Тайна созвездий Амита Таккара

      Песок в часах сыпался беззвучно. Крупинки падали одна за другой — так быстро, и одновременно так ужасно ме-едленно.       Грогу сидел на краю большого стола, с противоположной стороны от часов, болтая ногами в воздухе.       Сначала он просто ждал. Смотрел на песок, потом на дверь, потом снова на песок.       А потом стало скучно.       Он спрыгнул. Звук был мягкий — под ногами он ощутил ковёр.       Подошёл к книжному шкафу над главным столом, потянул за толстую книгу с блестящей застёжкой — та оказалась фальшивкой: звонко лязгнула и осталась на месте.       Грогу поморщился. Посмотрел на кресло у камина. Подошёл ближе. Залез. Посидел. Слишком большое. Соскользнул.       Он перемещался по кабинету, прыгая с одной поверхности на другую, тыча пальцем в разное — шкатулки, флакончики, висящие на стенах карты, похожие на ту, что Гермиона давала отцу. С удивлением обнаружил, что одна из них слегка шевелится, как будто дышит. Он ткнул в неё пальцем — карта замерла, немного сжалась и притихла.       Он обернулся на дверь. Потом на часы: песок всё сыпался.       Сделал кружок по комнате. Зашёл за ширму. Проверил, нет ли там еды (нет). Вернулся. Насупился. Руки спрятал в рукава своей распашонки. Уши опустил.       — «Эй, мелкий!» — вспоминал он с обидой, бормоча себе под нос, передразнивая голос отца. — «Нам с Гермионой нужно решить кое-что важное, а ты посидишь тут».       Его новый голос — настоящий, не тот, что в мыслях — был писклявым. Своим же ушам показался чужим.       Он с чувством пнул какую-то странную книгу на краю стола. Та была слегка приоткрыта, из неё сочился противный густой дымок и уходил куда-то в щель между стеной и полом.       Маленький, но твёрдый нос ботинка глухо ударился о корешок, и книга с грохотом полетела на пол, приземлившись на желтоватые страницы. Оттуда тут же полились чернила.       Грогу испугался, что его наругают за это, и быстро пробормотал:       — Экскуро! — взмахнув рукой. Но чернила не остановились — наоборот, стремительнее начали расползаться по пушистому светлому ковру.       Он судорожно зажал уши.       Пятно на ковре разрасталось, как болезнь — жирное, буроватое, мерзкое. Символы на развороченной странице пульсировали, будто бы буквы пытались выпрыгнуть из неё. Он замер. А потом…       Сняв руки с ушей, он метнулся к пятну, растёр его ладонями по ковру. Только хуже сделал! Взмахнул рукой:       — Экскуро!       Ноль реакции.       — Эк-СКУРО!       Ковёр хлюпнул. Чернила ушли глубже.       Он зло пнул книгу ещё раз! Она перевернулась, раскрылась полностью. Из переплёта повалил густой дым. Чернила потекли вверх, чёрным дымом стелясь посюду — по шкафу, по ножкам стола, по креслу. Они впитывались в дерево, в ткань, во всё, к чему прикасались. Всё начинало тускнеть, словно кто-то высасывал из предметов краску.       Тонкие линии скользили по полу — к стене. К первой пустой раме. Он заметил движение где-то внутри одной из рам, но оно тут же пропало.       Грогу попятился. Посмотрел на собственные руки: по ним тоже медленно расползался мазут.       Не было боли или каких-то других ощущений, только липкая вязкая жижа растекалась по рукам, стремилась к шее. Малыш запаниковал. Попытался вытереть чернила о свою одежду — испачкал и её. Снова взмахнул рукой, памятуя, что сила заклинания зависит от намерения волшебника и прокричал, что было мочи:       — ЭК-СКУ-У-У-РО-О!       И запищал от боли — резкой, будто бы прямо в кость ударило. Рука горела.       Грогу отшатнулся и упал на пол, попятился к стене. Мазут на коже пузырился, не причиняя вреда, но лип — цепко, жадно, как будто хотел залезть под кожу. И вдруг он снова заметил на одной из рам какое-то движение. Кто-то мелькнул и тут же скрылся. Затем ещё раз — вспыхнув на соседнем портрете. Ещё на одном. И ещё.       