привкусом железа в воздухе. Туман стелился над крышами Кровавого Ручья, цеплялся за солому, будто не хотел отпускать деревню в новый день. Эвтида стояла у колодца, в тёплом плаще, который дала Марла, с заплечным мешком и посохом из ясеня. Волосы заплетены в тугую косу, чтобы не лезли в лицо. Амен подошёл без звука. На нём был тот же чёрный плащ, но теперь под ним — кожаная куртка, старые латы на плечах и меч за спиной. Лицо скрыто капюшоном, только белая прядь выбивалась на лоб. Он молча кивнул — пора. Они вышли за околицу по размокшей дороге. Собаки не лаяли: знали его. У последнего забора Эвтида всё-таки остановилась. Деревня просыпалась: тонкие струйки дыма поднимались из труб, растворяясь в тумане. Где-то прокричал петух — хрипло, уверенно. Пахло свежеиспечённым хлебом, мокрой землёй и дымом от очагов. Из открытого окна таверны донёсся голос Марлы: она уже ругалась на кого-то с утра пораньше. Месяц назад она бы заплакала. Сейчас — только сжала кулаки под плащом. Если она вернётся сюда, то только с огнём за спиной и пеплом вместо сердца. Амен ждал в десяти шагах впереди, не оглядываясь. Он знал, что оглядываться нельзя. Эвтида сделала глубокий вдох. Вкус дыма, хлеба и утренней росы лёг на язык — и тут же превратился в пепел. Она не оглянулась больше. Пепел на губах был горче слёз.