Он скакал. Перепрыгивал. Убегал. От чернил и от ползущего вместе с ними зловещего дыма.       Это нечто из книги тянулось следом — быстро, вязко, волоча по краю рамы остатки краски. Пейзажи рушились. Волшебство гасло.       — Кто здесь? — закричал он на картины, боясь и чувствуя себя дураком.       Ответа не последовало. Только очередное резкое движение, тень. Потом — ещё, и вдруг… На одной из рам, чуть левее камина, он задержался, оторвавшись от дыма. Обернулся.       — Грогу! — нервно обратился к нему нарисованный бородатый мужчина, чем-то похожий на Чарльза Элмора. Дым почти схватил его за край мантии. — Закрой дневник! Скорее, закрой его!       Грогу оглянулся.       Грязная книга всё также лежала на полу, распахнутая. Страницы уже полностью напитались чернильной тьмой.       Он бросился к ней, чуть не споткнувшись о край ковра, и с силой захлопнул переплёт.       Мир замер.       Мазут на его коже отступил. Скатился вниз. Втянулся в пол, полез из всех щелей, всасываясь назад в почерневшие страницы. Дым в рамах разорвался и рассыпался чернильной пылью. Тьма покинула портреты, ныне пустые, мёртвые.       Кроме одного.       Он был теперь в раме над креслом. Стоял, отряхиваясь, поджав бороду. Словно бы только что не был на волоске от смерти или чего похуже. Очки съехали на кончик носа.       — Блестяще, — выдохнул он. — Быстро сориентировались. Это обнадёживает.       Грогу застыл. Потом хрипло спросил:       — Это… это я сделал? — опасливо поджал уши.       — Нет, — сказал нарисованный старик. — Это вы исправили, юноша.       Он поправил очки, пристально взглянул вниз, а затем начал, как ни в чём ни бывало:       — Это был дневник. Очень старый. Он принадлежал волшебнице, могущественной. Её намерения были… достойными. Но методы — сомнительными. Она собирала чужую боль. Забирала её, чтобы облегчить страдания студентов. А потом накопила её так много, что пришлось заключить в специальный резервуар.       Грогу дышал тяжело. Ковёр был спасён, но руки всё ещё дрожали.       — Сейчас этот дневник снова творит свою грязную магию, — тихо добавил мужчина с портрета. — Потому что кое-кто… очень тёмный… завладел им. Тот, в чьей душе уже очень давно не осталось места для света.       Грогу завёл теперь уже чистые ладони за спину, пряча дрожь. Потом поднял голову.       — А Гермиона знает? — пугливо, но с надеждой спросил он первое, что пришло ему в голову.       — Её предупредят. Те, кому я доверяю, — ответил Дамблдор и кивнул, будто бы знал, что этот вопрос будет.       — Я тоже могу помочь! — обиженно сказал Грогу. — Но… — Он посмотрел на дверь и с чувством топнул ногой. — Меня заперли!       — Знаете, юноша… — он причмокнул губами. — С дверьми всё вовсе не так однозначно, как обычно думают люди.       Он подошёл ближе, к самому краю рамы, сцепив пальцы за спиной и наклонившись в сторону Грогу.       — Ты встречал привидения? — вкрадчиво спросил он.       Грогу кивнул:       — Сэра Николаса.       — Хорошо. Тогда, может быть, ты заметил, что призраки не просят разрешения. Они просто… проходят.       Он многозначительно помолчал, а спустя пару мгновений продолжил:       — Я расскажу тебе историю этой планеты, Грогу. Печальную, но правдивую: когда-то давным давно домовые эльфы были существами куда более могущественными, чем сейчас, — начал старик, глядя из рамы. — Они были добры. Покладисты. Честны настолько, что их слово считалось магическим. Они не стремились к власти. Только к покою.       Он вздохнул. Легко, но как будто с тяжестью внутри:       — А потом… пришли беды: засухи, вымирание лесов, исчезновение магических источников и, наконец, буря. Эльфы остались без земли, без крова. Гоблины — тоже. И тогда люди предложили существам приют, работу и условия: служить до тех пор, пока они не заработают хотя бы на одежду.       Он сделал паузу. В глазах было что-то печальное.       — Только вот беды эти, как ты уже наверняка понял, были неслучайны. Они были насланы. Люди хотели получить не союзников, равных себе, а слуг. Эльфы поверили волшебникам, гоблины — нет. Они знали, догадывались, чувствовали ложь. Потому с тех пор между нашими народами войны: скрытые, открытые, магические и политические. Красной нитью они шьют всю нашу магическую историю. И в центре — правда, которую никто из людей не хочет признавать.       Он помолчал немного. Дал Грогу обдумать сказанное.       — Домовики же со временем научились входить в Завесу — тонкий мир, прослойку между живыми и мёртвыми — когда стали невидимыми для тех, кому служили, — тихо продолжил он. — Завеса — их защита. Их сила. Их способ оставаться собой, даже если от них требуют быть тенью.       Он склонил голову:       — И ты уже владеешь этим знанием, Грогу. — старик не спрашивал, утверждал. — Ты бывал там: когда прятался, когда боялся, когда хотел стать незаметным… по-настоящему.       Мужчина с портрета сделал паузу.       — Тебе не нужно учиться входить в Завесу. Для тебя это так же естественно, как ходить. Или дышать. Также естественно, как для призрака или домовика. Я прав?       Грогу молчал.       Глаза чуть расширились, блеснули пониманием.       Он не кивал сразу — просто смотрел на портрет странного старика. Ему хотелось верить, доверять. И он поверил. А потом… кивнул.       — Хорошо, — сказал нарисованный седовласый мужчина и улыбнулся почти по-настоящему.       — Тогда рекомендую тебе взять с собой… вон ту шляпу.       Он кивнул в сторону старой поношенной шляпы. Затрёпанной, с заломами и замусоленными краями. Её не хотелось брать в руки и Грогу чуть недовольно скривился, но возражать старику не стал. Почему-то просто… Не посмел.       — Она знает дорогу, — добавил старец напоследок, когда его фигура в раме стала понемногу тускнеть.       Грогу медленно подошёл к нужной полке.       Шляпа лежала там всё также, как и пять и десять минут назад. Казалось, что целую вечность. Или даже несколько вечностей. Пыльная. Сморщенная. Со странным запахом старости и затхлости. Он уставился на неё, нахмурившись. Подозрительно, с сомнением. Потом аккуратно взял в руки: мягкая, холодная, неприятная.       — Фу, — пробормотал он про себя. — Она что… мокрая?       Проверил подкладку — нет, совершенно сухая. Просто ощущалась так — как чужая потная ладонь.       Он подержал её немного перед собой, потом всё же зажмурился и надел. Она чуть сползла на глаза. Поля почти полностью закрыли уши и слегка надавили на них. Села криво. Совсем не понравилось.       Он обречённо сделал глубокий вдох, настраиваясь:       Как дышать, — вспомнил он.       Как ходить.       Всё вокруг привычно стало тоньше. Воздух — чуть плотнее, цвета — чуть бледнее. Комната не изменилась, но казалась далёкой, как будто Грогу смотрел на неё сквозь вуаль.       Он посмотрел на дверь. Подошёл. Медленно. Тянул время. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, почесал за ухом, затем ногу, потом под лопаткой. Кожа ужасно зудела. Ни с того ни с сего дыхание сбилось, он вдруг запаниковал и его резко вытолкнуло из Завесы.       Он пролетел вперёд и больно припечатался лбом прямо в треклятую входную дверь! Шляпа смягчила удар, но менее обидно от этого не стало.       — Ну тебя! — закричал он и взмахнул рукой. — Редукто!       Небольшая взрывная волна прокатилась по комнате, раскидав какие-то баночки и книги на полке рядом с дверью, которой… Было совершено всё равно на его заклинание!       Грогу недовольно сложил руки на груди, поправил шляпу, успокоил дыхание и медленно вошёл в Завесу. Зажмурил глаза и с разбега понёсся вперёд, а когда открыл их — был уже на винтовой лестнице, в коридоре замка.